Это было в России

Пока Тимур петлял меж людей, стараясь вырваться в отдаленное от гремящей музыки место, было нехолодно. Грела обида, стыд и влитые виски с содовой. Дурацкая ситуевина...и зачем поперся вообще..мудак конченный Когда он пристраивался к одной из стен местной хрущевки, покрытой татуировками-граффити и пятнами мочи, закуривая сигарету, по прежнему было не холодно. И че дома не сиделось...чем плеер хуже этого сборища несчастного Холодно стало, когда подул первый порыв ледяного морского ветра. Зажигалка упорно не хотела выдавать пламя, хоть он и складывал руки и вокруг нее, и поворачивался к стенке, и пробовал даже сменить местоположение. Промокший из-за слюны кончик сигареты неприятно щипал язык. Ну а собственно, чего вы, дорогой, ожидали? Что они словно собачки церковые на лапках перед будущим студентом СПБГУ запрыгают? Больно многого, сударь, хотите. На "сударя" Верховенский к себе обращался только в минуты лютого самоедства. И было за что – представьте только, он, золотая молодежь, представитель известной семьи с китайскими корнями, будущий дипломат – и сунулся в такую клоаку. Если так поразмыслить, творчество КиШа и весь пан-рок ему не то, чтобы прям очень сильно нравился. Так, было пару песен – и не больше, никакой заоблачной любви. Ну может пару альбомов. Или все, он не считал. Под сердцем кололо, когда он вновь вспоминал, ради чего он вообще покупал билеты, отстоял километровую очередь на вход, да и в целом согласился на эту авантюру. *** О том, что Рыжий обожает рок и панков всей душой, знала вся школа. Тяжело было не догадаться по его стилю одежды (берцы, кожанка и неизменная футболка с колким "ты прогнешься под власть"), по манере речи и периодически зачесанным в подобие ирокеза волосам. Но о том, что эти два эпитета могут где-то сочетаться, знал только Тимур. Они никогда не говорили об этом – они в принципе редко говорили. Но Рыжий выдал сакраментальное "охуеть" не только когда увидел, в каком состоянии прибывает кухня в квартире Верховенского, но и когда заметил плакат у него над кроватью. – Ты чё, тоже их слушаешь? – Тупее вопроса в тот момент еще придумать надо было. – А чё, запрещено? – Тимур предпочитал говорить с людьми на "их" языке. – Да ты ж мажор, епта. Вивальди, Моцарт, Эдди Меркьюри, всё такое – Рыжий ухмыльнулся, играя пальцами с шнурком толстовки – Удивительно, что ты слова такие знаешь – Верховенский в ответ язвительно хмыкнул, но гаденькое "тоже" в мозгах то отложилось. Сходство своих музыкальных вкусов с тем, кто не появлялся в школе без семок в кармане, он обдумывал недели полторы. А потом увидел буквально на столбе объявление о концерте знакомой группы. И не думая, купил билеты. Два. *** – Слушай, Рыжий, если бы тебе предложили за поцелуй сходить на концерт КиШа, ты бы согласился? – Они дежурили в столовой, когда Верховенский понял, что до концерта осталось всего пару дней. – Ха, че прям только поцелуй – и проходи? – Могилев ловко метнул в его сторону только что отчищенную картошку. Тимур к ножам на прикасался, да и Рыжий бы не дал – от одной только мысли о чужих кулинарных "шедеврах" его выворачивало. – Ну да – Верховенский запустил ее в огромный чан на пятнадцать литров, в которых обычно варили супы. – Конечно да. Какой лох тут думать то будет? – Его руки, в двух черных напульсниках, ловко скользили по картошке, вырезая глазки и ровным слоем снимая кожуру – Тогда буду ждать твоего поцелуя, Шурк – Тимур задорно усмехнулся, кружась на месте. – А то знаешь, у меня тут билетик лишний завалялся – – Ты че...серьезно? – Рыжий бросил нож в одну сторону, а неочищенную картошку в другую, недоверчиво пялясь на него. – Он же на днях буквально – – А я заранее билеты покупал – Внутри желудка что-то заклокотало, зафырчало, и вырвалось наверх, к легким, мощным потоком жара и тепла. Тимур отвернулся, чтобы скрыть выступивший румянец. Удивленно-счастливая интонация Рыжего точно стоила аферы с концертами. – Так что, в щечку целовать будешь, или сразу в губы? – – Да иди ты нахуй! Извращенец ебанный! – Вместо поцелуя в затылок Верховенскому прилетел кусок неочищенной картошки. *** Вот и сходили на концерт...