Созвездие Жертвенника.

      В ожидании Игоря Серёжа зря времени не теряет: ещё несколько раз с филигранной точностью и свойственной ему въедливостью перепроверяет комплекты оборудования, которые позже раздаст другим волонтёрам, и между тем настраивает программу на слегка заедающем ноутбуке — его Разумовский привёз из Санкт-Петербурга двумя годами ранее, в своё первое лето. Оно выдалось необычайно жарким и до умопомрачения знойным. Молодой человек редко выезжал за пределы города, где родился и вырос, а потому привык к умеренному, щадящему климату, никак не ожидая, что в Сибири — подумать только — температура воздуха летом может достигать критических отметок. Пожары случались почти каждый день. И рано утром, и поздно вечером Серёжа, выглядывая в окно, замечал тонкие струйки дыма, произрастающие из глубокого, густого леса, и непременно передавал все сведения Рубинштейну, а параллельно ещё занимался поиском пропавших. Работа не из лёгких. Далеко не каждый сможет выстоять, ибо сезон, если задуматься, круглый год — не летом единым. Люди теряются всегда, везде, даже в прозрачных территориях и среди трёх сосен, где потеряться, на первый взгляд, не представляется возможным от слова совсем. Высокий уровень знаний в сфере инновационных технологий позволил Разумовскому весьма быстро заручиться симпатией и доверием других ребят, с коими доводилось работать: благодаря его навыкам пропавшие находились и в тех ситуациях, когда не верили те, кто отправлял заявки на поиск и писал заявление о пропаже. Серёжа не держался поодаль, не строил из себя невесть кого и не привлекал к себе лишнее внимание, не гордился своими извилинами (иной раз умудрялся принижать собственное достоинство, но не ради комплимента, греющего душу, а из-за вечной неуверенности и желания постоянно делать больше, чем позволяют способности, прыгать выше головы) и к ребятам расположен. Общаться — на здоровье. Дружить — с радостью.              — Ты за рулём? — вопрошает Разумовский, взирая на подошедшего Игоря, и почему-то сейчас особенно остро ощущает разницу в росте. Гром — рослый, крепкий. Серёжа — тонкий, звонкий. Великан и тростиночка. Дунешь на эту тростиночку — переломится.              — Водить умею, транспортным средством здесь не обзавёлся, — рапортует майор, поводя плечом.              — Это не проблема: у нас есть классный джип. Правда, модель старая, но ездит и по бездорожью хорошо, нареканий нет, — делится молодой человек, улыбаясь краешком искусанных губ: есть за ним такая пагубная привычка — оставляет кровавые подтёки в минуту крепких раздумий, в основном во время плотной работы по поиску пропавшего.              — Ладно. Поехали, по дороге расскажешь подробности.              Ударив по рукам, Гром и Разумовский спускаются к ранее упомянутому джипу. Игорь, завидев массивный автомобиль, почти присвистывает: модель действительно старая, но сохранилась хорошо, тонировка — на кой она нужна? — осталась. Руль мягкий, салон кожаный, хоть и поцарапанный кое-где — видно, что эксплуатируют машинку часто, в исключительно благих намерениях. Гром не верит в людей. Ещё больше он не верит в их честность, постоянно отрицая наличие совести у всех, кто встречался на его пути, и потому едва ли может поверить, что кто-нибудь не берёт джип в личных целях — например, поколесить по лесам с ветерком. Но выяснять это у Серёжи нет желания: он кажется добрым настолько, что, наверное, способен поверить в светлость души серийного убийцы или маньяка.              — Слушай, — тянет майор в пути, внимательно взирая на дорогу. Снег, в котором игриво переливаются солнечные лучики, с непривычки выжигает глаза — приходится щуриться. — А Рубинштейн с нами тоже едет?              — Нет, он редко выбирается на поиски. Больше курирует все отряды, — повествует Серёжа, удобно устроившись на заднем сидении с ноутбуком, и что-то без конца в нём печатает, но Игорь предпочитает думать, что тот попросту тыкает тонкими пальцами по клавиатуре, а на экране высвечивается обычный — совершенно бессвязный — набор букв. Так для Грома и выглядит программирование. С техникой он тоже на «Вы», в том числе — с мобильными телефонами, посему до сих пор ходит с кнопочным. Может показаться, что Игорь не дружит вообще ни с чем: с астрономией проблемы, с биологией трудности, ещё и с средствами коммуникации полный атас. Зато он чертовски хорош в мозговой деятельности, если дело касается расследований, мотивов и последствий — недаром отрабатывал навыки в академии и полиции. Правда… Пронзает очередная нелестная мысль: придётся работать с принципиального новыми людьми, а у них, как водится, свой склад ума, своя точка зрения, свои установки. Тяжело. Привыкать — тяжело. Начинать новое дело в свои тридцать три — тяжело. Контактировать с другими личностями — тяжело. Легко пока лишь с Серёжей: он не задаёт лишних вопросов и не докучает требованиями. Удобно.              — А чем он в принципе занимается? Новеньким раздаёт приказы? — допытывается, решив, что сначала нужно понять, что из себя представляет Рубинштейн — с ним, по-видимому, придётся общаться на постоянной основе и гораздо чаще, чем с остальными. Он дядька неплохой, добрый — по крайней мере, по итогам первого разговора, состоявшегося вчера.              — Не только, — отзывается Разумовский, не отнимая пристальный взгляд от экрана ноутбука, продолжая настройку приложения. — Пополняет наши запасы, связывается со спонсорами, централизованно организовывает поиски, налаживает отношения с силовыми структурами по типу МЧС, полиции, пожарных… В общем, работёнка грязная и пыльная, но необходимая. А ещё мы консультируемся с ним, если ищём человека с психическим расстройством, потому что он по первому образованию — психиатр, много лет отпахал в каком-то диспансере. В подробности я не вдавался, а он неохотно о них распространялся.              — Интере-есно… — тянет Игорь, из всего массива информации запомнив только одно: Рубинштейн — психиатр. Впрочем, большего знать и не нужно, поэтому майор умолкает, больше не отвлекая Серёжу, потешая себя мыслью о том, что он рубится в тетрис.              По приезде в своеобразный штаб, организованный в старой кафешке, куда много лет не ступала нога человека, Гром видит внушительное количество волонтёров. Первое желание — убежать. Просто развернуться на сто восемьдесят, толкнуть хлипкую дверь и пуститься наутёк. Потому что некомфортно. Потому что на него уже смотрят то ли с излишним вниманием, то ли придирчиво, и Игорь не понимает, что его всего-навсего хотят узнать, потому что он новенький. Он-то думает, что на нём поставлен крест прямиком с того момента, как он сделал первый шаг. Разумовский что-то говорит, представляет новобранца и пару раз поворачивается к нему лицом, указывает ладонью, но сам новобранец не разбирает реплик: слышит их как сквозь толщу воды. Группы формируют быстро: во-первых, ищут детей; во-вторых, за окном по-прежнему лютый мороз, а пацаны, как позже удаётся выяснить, сбежали в лёгких — особенно относительно нынешней погоды — курточках и кедах. В самом конце зала сидят двое: женщина, пребывающая не в том состоянии, чтобы суметь сдержать слёзы, и мужчина, утешающий её и поглаживающий по волосам. «Мать и отец», — без дополнительных подсказок догадывается Игорь, и его поражает факт того, что родители примут непосредственное участие в поисках, потому что во многих семьях ближайшим родственникам откровенно плевать на своих детей. Пропали и пропали. Найдутся, ничего не случится. Но мать совсем ни на что не годится, поэтому после короткой дискуссии весь отряд, задействованный в поисково-спасательной операции, принимает решение оставить её в штабе и поручает периодически пытаться дозвониться до мальчишек.              — Одного не могу понять: зачем они сбежали? — почти риторически вопрошает Гром, выдвинувшись в путь с Разумовским: их специально поставили вместе, по личному поручению Рубинштейна, чтобы Серёжа, как более опытный поисковик, смог рассказать новичку обо всех — или хотя бы о многих — тонкостях.              — Ну, мотивы разные бывают, — начинает молодой человек, попутно натягивая на голову шапку, цветом в тон своим глазам. «Ему идёт. Красивое сочетание рыжего с голубым», — про себя отмечает Игорь. — Кто-то ссорится с родителями, кто-то просто ищет приключения на свою пятую точку. Тут много детей пропадает. Некоторые находятся спустя много лет, некоторые до самой смерти своих родителей считается без вести пропавшим. Всё упирается в психологию, — подытоживает, плечами пожимая.              — И в психиатрию, — добавляет майор, улыбнувшись краем губ — кажется, впервые за долгое, очень долгое время.              — Тоже верно. Люди с психическими отклонениями — это отдельная тема. Но наши мальчики вроде полностью здоровы, поэтому… Найдём в любом случае, а вот в каком состоянии — вопрос хороший, — обрисовав не совсем уж радужную перспективу, Серёжа тихо вздыхает. — На моей практике был случай, когда парень сбежал к своей девушке в другую страну, там умудрился поменять религию и имя. Никому ничего не рассказывал, не предупреждал, вёл себя тихо и спокойно, в отличие от сверстников. Ему едва восемнадцать стукнуло, а он возомнил себя героем-любовником. Много лет потребовалось, чтобы картинка стала полноценной. Родителям прибавил седых волос, наплодил проблем, но чувствовал себя счастливым... Великая сила любви, наверное.              