АОТ. Раскаленные желания и плененные сердца

Эрвин Смит

  Ты стояла у карты. Пальцы почти не касались поверхности, но линии маршрутов и штриховка возможных позиций противника будто обжигали. Ночь была тихой, чересчур тихой, и каждый шорох в штабе заставлял сердце сжиматься. Завтра — решающий марш. И может быть... последний.   — Ты не спишь? — его голос прозвучал мягко, чуть охрипло, как если бы он давно наблюдал за тобой, но только сейчас решился подать голос.   Ты обернулась. Эрвин стоял в проеме, плечи прямые, взгляд — сосредоточенный, но в нем уже не было военной отстраненности. Он смотрел на тебя как мужчина, а не как командир.   — Не могу, — ты попыталась улыбнуться, но получилось неуверенно. — Как можно спать, когда...   — …когда есть вероятность, что это будет последний рассвет, который мы встретим? — закончил он и медленно вошел в комнату. Дверь за ним закрылась глухо. — Я понимаю. Мне тоже трудно.   Ты вернулась к карте, стараясь отвлечься. Но его присутствие мешало сосредоточиться. Не угрожающее, нет. Просто слишком живое, слишком значительное. Его шаги были почти бесшумны, и вдруг он оказался рядом. Близко. Его тень легла на твое плечо.   — Ты думаешь, у нас есть шанс? — спросила ты почти шепотом. — Или это просто красивая иллюзия?   Эрвин молчал, но ты услышала его медленный вдох.   — Я думаю, что у человечества всегда есть шанс, пока в мире находятся такие, как ты, — его голос стал ниже, почти интимным. — Те, кто не сдаются. Кто боится, но идет вперед.   Ты резко повернулась, и ваши взгляды встретились. Его лицо было совсем близко. Свет лампы отбрасывал на него тени, делая черты более резкими. Он казался почти нереальным, как статуя, ожившая только для того, чтобы быть с тобой.   — Почему ты... — начала ты, но он прервал.   — Потому что это может быть последняя ночь, когда я могу сказать тебе правду. — Он подошел еще ближе, теперь между вами не было и сантиметра. — Я все это время... чувствовал. Тянуло. Каждый раз, когда ты входила в зал, когда поднимала глаза на меня — я чувствовал, как что-то внутри меня, столь давно похороненное, начинает жить.   Ты застыла, сердце бешено билось в груди.   — Эрвин...   Он поднял руку и аккуратно коснулся твоего лица. Его ладонь была теплой, крепкой, но осторожной, как будто он боялся разрушить что-то хрупкое в тебе.   — Я предал слишком многое ради мечты. Жертвовал людьми, дружбой, своей душой. Но если бы у меня был шанс... хоть один шанс выбрать, кого спасти не ради победы, а ради сердца… — он посмотрел прямо в твои глаза, и ты впервые увидела его без маски лидера — усталого, уязвимого, настоящего. — Я бы выбрал тебя.   Молчание. Слишком многое хотелось сказать, но слова казались мелкими рядом с его признанием.   — Я боюсь, — выдавила ты, наконец. — Боюсь поверить. А вдруг это просто потому, что мы можем умереть завтра?   Он медленно опустил голову, лоб коснулся твоего.   — Тогда я предпочел бы умереть с этим чувством на сердце, чем уйти, не позволив себе быть настоящим. Хоть на мгновение.   Ты коснулась его груди. Сердце билось — мощно, решительно. И в этот момент ты поняла: за его тяжелой броней командира всегда скрывался человек, способный любить.   И ты — тот человек, кому он открыл эту часть себя.  