а ведь поцелуй я так и не получил... Зажигалка наконец поддалась. Тимур с наслаждением замычал, вдыхая колкий дым. Сигарета хоть немного грела. После недолгих уговоров на концерт прийти Рыжий все таки согласился. Обещал все вернуть, но Верховенский, разумеется, даже стоимость ему не сказал. Только место концерта, и билет вручил. Правда в итоге, прибыв к месту назначенного свидания (ну а чем же еще мог быть совместный поход на концерт) Тимур сначала Рыжего и вовсе не обнаружил. Затем нашел, конечно, ближе к началу очереди, в компании минимум десяти человек одинаковой "панковской" наружности... Думать о дальнейшем было не сильно приятно. Если говорить честно, сжимая зубами сигарету едва ли не до хруста, Рыжему на Тимура было капитально поебать. Нет, конечно, если кто-то, не особо сведущий о тонкости их отношений, скажет, что Могилеву на Верховенского поебать приблизительно всегда, он не ошибется. Вот только все слова, маты и посылы Рыжего - это все и рядом не стояло с словом "похуй" и с именем Тимур. А вот холодное "привет" и возвращение к разговору с друзьями, словно его тут и не стоит, – прижималось к слову "похуй" неприлично близко, терлось об член и закусывало мочку уха. Поэтому Верховенский, у которого в ребрах начала клокотать обида, предпочел гордо от них удалится. В конце концов, че он, на концерте без этого рыжего придурка не справится? Да еще как! Найдет себе девчонку, компанию, и никто ему к черту не нужен будет. Особенно Рыжий. Так ведь..? Оказалось, нихуя не так. Еще на подступах к сцене, Тимур почувствовал как скользкие щупальца страха скользят по телу, подбираясь к горлу. Люди вокруг стали казаться до безобразия страшными и отвратными, гул голосов, шум, звон стаканов и бутылок, блеск цепей и шипов, холод подведенных глаз – все это раздражало до безумия. Кроме того на него, на самого Тимура Верховенского, который по праву считался "Королем" в стенах школы, косились как на безумного. Показывали пальцем и смеялись исподтишка. Шушукались, гадко ухмыляясь – смотрите, какой правильный мальчишка, что он забыл здесь, в нашем царстве похоти и разврата? А ведь он просто не был похож на них внешне. Уложенные волосы, никакой графитово-углевой подводки под глазами, шипов и напульсников. Хотя к черту, кому он врет, самому себе? На самом деле вся эта толпа чувствовала его страх, чувствовала его слабое место. Понимала, что ему некомфортно в этом аду пота и громко звенящих колонок, скалилась и ждала, когда он не выдержит, и сбежит оттуда, как трусливая шавка. Собственно, именно это Верховенский и сделал. Сорвался после первых откровенных смешков в сторону его, пристроившегося у дальней стены, и, матеря все вокруг, вышел на улицу, не дождавшись даже начала. И зачем приперся? Посмотреть, как он без тебя развлекается, увидеть, что ему с другими лучше? Конечно, а ты что хотел...куда тебе до него, такого откровенного и яркого, не боящегося быть "неправильным"...съебывал бы ты отсюда побыстрее, сударь... Сигарета дотлела. Тимур без сожалений затушил ее об пальцы. В пачке оставалась еще две. Он уже ловко вытащил одну зубами, придерживая второй рукой зажигалку. И собирался с наслаждением продолжить заниматься самобичеванием, когда с другой стороны стены вдруг появилась знакомая тень. Рыжий, как всегда хмурый, преодолел расстояние между ними за пару шагов. Тимур отвернулся к стене, делая вид, что его чужая персона вовсе не волнует, несмотря на стучащее, как оголтелое сердце. И все таки успел зацепить взглядом пару деталей. Джинсы, когда-то бывшие синими, теперь же испачканные травой на коленках, с дыркой на правой – наверняка продрал, когда дрался с кем-то. Красные подвязки на тех, съехавший ремень. Серая футболка с красным перечеркнутым кругом, багровая кожанка времен его дедушки с шипами на плечах. – Сигаретки не найдется? – Могилёв опустился спиной на стену возле Верховенского. Тот в ответ молча протянул пачку и зажигалку. Рыжий с ней совладал быстрее. Следующую затяжку они сделали одновременно. – Так и будешь тут стоять и дуться? – Рыжий обладал удивительным навыком говорить с сигаретой в зубах. – Че на концерт то не идешь? – – Бошка болит...