Тут станции нет

Здесь всё как будто не настоящее. Запах пыльной паутины, скрип старых досок, стук колёс по рельсам. Поезда здесь не ходят, но стук колёс раздаётся. Рекс иногда выглядывает в грязное окошко, смотрит вдаль, поезда всё нет. Отсюда не выбраться. Иногда ему снятся странные сны. Будто вместо будки — большой старый дом, в три этажа, с заложенными кирпичом каминами, оградой-сеткой и огромным дубом вместо сигнального столба. Железнодорожных путей нет, есть шоссе. Впрочем, такое же непопулярное. От этих снов неспокойно. Стрелочник с утра занят делом: подмёл двор, починил большие часы у путей — что-то там смазывал и крутил стрелки, бормоча под нос — теперь убирается в небольшом огороде. Рекс наблюдает за ним, примостившись на лавочке, и пьёт чай с земляникой. Стрелочник тоже странный — одичалый, некультурный и грубый. Танцевать не умеет, слов не понимает, раздел Рекса зачем-то, когда тот заболел, и утащил в свою койку. Но ничего не сделал — сначала Рекс думал, что сделал, воспользовался больным, невменяемым телом, но потом понял, что стрелочник не из таких. Вообще-то он кажется добрым и даже как будто знакомым. Если смотреть на него долго-долго, мерещится всякое. Наверное, это оттого, что они друг друга не понимают. Рекс вздыхает. Он и не думал, что уехал так далеко, туда, где люди не понимают его язык. Стрелочник сгребает граблями прошлогоднюю прелую траву, ворошит кучу, делая её аккуратной, подрезает зеленеющий кустарник, выдёргивает сорняки. Что-то рыхлит и сеет. И каждый раз бросает взгляд на Рекса из-за живой изгороди, улыбается. Солнце пригревает тепло и сладко, и даже увечное колено перестаёт болеть, наливается уверенностью и прытью. Рекс наливается вслед за ним, возвращается в крошечную будку и начинает наводить там порядок, напевая себе под нос, протирает подоконники, поливает кактус, расставляет бутылки с настойками по цветам. Наряжается в лёгкую, свободную блузу с пышными рукавами, кружевом по плечам и шёлковым шнурочком вместо пуговиц. Подвязывает волосы лентой и оборачивается на скрип двери. В дверях почтальонша, растягивает фиолетовый рот, привалившись к косяку. Почтальонша дама неприятная, как клок волос, что водопроводчики вытаскивают из забитого слива в ванной. Некрасивая, невоспитанная и вульгарная. Своими похабными намёками и позами она оскорбила Рекса ещё в первую встречу. А стрелочника разозлила, когда обнималась с Рексом во время той вечеринки. Вообще-то, это было некрасиво — перевернутый стол и размахивание ружьём то есть, а не сам пьяный вечер. Вечер был даже ничего. Почтальонша подмигивает склеенными ресницами и ступает внутрь, прикрывая за собой дверь, и Рекс превентивно приосанивается. Он привык к вниманию, к приятному и красивому, но и к неприятному и некрасивому тоже. Когда артист его уровня блистает на сцене, его зовут на приёмы и в дорогие рестораны, зовут сниматься в кино и танцевать для избранных. Неприятных и некрасивых среди зовущих хватает. Почтальонша подходит ближе, стремительно, напористо и без любви. Грубо хватает Рекса за плечо, потом за задницу, зелёные когти больно впиваются даже через брюки. Рекс возмущённо отталкивает её. Ударить женщину он не может, даже такую скользкую и отравленную, как поганка на кривой ножке. Он пытается скрыться от неё, сбежать, пятится, отталкивает, но в будке стрелочника сбежать некуда — маленькая комнатушка и половинчатая кладовка, сверху донизу заставленная банками с вареньем и настойками Рекса. Почтальонша прижимает его к полкам и бутылочки звенят, сдвинутые его затылком, а она тянется к нему фиолетовым поцелуем. У Рекса есть сюртук похожего цвета, но на собственных губах он бы такие оттенки не хотел. Такие оттенки, признаться честно, ничьим губам не подойдут, разве что тому машинисту и его помощнику, что заходили раньше. Они оба очень цветные, им будет всё равно. Вот пусть бы к ним и шла, думает Рекс, выкручивается и пытается вылезти из-под этого напора, но почтальонша здоровенная, на голову выше него, и с хромой ногой сбежать от неё сложно. Но у Рекса получается, он вновь отталкивает её, ускользая. Полки