Леви Аккерман

  Ночь была ветреной. Ты сидела на крыше казармы, свесив ноги вниз, пальцы цеплялись за холодный край камня. Ниже растелались огни укреплений, отдаленно слышались голоса — кто-то смеялся у костра, кто-то точил мечи. Все как всегда, но внутри у тебя скреблась тяжесть, которая не отпускала.   Ты услышала, как кто-то поднялся по лестнице. Шаги легкие, но твердые. Привычка отличать людей по походке сослужила тебе добрую службу — ты узнала его сразу.   — Ты опять здесь, — сказал Леви, не приближаясь. Он стоял, скрестив руки на груди, чуть в стороне, в тени. — Простудишься к чертовой матери.   — Не страшно, — ты не обернулась. — Вряд ли простуда — самая большая угроза в нашей жизни.   Молчание. Твое сердце вдруг сжалось. Он все еще здесь. Не ушел. Что-то держит его.   — Почему ты пришел?   — Потому что ты не спускаешься третью ночь подряд, — его голос был сух, почти раздраженный. — А я... Я начинаю замечать такие вещи. Против воли.   Ты повернула голову. Луна осветила его лицо — холодное, каменное, но в глазах что-то дрожало. Не злость. Не раздражение. Что-то, от чего он, возможно, сам устал.   — Ты следишь за мной?   — Нет, — он сел рядом. Не глядя на тебя. Просто рядом. — Я просто... не могу не замечать. Когда тебя нет, это чувствуется. Становится тише. Становится хуже.   Ты медленно втянула воздух. И выдохнула. Он редко говорил лишнее. А если говорил — это значило много.   — Я думала, ты хочешь, чтобы я держалась подальше. Ты всегда такой… — ты искала слово, — замкнутый.   — Я не хочу, чтобы ты уходила, — его голос прозвучал глухо. — Я просто не знаю, как не отталкивать.   Ты повернулась к нему. Он сидел, глядя вперед, будто боялся встретиться с тобой глазами. Но губы были напряжены, а пальцы сжаты в кулаки. Он боролся. Против себя.   — Слишком много потеряно, — сказал он. — Я не могу дать тебе светлое, чистое. Я могу дать только тишину. Боль. Молчание. Иногда — защиту. Но даже это не гарантия. Все, чего я касался, умирало. А ты... ты живая. Ты тянешься к свету, даже не замечая.   Ты потянулась и осторожно взяла его за руку. Он вздрогнул. Хотел отдернуть — но не смог. Остался. Его ладонь была теплой, шершавой, но в ней было что-то... неуклюжее, уязвимое.   — Я не прошу светлого. Я прошу настоящего, — ты сжала его пальцы. — Тебя.   Он медленно повернулся. Его взгляд, наконец, встретился с твоим. Такой тихий, но такой наполненный: усталостью, надеждой, страхом.   — Это и есть признание, — сказал он. — Не жди цветов. Не будет длинных речей. Но если ты останешься... Если ты посмотришь на меня вот так и завтра — это и будет значить больше, чем все слова.   Ты кивнула. Не нужно было говорить вслух, что ты останешься. Он уже понял.   Леви сделал то, чего ты никогда не ожидала. Он медленно потянулся к тебе и коснулся губами твоего лба. Очень мягко. Почти священно.   — Привыкай, — шепнул он. — Я теперь рядом.  