не пойду – Верховенский отвернулся в другую сторону. В конце концов, не говорить же Мо, что ему там просто дурно в одиночестве. – Вот как – Шура хмыкнул. Затем потушил недокуренную сигарету о стену, оставляя бычок в пальцах. Повернулся к нему спиной, прошел пару шагов, ссутулившись и засунув по привычке руки в карманы куртки: – Слышь, придурок. А тебе они правда нравятся? – – Король и Шут? – Тимур откинул голову, всматриваясь в облако дыма, заволокшее небо. Сжал губы в тонкую полоску: – Да, пожалуй, они мне правда нравятся– – Да ну к черту, не могу я так! – Рыжий, постояв спиной к нему еще полминуты, зарычал, всплескивая руками. Резко развернулся на носках берцев, двумя прыжками вернулся назад к Тимуру. Схватил за ворот, дергая и заставляя взглянуть на себя, роняя зажатую меж пальцев сигарету. – Не могу видеть, как ты, притащив меня на этот гребанный концерт, стоишь и хуи пинаешь. Куришь в подворотне, пропуская все самое интересное. А я чувствую себя последней сволочью, бросившей пускай хуевого, но друга! – Глаза его сверкали, пестрели всеми цветами грома и молний, загорались тенями погибшей Помпеи. Нельзя было им сопротивляться – таким яростным и требовательным глазам. Тимур даже если бы захотел – не смог. Слишком уж сильно затягивала эта буря пораженного временем металла. – Потому что сам себе признать не можешь, что ты – в душе ты совсем не соответствуешь своему образу богатой мрази, безэмоциональному ублюдку, которому все чувства чужды. Да ты просто даже понять не хочешь, что твое место – совсем не там среди всей этой плешивой богемы! А здесь…– Рыжий скрипел зубами, оголяя истину. Верховенский неметафорически кончиками пальцев чувствовал электричество ярости, идущее от него – теплый воздух струился от вспотевшего Могилева, как от газовой конфорки. И не мог оторваться от безумных искр в его зрачках: – И либо прекращай избегать действительности и отрывайся, блять, пока можешь. Дай себе волю, прекрати играть в это дерьмо! – Брови Шуры выгнулись с особым, едва ли не трагичным изгибом. Он встряхнул Хэ ещё раз, для больше эффекта едва ли не прижимаясь лбом к чужому: – Побудь со мной настоящим, Тим. Забей на то, как смотрят на тебя окружающие, и просто кайфуй – – ...ты даже говорить со мной не стал, когда я пришел – Тимуру смертельно сильно захотелось зашить себе рот. Прямо здесь. Прямо сейчас. В ответ на такие претензии Рыжий удивленно похлопал глазами, все ещё продолжая дышать в чужие губы: – Я не понял, ты блять ревнуешь или что? – – Еще чего – Верховенский хотел отстраниться, позорно прячась в вороты пиджака. Но Могилев успел схватить его за затылок быстрее, заглядывая в глаза. Тимуру показалось, что следующая его усмешка была даже ласковой: – Слышь, Верховенский, у меня могут быть ещё друзья, кроме тебя. Но их наличие не значит, что я забил на тебя хуй – – А теперь заканчивай делать вид, будто ты - обиженная пятилетка – Могилев отстранился с чудным выражением лица, чем-то напоминающим улыбку. – И пойдем, пока мы всё не проебали – – Ладно... – Тимур нервно выдохнул, пряча пустую пачку в карман. У Шурки была удивительная способность заставлять его делать то, что он не хочет, и еще радоваться этому. Но разве можно было как-то сопротивляться таким просящим глазам? – Ты че прям так идти собрался? – Могилев окинул его оценивающим взглядом. Было видно, что образ Тяня его, мягко скажем, не сильно устраивал. – В розовом пиджаке на панк-рок концерт? – – Он красный – Тимур обиженно отвернулся, разглядывая цвет ткани. Вопрос с одеждой на концерт у него, конечно, встал ребром. Ничего шипованного, кожаного или драного в гардеробе отродясь не было. И он посчитал, что пиджак эпохи 90 вполне себе неплохая замена. – Не пизди самому себе, он розовый – Рыжи словно раздосадовано покачал головой, дергая его за рукава. – Снимай давай. Переодевать будем, подкладка то у него, надеюсь, черная – В ходе коротких пререканий и пары тумаков, Могилев все-таки удалось заставить Тимура переодеться. Согласно его критичному мнению, так стало лучше, но не много. Следующим этапом превращения Верховенского в панка стали красные подвязки, переместившиеся с джинсов Мо на его пояс. Под громкие возражающие крики, Шура продырявил его джинсы в районе бедер канцелярским ножом. Только после всех этих махинаций Рыжий выдал хмурое "сойдет", и наконец потянул его в сторону гремящей музыки. Очередь на вход уже рассосалась, но внутри было народу – как сардин в банке. Набились все так, словно концерт и не на закрытом стадионе вовсе, а в чьей-то маленькой квартирке. Вокруг не просто гремело – резонировало человеческими голосами, шумом колонок, пьяными выкриками, хлопками и топотом. Выступление артистов еще не началось, и среди людей стояло странное, противоестественное возбуждение – словно через толпу пропустили заряд тока, и теперь они болтались вокруг, как наэлектризованные частицы. Все гудело и кричало в ожидании начала представления. Они продирались сквозь толпу людей. Тимур понятия не имел, куда и зачем. Вроде как, в сторону сцены, ее не было видно среди кучи человеческих голов. Сам бы он давно остановился где-то в начале, какая разница, отовсюду же слышно. Но Рыжий упорно тянул его вперед, сжимая ладонь. – Рыжий, эй, Рыжий! – Из ада толпы их спас глухой голос, обладателя которого, судя по всему, и искал Шуру. Он резко дернулся вправо и неожиданно остановился, едва не роняя Тимура. – Тебя где носило, епта? – Вокруг было сумбурно и темно, чтобы разглядеть лица. Но судя по силуэтам, они попали в круг компании человек шести, каждый из которых стоял спиной к основной массе толпы, тем самым освобождая немного места в центре. – Друга искал – Рыжий хмыкнул, ловко ударяя его по плечу. – Он на такой хуйне первый раз, потерялся чутка– Последовала неловкая пауза. Тимур старался разглядеть хоть чье-нибудь выражение лица. Среди собравшихся было две девушки с похожими вздыбленными прическами, три парня, выстроившихся словно по росту, и кто-то еще, по визуальной составляющей которого видно было только лысую черепушку. – Че-т смурной он у тебя – Наконец протянул один из парней, Тощий, как его мысленно назвал Верховенский. – Так у него и кликуха Хмырь – Рыжий усмехнулся. Тимур уже хотел было возразить, но вовремя понял, что рта пока лучше не открывать. – Да и вообще, испугался может человек – Неожиданно за него вступилась одна из девушек, более высокая с блестящими значками на куртке. – Че вы на него, как гиены на кусок мяса. Щас отойдет, расслабиться – – Спица дело говорит – Подхватил Высокий, как раз обладатель глухого голоса, и судя по всему, главный заводила в их компании – И вообще, налейте героям по стопке, для храбрости – При упоминании выпивки все словно подобрели и одобрительно загудели. Низкий достал из рюкзака, размером, кажется, с него самого, литрашку водки. Могилев нахмурился: – Вы че придурки из горла хлебаете? – – Да не парься, Рыжий, все свои – – Ага, сифилис через горла бутылок не передаётся – – А ты че, с сифилитиком распивал? – – Конечно, вчера, с батей твоим – Шум голосов, шутливые тычки и гоготание постепенно возобновилось. Компания потеряла интерес к персоне Тимура, принимая его за своего. И нельзя сказать, что ему это не нравилось. Рыжий вытер рукавом кожанки горло и припал губами. Отпил глоток, жмурясь и заходясь кашлем. Кто-то похлопал его по спине. Бутылка перешла к Верховенскому. – Это точно безопасно? – Прозрачная жидкость в частично пустой литрашки с этикеткой "березка" не внушала доверия. – Хера се, Хмырь говорить умеет – Тощий хлопнул его ладонью по спине: – Да не парься ты, водка проверенная. Сами скок раз пили – На свой страх и риск Тимур отпил из бутылки. Горло обожгло ярким спиртовым привкусом. Он зашелся кашлем и едва не выронил водку, которую вовремя подхватили чьи-то руки. – Н-да, пить вы оба не умеете – Хмыкнуло "нечто". Верховенский поднял слезящиеся глаза в сторону говорящего. Бритый череп, стеклянные глаза, подведенные графитом и ярко-красные губы. Прям солист группы "Kiss" – Да ладно тебе, Череп. Ты мне лучше одолжи подводку – На плечо парню бухнулась вторая девушка, с таким же боевым раскрасом. Собственно, у всех из их компании на лице было что-то да намазано. – А то у них слишком чистые лица – – Так блять – Глухо скрипящий Рыжий, который явно переборщил с водкой, цеплялся за рукав Тимура. Поднялся, сверкая своими шафрановыми очами ярче обычного, и выставил руку вперед к девушке: – Только посмейте чем-то у меня на еблете намазать – – Эй, держи его – Кто-то резко шепнул в ухо, подхватывая