гремят, бутылочки звенят и падают на пол стеклянным водопадом. Банка варенья опрокидывается почтальонше на голову, пачкает лицо, юбку, колготки со стрелкой. Земляничный цвет идёт ей больше, но кажется, её это только злит. Тяжёлая и опасная, как носорог, она прётся на Рекса стеной. Паника и возмущение перемешиваются в нём, кипя, стуча молоточками в висках и делая руки непослушными. Рекс мечется и ругается грязными словами, но злую гостью это веселит. Под руку подворачивается ружьё стрелочника, и Рекс хватается за него, как за спасительную соломинку. Стрелять он не умеет и, кажется, не собирается, он размахивает ружьём и тычет им в почтальоншу. Это ведь должно её отпугнуть. Почтальонша ржёт, как лошадь, хватается за ружьё с другой стороны, и они изображают перетягивание каната. А потом раздаётся выстрел. Рекс одичало смотрит на некрасивое лицо напротив. На земляничные волосы, капли варенья на носу, на шее, на груди. На груди варенье тёмное и текучее, заливает форменную одежду и собирается лужей на полу. Почтальонша оседает на пол в эту лужу. Рекс таращится на неё, а потом, привлечённый каким-то движением, смотрит в окно. В будку через грязное стекло глядит стрелочник. Взгляд у него тяжёлый и чёрный, и теперь-то Рекс наконец пугается, роняет ружьё и валится на кровать с отчаянным нечеловеческим стоном. Пыльная паутина облепляет его, обматывает, обездвиживает, оглушает. Он убил человека. Можно сказать, что Рекс защищался или что вышло случайно, но дело-то ясное — за мёртвое тело придется отвечать. Будка стрелочника далеко от любого города, это тоже дело ясное, наведываются сюда только машинист с помощником и почтальонша (но её теперь нет). Ещё у стрелочника есть телефон, работает тот так же странно, как всё здесь, но стрелочник всё равно может сообщить кому надо, и тогда Рексу конец. Сбежать отсюда вряд ли получится. Если б можно было, он давно бы сбежал, но поезда здесь не появляются. Нет, лучше всё же позвонить, думает Рекс. Тогда его заберут и будь что будет. Он решительно стягивает с себя паутинное покрывало и садится в кровати, но тела почтальонши больше нет. Тёмная лужа ещё размазана по полу, и на стене, оказывается, тоже набрызгано, но тело исчезло. И стрелочник исчез. Рекс вытирает размазанную слезами тушь с лица и бредёт на улицу. В дальнем углу огорода стрелочник копает глубокую грядку. Его лицо испачкано землёй, а руки вареньем. Волосы всклокочены, рубаха промокла, а глаза застеклянели. Рекс вздыхает и ковыляет к нему, берёт лопату и пристраивается рядом. Помощь от него смешная — копать он не умеет, но сила в руках кое-какая осталась, и Рекс упорно ковыряет податливую землю. В конце концов, это он во всём виноват. Мотоцикл почтальонши они находят спрятанным в кустах и в молчаливом сговоре катят его к речке. Толкают с пригорка. Смотрят, как он исчезает под водой, распространяя вокруг себя взволнованные круги. Стрелочник, словно провожая его, заходит в воду по колено, по пояс. Вода ещё по-весеннему прохладная, но они так перепачкались в земле, что видимо, стрелочник решает, будто отмокнуть в речке будет проще, чем смывать всё это в маленьком рукомойнике. Он плещет водой в лицо, на шею, на голову, ерошит волосы, как пёс. Рекс заходит в воду следом за ним, оставив свои ботинки на берегу. Колено от холода сразу крутит, но он не обращает на это внимания, подходит ближе, чтобы помочь. Сначала они бестолково плещут водой друг другу на руки, а потом Рекс тянет стрелочника ближе к берегу, усаживает на скользкую гальку, стягивает с него промокшую рубаху, пытается выполоскать её в воде, потом бросает и помогает мыть спину, плечи, грудь, оттирает пальцы. Стрелочник поначалу участвует в купании, потом не участвует, просто смотрит блестящими глазами. Рекс смотрит в ответ и заторможенно скользит озябшими ладонями по крепкой груди. К крепкой груди Рекс не привык, ему милее утончённые черты, нежная кожа, изящные изгибы. Ему нравятся игры, весёлая страсть и обманчивая невинность, задорная опытность, дразнящие взгляды. Неприкрытое животное восхищение в чёрных глазах тоже ничего, но этот стрелочник