Всегда тяжело смотреть на чужие слёзы и чужое горе. Невольно перенимаешь грусть, хандру, боль в районе сердца, будто ищешь не чьих-то детей или родственников, а своих. Разумовский всегда отличался высоким уровнем эмпатии — можно сказать, даже завышенным. Он никогда не оставался в стороне, не наблюдал за рыдающими людьми молчаливо, а всегда стремился помочь — касаниями или словами, которые находились сами, несмотря на сложность ситуации, потому что знал, каково это — терять родню. Следующий вопрос Игоря приходится как нельзя кстати:              — Что тебя привело в волонтёрство?              Слегка поджав губы, Серёжа, желающий сейчас сосредоточиться на чётко поставленной задаче, а не на эмоциях, тихо отвечает:              — Потом расскажу.              Солнце с каждым часом клонится всё ближе к линии горизонта. Смеркается. Лес погружается во мрак, и вся его прежняя загадочность сменяется бытовым страхом. Дети отличаются от взрослых пониженным инстинктом самосохранения, посему уверенность в том, что фобия темноты им не чужда, возрастает с каждой секундой и утраивается, когда невдалеке слышится истошный вой волка, устремляющего свою морду к полной Луне. От плохой видимости не спасают мощные фонари, дарующие возможность видеть на пару сотен метров вперёд, а температура воздуха стремительно ползёт вниз с каждым последующим часом. Поиски решают приостановить хотя бы до утра. По возвращении в штаб Игорь заваривает себе пустой крепкий чай, спать не намереваясь (сон явно не стал бы лишним, но мысли не дают покоя), и из короткого разговора с матерью пропавших узнаёт, что телефоны по-прежнему находятся вне зоны доступа. Пока Гром не представляет, сколько могут длиться поиски, но по словам Серёжи «Некоторые находятся спустя много лет», понимает, что время работает не на них, а против. Разумовский и в кафе продолжает возиться с ноутбуком, укутавшись во вторую куртку, а майор, почему-то проникшийся к нему сочувствием, решает отдать свой чай.       — На, погрейся, — произносит негромко, присаживаясь напротив, и пластиковый стаканчик ставит на липкий стол.              — Спасибо, — почти шепчет, поднимая ясные глаза, донельзя благодарные, на Игоря, словно он своим чаем спас от смертельной болезни, и, отвлёкшись от работы, делает пару глотков, с наслаждением проталкивая горячую жидкость, согревающую глотку, а после — грудную клетку. — Тебе надо придумать прозвище.              — Зачем? — недоумённо спрашивает Гром, брови тёмные сдвинув к переносице. «Он смешон, когда чего-то не понимает», — раздумывает Серёжа, улыбаясь так честно, что сперва кажется, будто он сумасшедший. Странная причуда русских: почему-то все — или почти все — поголовно думают, что улыбчивый (особенно без такового повода) человек — это человек, который априори нездоров.              — Старая традиция. По именам всех не упомнишь, а прозвища дают такие, что и человек запоминается, и при упоминании своеобразного позывного сразу внешность всплывает в голове. Или какая-то характерная особенность, — вводит в курс дела постепенно, грея ледяные пальцы, что отказываются сгибаться, об тёплый стаканчик. — Я — «Сокол». Сокол-сапсан обладает уникальной способностью видеть жертву на расстоянии до восьми километров, а ребята говорят, что на мне всё держится. Я с этим не очень согласен, но не отрицаю, что компьютерные технологии — это то, без чего мы не сможем жить в дальнейшем.              — Занятная тема, — даёт оценку Игорь, задумчиво щурясь. — А я могу взять в качестве прозвища свою фамилию?              — А ты прям Гром или Громов? — вопрошает в ответ, снова тихо смеясь.              — Прям Гром, — более хмуро отзывается майор, почесав указательным пальцем висок, на котором виднеется зарубцевавшийся шрам — воспоминание о старом деле.              — Можно, вполне. Значит, Гром, — Серёжа пожимает плечами и качает головой, замечая морщинку между бровями Игоря. — Не хмурься, тебе не идёт.              Майор в ответ лишь тихо фыркает, но лицо всё-таки расслабляет. Слышал уже такое, причём не раз, и всё искал повод для улыбки, однако не находил, сколько бы ни пытался. Жизнь у него не то чтобы грустная и унылая — скорее однотипная: работа — дом — работа. Иногда добавлялись командировки, длившиеся пару дней и не подразумевавшие путешествия на другой континент. Всё в пределах ближайших к Петербургу территорий, а потому и кругозор расширять негде. Быть может, хоть тут появится шанс изучить что-то новое, углубиться в другую тематику и узнать себя с новой стороны.              — Ребята! — вдруг восклицает Разумовский, уставившись в экран ноутбука, вскинув брови. — Телефон нашего пропавшего засветился в семи километрах от нас…