Рыжего за второй локоть, загибая тот за спину. Тимур понял, что дело пахнет жаренным. В прочем, руки уже цепко держали Могилев. – Ах вы с-с-суки – Зашипел Шурка, понимая, что попался. Стал брыкаться, пытаясь вырваться. – Да я вам яйца на нос натяну! Пустите, это издевательство над личностью! – В прочем, его крики в гуле толпы никто не слышал. Подруга Черепа с маниакально садистским выражением лица тянулась помадой к чужим губам. В течении следующих пяти минут Рыжий был вымазан ей и чем-то угольно-черным, – как будто в уголь упал. Накрасить ровно его не вышло – слишком сильно сопротивлялся. Верховенский позволил подвести себе глаза менее зверским методом. Шура, выпутавшись и разглядывая свое отражение в стекло бутылки, изловчился и дал ему локтем под дых. Тимур согнулся пополам. Обещавшая быть аккуратной, стрелка вышла кривой. Шум толпы нарастал. Бутылка вновь перешла к нему. Во второй раз водка казалась не такой противной. На ней виднелся отпечаток красной помады, покоившейся на губах Могилева. Когда гул вокруг начал достигать своего апогея, а люди уже бились током от количества энергии, над сценой наконец зажегся красный свет. Толпа ответила восторженным гулом. Тимуру показалось, что по спине побежали мурашки – настолько проникновенными казались чужие крики. Через пару секунд выяснилось, что и сам он кричит. – Хмырь, Рыжий, помашите в камеру! – Раздался голос Спицы откуда-то слева. Тимур уже начинал различать их. Синхронно с Могилевым они отвернулись от сцены на звук голоса. Рыжий засмеялся низким голосом, корча рожу и выставляя язык. Верховенский не придумал ничего лучше, чем тупо помахать. Под ребрами разливалось непонятное тепло от вида улыбающегося Рыжего. – Луна средь звезд на темном пастбище блуждала, Трактир был слева, справа лес стоял стеной И с высоты луна безмолвно наблюдала За тем, кто всюду по пятам ходил за мной – В следующую секунду знакомый хриплый голос начал читать вступительный текст. Тепло под ребрами переросло в настоящий пожар. Тимур почувствовал, как невольная улыбка растягивает губы. По залу вновь пошла волна крика. На этот раз Верховенский присоединился к ней осознано. Внимание с сцены, на которой медленно поднималась гигантская голова шута в характерном колпаке, переключилось на завороженного Рыжего. Было видно, как у него ресницы дрожали от нетерпения. Тимур осторожно, словно боясь повредить взглядом, рассматривал рыжие волосы, наконец не сведенные в центре брови, горбинку на носу, серьгу в ухе. – Чего уставился, на сцену смотри, придурок – Ржавый, словно почувствовав его взгляд на себе, повернулся. И затем медленно, словно в покадровой съемке, улыбнулся. Верховенский на пару секунд забыл как дышать...его улыбка...определено стоила всех усилий, потраченных на концерт. Когда все вокруг вернулось в нормальный ритм жизни, на сцене уже виднелись силуэты артистов. Зал восторженно гудел, кивая, дергая руками в такт музыке. Прыгал вверх-вниз, поддаваясь общей агонии музыки, шумел и визжал, как стадо свиней. Рыжий завозился на месте, приподнимаясь на носочки: – Блять...невидно нихуя... – Раздавались знакомые басы и ритм барабанов. В сопровождении громких оваций зала началось оглушающе прекрасное интро. Тимур вдруг как пулей пронзило. Любимая песня ржавого ведь, а тот стоит и даже не подпевает, потому что пытается увидеть лица артистов. Он дернул Рыжего на себя, одновременно с этим присаживаясь на корточки. – Ты чего?! – – Залезай быстрее! – – Куда блять, ай! – Рыжий кое-как взгромоздился у него на загривке. Тимур с трудом распрямился. Стоять было чертовски тяжело, а видимость снизилась – перед глазами теперь были не только чужие головы, и подолы куртки рыжего. Но все это стоило своего. Могилев вдруг распрямился, взмахивая руками вверх, и заорал со всей мочи: – Я вижу Горшка! – Его хриплый голос утонул в окружающем шуме, но Верховенскому было достаточно того, что это слышал только он. Пришлось держать Шуру за ноги, чтобы тот не свалился, и самому балансировать на грани с падением. В живот и спину то и дело прилетали тычки стоящих рядом людей. – Эй, смотрите как Рыжий высоко! – – Возьми камеру! – – Только снимай так, чтоб было лицо видно! – – Хмырь, повернись