Десять лет

песня: snow patrol — what if this all the love you ever get? Россыпь блестящих черных волос на постельном белье, руки, сжимающие ее тонкие запястья, спинка кровати, ритмично бьющаяся об стену, тихие стоны Мацуоки. Капли пота, покрывавшие его лоб, горошинами скатывались вниз, падая на ее лицо, обычно бледное, а сейчас покрывшееся румянцем. Тяжелые веки прикрывали ее глаза, в глубине которых горело желание. Желание с примесью еще одного чувства, о котором так не хотелось знать. Он закрыл глаза. Не сбавляя темп, опустился ниже, прильнул к ее шее, тяжело дыша. Руки девушки обхватили его голову и прижали к себе. Он чувствовал, как дрожат ее разведенные в стороны ноги. Жар стремительно распространялся от паха по всему телу. Еще чуть-чуть. Только не его лицо. Последний толчок — и сдавленный стон. И он, чуть помедлив, упал на кровать спиной, рядом с ней. — Хочешь зайти? Это было всего час назад. Мацуока придерживала дверь подъезда, когда задала этот вопрос, и голос ее был чрезвычайно тих. Кажется, прошло сто лет с момента, когда он был тут в последний раз. Они поднялись, и все случилось снова. Она предложила ему выпить — он отказался, чувствуя, что снова перебрал в баре и все еще был под влиянием нескольких зря выпитых коктейлей. Она подошла ближе — он не сдвинулся с места. От нее тоже исходил легкий запах алкоголя. Когда она, приподнявшись на цыпочках, прильнула к его губам, он не стал сопротивляться. Но хотел было остановить ее, когда она переместила его ладонь со своей талии на грудь. Тогда, словно прочитав мысли, она сказала, как и прежде, что ей не нужны слова и обещания. Сейчас они лежали рядом, тяжело дыша, утомленные и нагие, в полной тишине. Он видел, как в темноте размеренно поднимается и опускается ее голая грудь. Огни проезжающих авто плясали на стенах ее квартиры, увешанных различными картинами, стикерами, плакатами. Где-то вдалеке визжала сирена. Спустя пару минут щелкнула зажигалка, и они оба затянулись ее тонкими ментоловыми сигаретами, стряхивая пепел в пепельницу на прикроватной тумбе. Постепенно к Сугуру приходила ясность ума. Как же он не любил эти моменты. Когда он снова начинал жалеть о сделанном. Когда возбуждение сходило на нет, когда в голове становилось ясно, а внутри пусто, когда он вспоминал, как непрошенные образы врывались в его мозг в самый неподходящий момент. Нужно было отказаться. Развернуться и уйти, лишь бы не слышать эти нотки в словах, брошенных ею перед тем, как они переместились на кровать. Не видеть, как она целует его. Как самозабвенно и упоенно двигается на нем. Как смотрит, когда он вдавливает ее разгоряченное тело в постель. Сугуру поднялся с кровати, бросив истлевший окурок в пепельницу. — Останешься на ночь? Он молча натянул белье, носки, рубашку, брюки, методично застегивая пуговицы и молнии. Заново собрал, пригладив, всклокоченные волосы. — Мне надо идти. Обернулся, чтобы взглянуть на прощание. Снова этот взгляд в сочетании с напускным равнодушием. — Слушай, Сугуру, — он замер, услышав, как смело она произнесла его имя. — Расскажи мне о ней? Он непонимающе уставился на нее. Мацуока отвела взгляд и, глубоко вздохнув, продолжила: — Я знаю, есть кто-то, кого ты все еще любишь. Просто чувствую это, — пальцы нервно теребили край одеяла. — Это тебя гложет. Я не знаю, что произошло. Но, может, тебе станет легче, если расскажешь мне? Понятно. Похоже, у Сугуру все на лице написано. Особенно в те самые моменты. Только она совсем чуть-чуть промахнулась. О ней, как же... Мацуока снова взглянула на Сугуру. Дрожащий голос и то чувство, которое он не хотел видеть — нежность. — Может, ты позволишь мне помочь забыть. Приходи ко мне. На миг Сугуру пронзила мысль. Может быть, она права? Может, и вправду начать уже двигаться дальше? Пусть даже таким способом, раз ничего другое не работает. Но он лишь накинул куртку и зашагал к выходу. — Не понимаю, о чем ты. Было ясно как день — забывать Сугуру не хотел.