Райнер Браун

  Ты сидела на краю поля, где кончалась стена, и начиналось дикое, тихое пространство — трава шелестела под ветром, небо наливалось предзакатным огнем. Воздух пах пеплом и пылью — вы только что вернулись с задания, которое стоило слишком многого.   Он нашел тебя, как всегда, без слов. Просто появился за спиной, тяжелый шаг, тень, легкое напряжение. Ты не обернулась — уже знала, кто это.   — Я думал, ты захочешь быть одна, — сказал он. Голос хрипел. Он говорил тихо, но ты знала — за этой сдержанностью что-то клокочет.   — А ты? — Ты не поворачивалась. — Хочешь быть один?   Молчание.   — Я устал от одиночества, — произнес он, наконец. — Оно ест. Медленно. Почти нежно. Но ест.   Ты закрыла глаза. Ветер тянул волосы, кожа щипала от тонкой царапины на шее, но больше всего болело внутри.   — Сколько мы еще можем терять, Райнер? — прошептала ты. — Сколько?   Он не ответил. Ты услышала, как он тяжело опустился на колени позади. Его дыхание было громким, будто он только что преодолел целую стену.   — Я хотел бы сказать тебе правду, — начал он, и голос сорвался. — Все. О себе. О том, кто я есть. Но я боюсь, что ты больше никогда не посмотришь на меня так, как сейчас.   Ты медленно обернулась. Его лицо было искажено болью. Не физической — душевной. Такой, что не отпускает даже во сне. Такой, от которой уходят, если могут.   — Скажи, — ты смотрела прямо на него. — Я не боюсь.   Он покачал головой, горько усмехнувшись.   — Я боюсь за тебя. Потому что ты не заслуживаешь человека вроде меня. Сломанного. Продавшего душу за долг. Я столько раз думал, что просто должен исчезнуть. Раствориться. Чтобы не навредить тем, кого люблю.   Ты замерла. Эти слова — «тем, кого люблю» — будто выстрелили.   — Райнер…   Он опустил голову, кулаки уперлись в землю. Кажется, он сдерживал себя, чтобы не разбить ее.   — Я не имею права на тебя, — продолжал он, глухо. — Но когда ты смеешься — я живу. Когда ты рядом — я чувствую себя кем-то… настоящим. Без маски. Без роли. Просто мужчиной. А не монстром.   Ты поднялась и подошла к нему. Опустилась рядом. Осторожно дотронулась до его руки. Он вздрогнул, будто от удара.   — Посмотри на меня, — сказала ты мягко.   Он поднял голову. И ты увидела — он плачет. Без звука. Слезы текли по его лицу, и он даже не пытался их остановить.   — Ты не монстр, Райнер. Ты — человек. И ты нужен мне, даже если сам в это не веришь.   — Почему? — выдохнул он. — Почему ты не боишься? Почему не отворачиваешься, как все?   — Потому что я вижу тебя, — ответила ты. — Настоящего. Испуганного, но сильного. Человека, который продолжает бороться, даже когда не верит, что заслуживает спасения. Ты — не твои ошибки. Ты — то, кем хочешь быть. И если в этом человеке есть место для меня… тогда я останусь.   Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул. А потом медленно притянул тебя к себе, обняв так, будто держит последний кусочек света в мире, где все рушится. Его руки дрожали.   — Тогда останься. — Он шептал тебе в волосы. — Пожалуйста… останься. Я не знаю, выживу ли я, но если ты рядом — у меня есть шанс.   И ты осталась.  

Эрен Йегер

  Ты нашла его за пределами лагеря — он стоял у обрыва, где камни сыпались вниз, в бурлящую темноту ущелья. Ветер рвал волосы, но он не двигался, будто его заклинило. Спина прямая, руки в карманах. Ни единого звука.   — Эрен, — позвала ты, подходя.   Он обернулся. В его взгляде горел закат — оранжево-красный, острый, как лезвие. В нем не было злости. Только боль. Глубокая, вытравливающая душу.   — Почему ты всегда находишь меня, когда мне хуже всего? — спросил он, слабо улыбнувшись. — Или… может, ты просто всегда рядом. Я начал привыкать.   Ты остановилась в шаге от него. Он выглядел так, будто держит внутри крик, готовый прорваться наружу.   — Ты ушел после совета, — тихо сказала ты. — Не сказал ни слова. Даже не посмотрел на меня.   Он усмехнулся, не весело, скорее по-злому — но не на тебя. На себя.   — А что я должен был сказать? Что снова собираюсь броситься в ад, рискуя всем, что у нас есть? Что я снова выбираю войну? Ты бы просто стояла и кивала?   Ты молчала. Потому что знала: он прав. Ты бы не остановила. Ты бы пошла за ним.   — Скажи мне, — ты посмотрела прямо ему в глаза, — зачем ты все это делаешь? На самом деле.   Он сделал шаг к тебе. Резко. Почти грубо. Выдохнул сквозь стиснутые зубы:   — Потому что я не могу позволить, чтобы тебя не стало.   Ты замерла. Он почти касался тебя — и ты чувствовала, как от него идет жар, исходящий не от тела, а от ярости, боли, страха, любви.   — Потому что, когда я думаю, что ты можешь погибнуть, — он говорил быстро, срываясь, — я теряю голову. Я ломаюсь. Я готов разорвать этот мир на части, если он хоть пальцем тебя тронет. Понимаешь? Это не геройство. Это зависимость. Я... Я не знаю, как быть, если ты исчезнешь.   Он схватил тебя за плечи. Его руки дрожали. Глаза горели.   — Я не умею любить правильно. Я все разрушаю. Но если ты попросишь — я остановлюсь. Ради тебя. Только скажи.   Ты не ответила сразу. Просто дотронулась до его лица — большого, горячего, с раной на скуле. Он не отстранился. Наоборот — будто замер.   — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — твои слова были тихими, но он слушал. — Я хочу, чтобы ты знал: я с тобой. Даже если ты станешь чудовищем. Даже если весь мир будет против. Моя рука — рядом. Всегда.   Он выдохнул — и этот выдох был похож на рыдание, которое он не позволил себе издать. А потом резко притянул тебя к себе и поцеловал.   Это был не нежный поцелуй. Это было отчаянное признание — губами, телом, всем существом. Будто он клялся тебе не словами, а каждым движением. В этом поцелуе было все: гнев, боль, страх, любовь. Все, что он не мог выразить иначе.   — Ты — моя последняя причина, — прошептал он. — Причина остаться человеком. Не дай мне ее потерять.   Ты ответила ему, крепко обнимая, зная: с этого момента ты стала для него якорем. И бурей. И спасением.  