чутка! – Тимуру пришлось знатно попотеть, чтобы Шура наконец смог взять камеру. По людям пошла волна гула. Откуда-то сверху раздались первые строчки: – Замученный дорогой, Я выбился из сил – – И в доме лесника я, Ночлега попросил! – Тимур только краем сознания понимал, что сейчас они с рыжим, и ещё по крайней мере тысяча людей поют в унисон. – С улыбкой добродушной, Старик меня впустил. И жестом дружелюбным На ужин пригласил! – Рыжий восторженно махал руками в такт себе и музыки, отчего камера в них то и дело наровила выпасть. Зал взорвался громким "хой!" вслед за артистами. В уши ударило шумом колонок, выбивая через барабанные перепонки остатки разума. На моменте припева публику охватил настоящий экстаз. Верховенский с удивлением обнаружил, как он сам и всё его нутро охотно поддается этой музыке и её бесхитростно прекрасным ритмам. Хотелось прыгать, петь, мотать бошкой во все стороны в ритм со всеми – всецело погрузиться в эту безумную вакханалию, и позволить каждой частичке себя быть ее частью. И ведь это было так просто! Голова кружилась от недостатка кислорода. Безумно сильно хотелось пить. Но он продолжал неистово улыбаться, незамечая возникающих неудобств, ровно как тяжести рыжего на плечах. В один момент тот, видимо выдохшись, наклонился вниз, к самому его уху, обвивая шею обеими руками. И громко прошептал, задевая кожу горячими губами: – Спасибо – Только в этот момент Тимур наконец понял, как же безоговорочно он счастлив.... *** Почти два часа концерта пролетели незаметно. Толпа гудела без устали, как и их скромная компания. Тимур не уставал не от шума, не от бьющего в лицо света, не от ощущения вспотевшей спины, по которой то и дело прилетало чьим-нибудь кулаком. Единственным досаждающим фактором была шея – болела она зверски. Рыжий бы и так просидел у него на спине весь концерт – но Верховенский все-таки снял его спустя минут сорок, понимая, что ещё немного – и с утра он не встанет. Выходили из зала они практически полчаса. Потому что стояли прямо у сцены и потому что не особо спешили. Свет так и не включили, и идти приходилось в слепую, как мотыльки, на свет лампы. Тимуру периодически казалось, что так, держа Рыжего за правую руку и Спицу за левую, он простоит ещё вечность. Водка в желудке уже начинала бунтовать, требуя закрепить ее хотя бы чем-нибудь съестным. На улицу они вывалили сумбурной кучей из множества людей. В свете уличных фонарей Верховенский наконец разглядел чужое лицо и, не удержавшись, прыснул – создавалось ощущение, что Шура нырнул лицом в уголь. Могилев в ответ на это вломил ему локтем под дых, объясняя, что он сам не лучше выглядит. И быстро потащил к остановке – там договорились встретится с остальными, когда поняли, что их растаскивает толпой в разные стороны. В скудном свете, который был на улице, шестерку можно было бы разглядеть получше. Но Тимура, тем более выпившего не одну стопку водки, интересовал только Рыжий. – Че, все ко мне? – Высокому приходилось орать, чтобы заглушить гул голосов других человек, которым тоже приходилось уезжать с этой остановки. Верховенский особо не различал, где стояли "свои", а где – чужие. Главное, что Рыжий был здесь, под боком, и не спихивал его голову с плеча. – К тебе еще Змей с его компанией завалиться?– Голос Могилева звучал чертовски успокаивающе. Тимур сонно прикрыл глаза, устраиваясь на его плечах поудобнее. В конце концов, автобусы в одиннадцать ночи явно ходят нечасто, возможно, он даже успеет вздремнуть. – Ага, обещали принести еще выпивки – – Ну кому-то точно хватит – – Мы с этим "некто" домой пожалуй – – Да ладно тебе, Рыжий. Он просто напрыгался, ты попробуй человека на закорках подержи – – Ща в маршрутке подремлет, да отойдёт – Монотонный шум голосов, вспоминающих только что закончившийся концерт, позвякивающая лампа в фонаре, табло с расписанием автобусов, одинокая моль, скребущаяся к свету. Постепенно все это пропадало из поле зрения Верховенского, замещаясь довольной радостью, разливающейся в душе, и приятной болью в мышцах. В воздухе витали радость, эмоции и примесь из запахов пота и алкоголя. Тимур вдруг подумал, что может стоять так вечно, если ему просто будет позволено утыкаться в чужое плечо, и