* * *

Под глазами Сугуру залегли глубокие тени от того, что который день он не мог спокойно спать. Засыпал только под утро, и его, безмерно утомленного круговертью мыслей, вырывал из сна раздражающий звук будильника. Сегодня он и вовсе не сомкнул глаз. Я идиот, какой же я идиот, все, о чем мог думать Сугуру, лежа в постели, уткнувшись лицом в подушку. Небо за окном постепенно светлело, в ускользающую тишину ночи начинали врываться звуки — слабое щебетание птиц, гул проезжающей машины раз в десять минут, приглушенное мяуканье соседской кошки. Может, пропустить школу сегодня? Вроде ничего важного не намечается. Попросит потом Макиту скинуть ему домашку. Хотя...чем ему заняться? Он столкнется с Годжо так или иначе: либо в школьном коридоре, либо в своих мыслях. Это было невыносимо. Он чувствовал, как краснеет от одной только мысли. Не мог поверить, что это происходит с ним. Все это казалось странным сумбурным сном. Во сне всегда происходит какой-то несусветный бред, и в моменте он кажется реальным. Вот только просыпаясь, понимаешь, что это был лишь ночной кошмар, и то, что происходит там, невозможно в реальности. А то, что произошло с Сугуру, к сожалению, сном не являлось. Он сдался. Перевернувшись на спину, уставился в потолок, чувствуя, как болит голова, как капельки холодного пота стекают по лбу. Как ему было одиноко без Годжо. Воспоминания того дня сами всплыли в голове. Как они играли в баскетбол и гоняли мяч, отбирая его друг у друга, и клубы пара вырывались из их ртов, и как их смех прорезал морозную звенящую тишину вокруг. Как быстро двигался шустрый Годжо, то и дело подлавливая более медлительного Сугуру, как его ехидные выкрики вызывали у Сугуру улыбку и подстегивали его. Как они сталкивались плечом к плечу, соприкасались в попытках завладеть мячом. Сугуру действительно тогда думал об игре? В общем-то, ему было неважно победить. Глаза были словно прикованы к нему. Его ослепительная улыбка, мятая рубашка под распахнутой курткой, быстрые движения. Как он приподнимал темные круглые очки, которые постоянно носил с собой, чтобы лучше видеть. И как быстро и стремительно глаза менялись в зависимости от мыслей и состояния, и как Сугуру нравилось подмечать эти изменения. Словно это было что-то, что знал и мог заметить только он. Кажется, он тогда еще ничего не понимал. Рациональный мозг пытался изо всех сил представить своему хозяину более правдоподобную и приемлемую версию. Он просто восхищается своим лучшим другом. Он просто счастлив, что у него, в этой захолустной дыре, в этом чертовом тоскливом месте, появился кто-то, кто скрашивает дни, с кем можно обсудить все на свете, помечтать, посмеяться, подурачиться. Кто понимает его полностью. Это дружба, ведь так? Тогда Сугуру не осознавал, что в душе зацветало то, чему не было определения. Просто что-то приятное, теплое, долгожданное. Просто друг, рядом с которым начинало что-то трепетать внутри и сердце пропускало удар. Хотелось сесть ближе, положить руку на плечо, облокотиться, потрепать эти белоснежные волосы, почувствовать своей кожей гладкость прядей. Он не осознавал этого, даже когда в очередной раз пытаясь вырвать мяч из ловких пальцев, поскользнулся на обледенелом участке площадки и рухнул на мерзлую землю, случайно утянув Годжо с собой, а тот навис над ним, едва успев в последний миг выставить руки вперед. Смех утих так же стремительно, как