Жан Кирштейн

  — Ты опять сидишь одна? — раздалось сзади. Голос был знаком до боли. Протяжный, чуть насмешливый, но с таким оттенком, что сразу становилось теплее.   Ты не оборачивалась — знала, кто это. Жан. Конечно. Он снова нашел тебя, как и каждый раз, когда ты убегала от шума и разговоров после миссии. Его можно было не звать — он просто появлялся.   — Не хочу слушать разговоры про "героизм" и "великие потери", — тихо сказала ты.   — А я не хочу слушать, как Конни пытается объяснить, почему он залез в чужую палатку, думая, что это его, — хмыкнул Жан и опустился рядом. — Так что, считай, мы оба спасаемся.   Вы сидели рядом, спина к спине. Сначала — молча. Потом он спросил:   — Ты боишься?   Ты подумала и честно ответила:   — Да. Иногда. Особенно, когда все кажется слишком хорошим. Будто скоро это заберут.   Он кивнул. Потом неожиданно сказал:   — Я тоже боюсь. Но не титанов. Не смерти.   Ты обернулась — он смотрел куда-то вперед, взгляд твердый, подбородок сдвинут, как будто сдерживал себя.   — Я боюсь, что однажды скажу тебе все, как есть. А ты просто... посмотришь сквозь меня. Как сквозь кого-то, кто не достоин.   Ты задержала дыхание. Он продолжал:   — Я ведь никогда не был героем. Я всегда был тем, кто хочет выжить. Кто сомневается. Кто мечтает не о славе, а просто о доме… где можно проснуться и знать, что человек, которого ты… — он запнулся, — рядом. Жив. Не ушел.   Ты развернулась к нему. Он, наконец, посмотрел тебе в глаза. В них было так много — честности, боли, страха. Ни капли притворства. Жан сбросил маску.   — Я влюбился в тебя, черт возьми. Медленно. Без разрешения. С каждым твоим взглядом, с каждым словом, с каждым разом, когда ты отстаивала то, во что веришь, даже когда все молчали. Я говорил себе: «Нет. Не время. Не место». А потом понял — никогда не будет идеального момента.   Он чуть улыбнулся. Грустно. Без привычной бравады.   — Если ты скажешь мне: «Жан, забудь об этом», — я забуду. Попробую. Но если есть хоть малейший шанс, хоть маленький… — он перевел дыхание, — я просто хочу быть рядом. Без героизма. Без пафоса. Просто… твой.   Ты медленно взяла его за руку. Он замер. Пальцы чуть дрогнули.   — А если я скажу, что ты — как раз тот, кто мне нужен? Не герой. А человек. Честный, настоящий, немного упрямый, местами невыносимый… но мой?   Он посмотрел на тебя с таким выражением, будто не поверил. Потом — будто поверил. И впервые за долгое время ты увидела, как Жан Кирштейн улыбается по-настоящему. Мягко. Тихо. С облегчением.   — Тогда, черт возьми… — он приблизился, — мне повезло гораздо больше, чем я заслуживал.   Ты не ответила — просто наклонилась вперед и коснулась его губ. Он отреагировал быстро, но не жадно — сдержанно, трепетно. Его руки обвились вокруг твоей талии, и ты почувствовала, как дрожит каждый мускул в его теле. Он боялся. Но не отступил.   — Только пообещай мне, — прошептал он в твою кожу, — если все пойдет к чертям, ты не исчезнешь. Ты дашь мне сражаться за нас.   Ты кивнула. И знала — он действительно будет сражаться. До конца.  