периодически ощущать, как чья-то кисть ворошит скомкавшиеся волосы. Но маршрутка все-таки приехала. Люди набились в ту плотной кучей, все, ведь время, подкрадывающееся к полночи, не оставляло надежд на появление еще одного средства транспорта. Все ввосьмером, они забились в дальний угол, даже не имея надежды на сидения. Тимур сам не понял, как оказался прижатым к стене с выпирающим поручнем. К нему в свою очередь прижимали Рыжего. И тут для Верховенского началось настоящее испытание на прочность. Потому что на каждом ухабе и малейшей кочки, автобус трясло, как суденышко в шторм, заставляя их прижиматься друг к другу с новой силой. Он старался сдерживаться, ощущая под собой упругое юношеское тело, которое то и дело периодически скользило по бедрам, выдавая тихое "блять, не дрова везет" Периодически Тимур не сдерживался – кидал на Шурку многозначительные взгляды, заглядываясь то на глаза, то, с явным намерением, на губы. Рыжий отвечал ему горячим дыханием, то сильнее прижимаясь к телу, то наоборот отстраняясь и давая толику свободы. И глаза, о, с каким безумным желанием горели его подведенные углем глаза... На каждом ухабе Верховенскому казалось, что еще немного, и он начнет лобызаться с Рыжим прям здесь. Слишком сильно чувствовалось сквозь промокшую от пота майку его напряженное и в то же время податливое тело, слишком эмоционально шипел он тихое "бесит", каждый раз, когда Тимур вновь невольно жался бедрами. И слишком пошло смотрел. Раньше брюнет такую интонацию в его глазах только перед поцелуями у задрипанной старой стены курилки видел. Приехали они в глубокую ночь, и шли по совершенно темным улицам, отыскивая на память нужный подъезд. Возле того, в прочем, скопилась куча народу – вторая часть их компании, которая подвезла еду и бухло. В квартиру, трехкомнатную хрущевку, они должны были завалиться всем табором. Но Рыжий предусмотрительно потянул его в сторону соседнего падика. – Если хочешь курить – давай здесь – Они остановились возле запачканного трухой от семок окна между первым и вторым этажами. Шурка потянул его за рукав, немым жестом прося достать пачку. – Хотя конечно матери дома до вечера воскресенья не будет – Его щёки загорелись в тон размазанной помаде и полупотухшей лампочке на потолке. Тимур поперхнулся дымом, понимая, что сказанное относилось вовсе не к сигаретам. Желание било фонтаном из глаз рыжего, сквозило в его жестах, манере стоять и держать сигарету двумя пальцами, оставляя на той яркий алый цвет. Целоваться они начали еще в подъезде. Льнули друг к другу, цеплялись губами-языками-ртами-душами. Оттягивали, гладили, прикусывали – взаимодействовали, как могли. Рыжий по привычке кусал за нижнюю, пуская струйку крови и слизывая ту. Тимур толкался языком внутрь горла, задевая шершавую поверхность и заставляя закашливаться. Черт знает, как они дошли до квартиры. – Да ты меня сейчас...прям здесь сожрешь – Шурка выдыхал глухо, скорее глотал кислород, чем пытался говорить. И шарился руками по всем карманам, периодически словно случайно залезая и в чужие. – Ага, если не найдешь ключи – Верховенский задался целью поцеловать каждую гребанную веснушку на его лице, и каждый виток шрама на шее. Он прижимал Могилева к входной двери, забравшись руками под футболку, вжимался пахом меж бедер и с шумным отчаянием дышал в ушные раковины. – Если щас соседка увидит, водой святой обольет – Шурка охнул, когда он прошелся языком от ключицы к уху. И наконец ткнул острием ключа в бок. Скрипя зубами, Верховенский нашел в себе силы отстраниться и дать Рыжему пропустить их внутрь. Они останавливаются прямо в коридоре, не успевая стащить ботинки. Поцелуй, еще один, жаркий и опаляющий. Разрастается по венам, перекрывает дыхание – оседает внизу живота. Возбуждение, которое невозможно сдерживать. Пришедшее еще во время концерта, ещё в набитой маршрутке, еще в той гребанной подворотне, где Шура прижимался лбом к чужому. Языки вновь сплетаются, трутся друг о друга. И здесь никакого согласия. Чертовски заводит. Тимур мычит, трется всем телом о чужое – напирает и уже не просто намекает – уже выпрашивает. Шурка остервенело стаскивает футболку – не поддается, сука – и наконец касается. Кожа у него горячая, как