уголки губ опустились, растворяя их улыбки. Глаза в глаза, лица в паре сантиметров, учащенное прерывающееся дыхание. Что-то изменилось тогда между ними, в одночасье. Оба не слышали ничего, кроме бешеного стука собственных сердец в этой звенящей тишины, а беззлобные шутки, готовые сорваться с губ, забылись в миг. Слова были не нужны. Сугуру видел как в замедленной съемке, как опускаются дрожащие веки, словно припорошенные пушистостью первого снега, скрывая потемневший взгляд, и как стремительно сокращается расстояние между их лицами. Он едва ощутил — видя только из-под прикрытых век — невесомость, с которой губы Годжо прикоснулись к его собственным. И в голову так некстати пришла глупая стыдливая мысль о том, какой у него самого, наверняка, пересохший и потрескавшийся от мороза рот. Он не заметил, как замер, а Годжо между тем углубил поцелуй, неумело двигая губами, аккуратно опустившись на холодную землю рядом с Сугуру. Что они делают? Это неправильно. Так нельзя. Нужно оттолкнуть. Но безвольное тело не желало лишаться ласк Годжо Сатору. И ладонь Сугуру, слабо упершаяся в бок Годжо, несмело проделала путь до порозовевшей щеки, остановившись на скуле лица напротив. Какие мягкие губы. И нежность кожи. И то, как он не полностью закрыл глаза. И как он целовал его снова и снова, не спеша. И это непривычное смущение. Кажется, для него это тоже впервые. Сугуру вспыхнул от этой мысли. Никогда он не думал о Годжо в таком ключе. Не думал, что он может так краснеть. Эта мысль отрезвила его немного. — Годжо... — Сатору, — отозвался он мгновенно, прервав поцелуй, но не отнимая ладони от щеки Сугуру. — Зови меня по имени. Прошу. Сугуру не мог справиться с собой, вспоминая тот день. Ему думалось, что это наваждение скоро спадет. Они оба успокоятся и поймут, что то была ошибка, просто неясно откуда взявшаяся волна безумия, заставившая их на это пойти. И они снова станут друзьями. Снова будут играть в баскетбол и ходить вместе на ланч. Встречаться после уроков и гулять по окрестностям. И они снова будут называть друг друга Гето и Годжо. Но на следующий день все изменилось. Договариваясь о встрече в их месте, Сугуру не ожидал, что первым, что сделает Годжо, едва завидев его, будет очередной поцелуй. На этот раз настойчивый и уверенный, но на этот раз Сугуру нашел в себе силы отстраниться, пока это не вышло из-под контроля. Нет. Так нельзя. И он сказал ему все, что вынашивал в голове всю бессонную ночь накануне. Что им не стоит больше допускать это. Что это ошибка. Что лучшие друзья подобным не занимаются. И он видел, как опускаются плечи напротив, гаснет что-то в глазах. Стало холодно, словно они были не в их тайном месте — заброшенном коттедже на окраине Нагои — а в пустом открытом поле посреди лютого злого января. Как нахмурился Годжо и ушел, выплюнув напоследок только презрительное: — Трус. И теперь Сугуру не мог спать. Каждый день, ложась в постель и закрывая глаза, он видел только Годжо. Годжо стремительно уходит, назвав его трусом. Годжо видит его в школе, отворачивается, отводя грустный взгляд. Годжо проходит мимо. Годжо в компании одноклассников, смеется, запрокинув голову, такой обычный, как и всегда, но такой далекий и недосягаемый. По крайней мере, недосягаемый для Сугуру. Он лежал в постели, все еще думая о нем. Потерянный, совершенно не зная, что делать дальше. И, кажется, безумно влюбленный.