Армин Арлерт

  Ты нашла его в библиотеке штаба. В этот час там уже не было никого — все либо спали, либо сражались со своими мыслями в одиночестве. Армин сидел у самого окна, согнувшись над книгой, но взгляд был не на строчках. Он смотрел на луну. Свет пробивался сквозь стекло, ложился на его лицо серебряным оттенком.   Он не заметил, как ты вошла. Или сделал вид. Но когда ты приблизилась, сказал:   — Ты ведь тоже не можешь спать?   Ты молча кивнула и села напротив. В библиотеке пахло старой бумагой, чернилами… и чем-то еще. Чем-то, что ассоциировалось только с ним. Спокойствием. Домом.   — Ты читаешь или просто… прячешься? — спросила ты.   Он улыбнулся. С грустью.   — Прячусь, — признался он. — От мыслей. От того, что, возможно, завтра кто-то из нас уже не будет здесь. Или я сам.   Ты хотела что-то сказать, но он поднял глаза и добавил:   — Прячусь от себя. Потому что я слишком долго молчал.   Ты нахмурилась.   — Молчал… о чем?   Он закрыл книгу. Осторожно. Как будто боялся нарушить тишину.   — О том, что я чувствую. К тебе, — он говорил спокойно, но взгляд его дрожал. — Я все думал, что это неважно. Что у нас есть дела поважнее. Мир рушится, люди умирают… Кто я такой, чтобы желать любви?   Ты не двигалась. Даже дышала чуть тише.   — Но каждый раз, когда ты смотришь на меня… — он прикусил губу, — я забываю, что мир умирает. В этот момент есть только ты. И этого достаточно, чтобы захотеть остаться живым. Ради тебя. Ради того, чтобы увидеть еще один день, где есть ты.   Он опустил глаза, и ты увидела, как его руки дрожат. Он держался, как мог, но это было невыносимо честно. Его правда.   — Я думал: «Она заслуживает кого-то смелого. Громкого. Яркого. А я...» — он улыбнулся горько, — я просто Армин. Я читаю книги. Я сомневаюсь. Я не герой.   Ты встала, подошла и опустилась на колени рядом с ним. Положила ладонь поверх его руки. Он вздрогнул, но не убрал ее.   — Ты — самый смелый человек, которого я знаю, — сказала ты тихо. — Потому что ты всегда сражался не силой, а сердцем. Потому что ты видел красоту там, где никто больше не смотрел. Потому что ты жив, несмотря ни на что. И я хочу, чтобы ты знал: ты — именно тот, кого я выбираю.   Он смотрел на тебя с неверием. Словно не понимал, как может быть, что его тоже кто-то любит.   — Скажи еще раз, — прошептал он. — Пожалуйста.   — Я выбираю тебя, Армин Арлерт.   Он медленно наклонился вперед и коснулся твоего лба своим. Долго сидел так, с закрытыми глазами, будто впитывая момент, храня его, как сокровище.   — Тогда я больше не буду молчать, — прошептал он. — Я буду говорить тебе об этом столько, сколько ты захочешь слышать. И даже дольше.   Он поцеловал тебя в висок. Легко. Почти незаметно. Но в этом прикосновении было больше любви, чем в сотне слов.   Ты осталась с ним в библиотеке до самого рассвета. Просто сидя рядом. Просто зная: это действительно взаимно.  