гребанный везувий, рыжий ведет ладони выше, по соскам, по буграм мышц – повторяет контуры тела. Верховенский срывает с него футболку, вновь впиваясь губами в ключицу. Стискивает задницу, толкается, проезжая по паху так, что всего Могилева парализует. Никакого больше терпения и попытки сдержаться – к черту. Просто нужно, чтобы руки друг друга продолжали делать то, что делают. И никаких гребанных объяснений. Рыжий вообще не соображает, как они дошли до спальни. Тимур – тоже. Впереди видится лишь свет уличного фонаря сквозь шторы и узор ковра, закрывающего дыру в стене, куда Могилев прячет сигареты. Верховенский толкает его на кровать, угрожающе нависая сверху. Смотрит сверху вниз, но нихуя не делает – ждет. Давай, Рыжий, коснись. Ты же тоже хочешь. А Шура и не отрицает. Дергает его за края джинс, роняя на себя. Дергает вниз собачку, стаскивает те да колен и рвет, кажется. Верховенский целует его, или пытается сожрать целиком, как хочет и где хочет. Он горячий и охрененно пахнет водкой, сигаретами и морской солью – Могилев его запахом уже захлебывается Внизу он тоже такой – горячий, твердый. Рыжий это саднящее чувство внизу животов выучил – оно у них на двоих. Хочется быть как можно ближе, как можно ярче. Шура проводит ладонью по спине к ягодицам и бедрам, сжимает те, двигая навстречу. Когда Тимур снял джинсы с него – хороший вопрос. Закидывает ногу на чужую, толкается вперед, вновь проезжая членом по чужому, назад, и опять вперед. Могилев думает, что нем сейчас свет клином сойдется. Безумие, да и только. Хочется еще ближе. – Сними – Рыжий рвано выдыхает. Лишнее нижнее белье слетает моментально – и даже думать не хочется, куда, хоть на люстру. Когда Верховенский прижимается оголенной кожей бедра, шарики за ролики не просто закатываются, они трескаются от тяжести бытия. Реальность по швам – и хуй с ней. Шура стонет от наслаждения, когда Тимур его ладонью касается, пальцами оглаживает, ведет вверх-вниз. И лицо у него такое – поехавшее от наслаждение. Словно он ничего не требует и не просит в замен. Но Могилеву самому хочется увидеть, какое у него лицо, когда он кончает. Тимура дергает, когда Рыжего касается там. Выражение глаз такое, словно у него в них весь мир до размера точки сжался и взорвался заново. Хочется отмотать назад и начать с этого. Дрожащими от возбуждения руками, Шура двигает ладонью уже смелее. Постепенно они сливаются в единые движения, танец, древнее самой смерти. Прижимаются друг к другу оголенными телами, горячо, синхронно, правильно. И ничего противоестественного. Мозг захлестывает волнами удовольствия и штормом ощущений. Двигаются рвано, хаотично – каждым новым движением приближая к отправной точки. Рыжему кажется, что у него в голове фейерверки загораются, А Тиме чудится, будто бы где-то далеко шумит море. Кульминация наступает резко, громко – дрожью ударяя по сразу двум телам. Они так и застывают, прижавшись к другу, переплетая пальцы. – Тимк – Верховенскому будто чудится. Он поворачивает голову в сторону тихого шепота и горячего дыхания. – Мы ведь...да? – Тимур и не думает – что за "да". Поцелуем собирает влагу с чужого лба, прижимая его руками к себе. – Да... – Рыжий наощупь находит края покрывала. Они прижимаются к самой стене, старясь быть как можно ближе. Рыжий прижимается щекой к груди, наверняка, оставляя на той угольно-помадный след. Тимур зарывается носом в рыжие волосы. И никому не снятся кошмары. *** Утром Тимур просыпается от невыносимого зуда в горле и бошке. На ощупь поднимается, выпутываясь из рук – Рыжий обвил, как лианы дерево. Идет в ванну по памяти, запинаясь о восьмикилограммовое рыжее исчадие Ада, названное скромно – Барсиком. В зеркало ванны на него смотрит чудовище с темными кругами вокруг глаз, спутавшимися волосами и синяками по всему телу. Скотски довольное, несмотря на мигрень и жжение в горле, чудовище. – ...блять – Откуда-то сзади ползет, не разлепляя глаз Рыжий. Подходит, стукается головой о плечо, обхватывает руками – как подушку во сне. Шура тоже – чудовище, черно-красно-рыжее с синяками-пятнами по всей груди и шее, и еще одним на жопе – Верховенский постарался. Промозглое субботнее утро обещает быть теплым в компании друг друга.