грубый, неловкий и до смешного осторожный. Он щупает Рекса, как своих куколок — аккуратно, чтобы не повредить, но пальцы его всё равно сминают слишком яростно, и голова от этого идёт кругом. Наверное, Рекс заблудился, застрял тут посреди брошенных железнодорожных путей и закис. Или повредился мозгами. Или перепил настоек. Или его забрызгало вареньем. Иначе не объяснить то, почему его так тянет к чужим рукам, и он не отталкивает и не противится. Рекс испытывает почти неприятное чувство благодарности к этому мрачному и странному мужчине, и чувство это выражается мелкой дрожью и шумными вздохами. Неотстиранная рубаха уплывает прочь, подхваченная течением. Блуза со шнурком вместо пуговиц уплывает следом. Намокшие кончики волос холодно липнут к спине, и тёплые руки тащат Рекса на берег, на колючую молодую травку. Руки спешат, торопятся, но на каждом движении замирают, будто боятся ошибиться или спрашивают разрешения. Рекс помогает — касается в ответ, снимает одежду, тянет к себе ближе, и горячие губы целуют его шею, целуют торчащие от холода соски, целуют колено вокруг уродливых операционных шрамов, целуют там, где целовать неприлично. Стрелочник утыкается лицом в его бледные, потерявшие былую прелесть бёдра, трётся о них грубой щетиной, втягивая носом их запах естественно и бесстыдно. Рекс беспомощно мычит, тихо бранится и зовёт хриплым шёпотом. Ему возмутительно хорошо. Так хорошо, как не было никогда на чистых простынях с прекрасными юными поклонниками. Так неправильно хорошо, что он сходит с ума. Чужое тяжёлое тело наваливается неловко, боясь раздавить, накрывает собой, согревая. Стрелочник ёрзает сверху, раздвигая Рексу ноги, трётся, руководствуясь зовом природы, пытается проникнуть внутрь. Встречал ли этот одичалый мужлан тут кого-то, кроме вульгарной почтальонши или дупла посимпатичнее? Рекс вовсе не уверен. — Погоди, так не получится, — бормочет он, хотя стрелочник ни слова не понимает. Рекс перехватывает его руку, подносит к лицу и берёт пальцы в рот. Облизывает их, сосёт старательно, а стрелочник замер, как мышь, и таращится безумным взглядом. Рекс чувствует, как твёрдое и горячее упирается ему в бедро, становясь ещё тверже и горячее. Рекс тянет мокрые пальцы вниз, между ног, надавливает, куда нужно, а дальше стрелочник отлично понимает сам и принимается за дело с напористым энтузиазмом. Рекс стонет, закатывая глаза, и трясётся. Грубые пальцы, привыкшие лишь к железнодорожным рычагам, лопатам и ружьям, двигаются в нём торопливо, иногда замирая и ощупывая всё внутри, поглаживая, пробуя, тревожа. Непривычно, без стеснения, и такое Рекса отчего-то очень смущает. Он отворачивает горящее лицо и смотрит в розовеющее по краю небо. Когда прекратить, стрелочник решает сам. Вынимает пальцы, задирает Рексу ноги повыше и пристраивается так естественно, что больше подсказки ему не нужны. Или он их просто не услышит. Входит он почти аккуратно, но по-началу всё равно очень больно. Рекс мычит и стонет, кусает губы, жмурит глаза. Дыхание стрелочника такое густое и осязаемое, частое и умоляющее, оно уносит прочь все мысли и даже душу. Остаётся лишь тело. Ноющее от неудобной позы колено. Пульсирующее от боли нутро. Рекс ничего не видит, ничего не слышит, а только хватает ртом ощущения. Трава колет лопатки. Волосы прилипли к шее. Шершавые губы целуют то в нос, то в плечо, то в висок. Боль прошла, горячая жажда заполняет Рекса изнутри, бьётся, толкается, пускает ростки. Прокладывает себе пути под кожей, под рёбрами, как муравей роет ходы в земле. Течёт по этим маленьким руслам сначала тихим ручейком, потом уверенным потоком, бурлящей рекой и выплёскивается кричащим прибоем прямо на живот. Рексу всё ещё немного больно. И хорошо. Стрелочнику тоже хорошо, он со смешным сдавленным звуком валится сверху и замирает. Когда они заканчивают, расцепляются, расползаются в стороны, пряча туманные взгляды и находя одежду, идти Рекс уже не может, и его несут на руках, как марионетку с оборвавшимися ниточками. Укладывают в постель, где вместо паутинных покрывал мягкий мох. И он засыпает под горячее сопение на соседней подушке.