Конни Спрингер 

  — Эй, ты там? — услышала ты из-за двери. Голос — знакомый, легкий, чуть охрипший.   Ты открыла. Перед тобой стоял Конни — в мятой рубашке, с кружкой в руках и странно тревожным взглядом.   — Я… э-э-э… — он почесал затылок, — я, короче, принес тебе чай. Ну, если ты… хочешь. Или если ты не хочешь, я сам выпью. Хотя это был бы неловкий момент.   Ты усмехнулась и впустила его. Он вошел неуверенно, как будто боялся, что ты передумаешь, но быстро устроился на полу у стены, вытянув ноги.   — Сегодня был тяжелый день, — сказал он, протягивая тебе кружку. — Хотя, когда у нас был легкий?   Ты села рядом. Тишина повисла между вами, как старое одеяло — теплое, знакомое.   — Знаешь… — начал он, глядя на пустую стену, — я много думал. Последнее время. Когда все рушится, люди умирают, а мы снова и снова возвращаемся в бой… это как будто какой-то замкнутый круг. Только вот… — он повернулся к тебе, — есть одна вещь, которая всегда была стабильной. Постоянной.   Ты подняла взгляд. Он смотрел на тебя. Серьезно. Без привычной шутки в уголках губ.   — Это ты.   Ты растерялась, но он продолжил, уже не отворачиваясь:   — Ты всегда была рядом. Когда было страшно, когда было смешно, когда я терялся, когда хотел сдаться. Ты сидела рядом, ничего не говоря, но мне этого хватало. Я чувствовал: я не один.   Он провел ладонью по лицу. Глубоко вздохнул.   — Я никогда не думал, что влюблюсь. Честно. Я думал, что просто… выживу, а дальше как-нибудь. А потом ты улыбнулась мне утром после операции, с такой усталостью и теплотой, и я понял — все. Капец. Это случилось.   Ты медленно взяла его за руку. Он сглотнул, но не отнял ее.   — Почему ты раньше не говорил? — спросила ты, с улыбкой, в которой было немного боли.   — Потому что я идиот. Потому что думал, что ты посмотришь на меня и скажешь: «Конни, ты мне как брат». — Он скривился. — Не хочу быть братом. Хочу быть тем, к кому ты идешь ночью, когда не можешь уснуть. Тем, с кем делишь последний кусок хлеба. Тем, кому говоришь: «Останься». Даже если весь мир горит.   Ты придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.   — Я ведь давно хотела, чтобы ты это сказал, — призналась ты. — Но ты все время шутил, прятался. А я думала — ну, значит, только друзья.   Он обнял тебя за плечи, уткнувшись носом в твои волосы.   — Никаких «только». Никаких «потом». Только сейчас. Только мы.   Вы сидели молча. И в этом молчании было все: признание, прощение, обещание.   — А знаешь, — вдруг сказал он, — если мы переживем все это, я построю тебе дом. Не замок, не особняк. Просто дом. С кухней, где будет пахнуть хлебом, и с теплым пледом, и с тобой на диване.   Ты усмехнулась.   — А ты?   — А я буду рядом. Чтобы никогда больше не было страшно.  

Зик Йегер

  Ты стояла на холме, рядом с ним. Ниже шумело поле — высокие травы колыхались на ветру, и закат окрашивал небо в медные и багряные тона. Все было почти спокойно. Почти.   Потому что рядом стоял Зик Йегер.   Он молчал, как всегда. Куртка перекинута через плечо. Очки спрятаны в кармане — он смотрел на горизонт своими настоящими глазами, не пряча их за стеклом. Это случалось редко.   — Ты снова ушел один, — сказала ты. — Без предупреждения.   Он кивнул, будто соглашался с приговором.   — Люди, которые уходят, не прощаются, — тихо сказал он. — Я просто… не хотел, чтобы ты смотрела на меня, когда я уйду.   Ты подошла ближе, почти вплотную.   — Ты думаешь, что я бы не удержала?   Он усмехнулся. Горько.   — Думаю, ты могла бы. Только я не хотел, чтобы ты это делала. Потому что если бы ты просто протянула руку — я бы остался. И все бы рухнуло.   — Зик…   — Тс-с. Дай сказать.   Он повернулся. В его взгляде было что-то, что ты не видела раньше — усталость, не от физической боли, а от жизни. От вечной игры.   — Я не должен был привязываться. Ни к тебе, ни к этим вечерам, ни к твоему голосу. Это было… глупо. Безнадежно. Ты слишком добрая. Слишком настоящая. А я…   Он опустил голову. На лбу выступили капли пота — не от жара, а от того, как трудно давались эти слова.   — Я — продукт. Программа. Механизм. Меня не учили любить. Меня учили побеждать. Умирать. Лгать.   Он поднял глаза, и голос его дрогнул:   — А потом появилась ты. И я начал… мечтать. Не о великом плане. Не о спасении мира. О тебе. Просто… проснуться рядом. Услышать, как ты смеешься. Встретить старость не на поле боя, а рядом с тобой, под пледом, с книгой в руках.   Ты подошла вплотную. Положила руку ему на грудь — сердце билось, быстро и громко, будто он только что пробежал несколько километров.   — Я боялся, — прошептал он. — Потому что в тебе — все, что я хотел, но никогда не смел просить. А теперь… уже поздно.   Ты прошептала:   — Нет, не поздно.   Он смотрел на тебя, не веря.   — Я осталась, Зик. Не потому что мне было некуда идти. А потому что ты — это тот, к кому я хочу идти. Я вижу тебя настоящего. Не звероподобного. Не гения. Человека. И я люблю его.   Он дрожал. Его ладони медленно коснулись твоих щек, будто он не верил, что ты реальна. А потом он поцеловал тебя. Медленно. С болью, с благодарностью, с признанием, которое он не мог выразить словами.   — Ты сошла с ума, — прошептал он, отрываясь от губ. — Я — все, от чего нужно бежать.   — А ты — все, к чему я шла.   Он рассмеялся. Тихо. Сломано. Счастливо. Уткнулся лбом в твое плечо, будто прятался от мира.   — Черт. Кажется, я только что захотел жить.  

Кенни Аккерман 

  Ты сидела на крыше старого склада, над которым скрипели флюгеры. Ночь была тихой — внизу спал город, редкие фонари мерцали в темноте. Ветер трепал края твоего плаща. И ты услышала:   — Неплохая точка. У тебя глаз на высоте.   Ты не испугалась. Голос был знакомый — хриплый, ленивый, с этой фирменной ухмылкой в каждой интонации.   Кенни.   Он вышел из тени, как будто появился из самой ночи. Сел рядом, вытянул ноги. Пахло табаком, порохом и чем-то совсем личным — кожей, пылью, шрамами.   — Зачем ты пришел? — спросила ты спокойно.   Он посмотрел в сторону горизонта.   — Знаешь, я не герой. И не человек, который приходит просто так. Я обычно прихожу, когда или кому-то нужно умирать, или когда мне слишком… хреново.   Ты повернулась к нему, но он не смотрел на тебя. Говорил будто в пространство.   — Я за свою жизнь много чего потерял. Много кого убил. Много раз уходил, когда надо было остаться, — он усмехнулся. — Да и остаться — у меня никогда не получалось. Слишком рваный внутри.   Молчание. Только ветер. Потом он медленно достал из кармана флягу, но не стал пить. Просто крутил ее в пальцах.   — А ты… — он замолчал, будто хотел подобрать слова. — Ты все ломаешь к чертям. Своим взглядом. Своей добротой. Тем, что не бежишь от меня, даже когда должна была. Ты сидишь рядом и не боишься. Я не понимаю, зачем.   Ты ответила просто:   — Потому что я вижу, кем ты был до того, как начал жить, как будто каждый день — последний.   Он посмотрел на тебя. Впервые. По-настоящему. В этих глазах — удивление. Уязвимость. Что-то почти детское.   — Если бы я был другим… — хрипло произнес он. — Если бы жизнь сложилась иначе. Если бы я не знал, как ломаются кости и сердца. Я бы, может, и поверил, что достоин тебя. Что могу дать тебе что-то, кроме боли.   Ты подошла ближе. Коснулась его плеча. Он напрягся, но не отстранился.   — А если я хочу именно тебя? Не героя. Не идеального. А настоящего. Уставшего. Живого.   Он прикрыл глаза. И в этой тишине что-то рухнуло. Маска. Защита. Все, чем он был.   — Черт, — он рассмеялся беззвучно, почти с тоской. — Знаешь, сколько лет мне никто не говорил этого? Никогда. Даже Ури — он дал мне смысл, но не веру в себя. А ты… — он склонился ближе, его голос стал почти шепотом, — ты дала мне чувство, что я все еще человек.   Ты взяла его за руку. Он не двигался.   — Ты можешь уйти, если хочешь. Я не буду держать. Но если останешься — я не отпущу.   Он глубоко вздохнул. Пальцы сжались вокруг твоей ладони.   — Ладно. Один чертов раз в жизни… я попробую остаться.   И вы сидели так, как будто время замирало. Над головами — звезды, под ногами — мир, который все еще пытался разорвать все светлое. Но на этой крыше ты держала за руку мужчину, который никому не позволял быть рядом.   Кроме тебя.