Созвездие Жертвенника.

      — По машинам! Быстро! — восклицает инфорг, прежде потягивавший откровенно хреновый кофе — впрочем, лучше в этой заброшенной кафешке и не найдёшь.       Игорь на мгновение теряется, видя в глазах других волонтёрах страх, смешанный с радостью, и, пока они толпятся у входа, за малым не развязывая драку за право выйти первым и поскорее прибыть на место, которое удалось засечь Разумовскому, понимает, что деятельность полиции отличается не многим: только вышел на след преступника — хватайся за каждую деталь, потому что пригодиться может абсолютно всё. Конечно, есть и различия: волонтёр должен быть и спасателем, и медработником, способным оказать своевременную помощь, и добрым самаритянином, но при этом Гром пока не замечает ни скоропомощников, ни водолазов. Значимую роль играет не профессия, а развитый навык — такой простой вердикт.

«Я просыпаюсь в холодном поту,

Я просыпаюсь в кошмарном бреду,

Как будто дом наш залило водой

И что в живых остались только мы с тобой».

      Песня, раздающаяся из помотанных жизнью и долгими поисками динамиков чьего-то телефона, вынуждает майора поморщиться, а в голове всплывает фрагмент детства.       [ «И что над нами километры воды,       И что над нами бьют хвостами киты,       И кислорода не хватит на двоих.       Я лежу в темноте».       Отец, недавно вернувшийся с ночной смены, расхаживает по квартире и, пытаясь приготовить завтрак для Игоря, который вот-вот проснётся, напевает песню. Рок Константину всегда был по душе, а младший Гром тихо вздыхал и столь же тихо мечтал хотя бы раз попасть с отцом на концерт хоть одной культовой группы. Любой день, проведённый с ним, становился самым настоящим праздником: солнце светило по-другому, одаряя своим теплом даже в самые морозные и пасмурные дни; душа пела и ликовала, пока сердце билось с утроенной силой и ликовало, наконец обретая гармонию и покой; люди казались добрее, и все страхи и сомнения вмиг рассеивались. Только отец обладал такой удивительной способностью создавать вокруг себя уютную и комфортную атмосферу.       Игорь не хочет раскрывать глаза. Он хочет как можно дольше слушать хрипловатый баритон, предельно тихие шаги (Константин на мышку мало походил, но сына разбудить не желал, а потому прикладывал максимум усилий, чтобы не создавать шум) и скворчание бекона на сковородке. Не хочет идти в школу, не хочет разговаривать ни с кем, кроме отца. Его слишком мало в жизни. Игорю не хватает опоры, крепкого плеча, наставлений, долгих разговоров… Однако мир устроен так, что далеко не каждой нашей мечте суждено исполниться.       — Игорёк, — ласково потрепав сына по плечу, Гром-старший зажимает в зубах папиросу и следом проводит жилистой  ладонью по вихрастой макушке, приглаживая волосы, торчащие во все стороны. — Пора вставать. Опоздаешь.       — Ну па-ап, — недовольно тянет младший, однако от касаний не уворачивается и, приоткрыв сонные глаза, улыбается — искренне, честно, как малый ребёнок, который ещё не постиг все тяжести взрослой жизни и не повстречался со страхом тет-а-тет. — Может, договоримся? — предлагает, а хитрая ухмылка расползается по губам.       — Ну давай попробуем, — соглашается Константин, перенимая правила чужой игры, и садится прямиком на пол, поворачивая голову, бросая сигарету в пепельницу.       «Я слушаю наше дыхание.       Я раньше и не думал, что у нас       На двоих с тобой одно лишь дыхание». ]       — А ты чё подвис? Не слышал, что сказали? — грубо вопрошает инфорг, толкнув Игоря в плечо, вернув к реальности резким движением.       Инфорг — он же правая рука Рубинштейна, он же Михаил Саныч («Ссаныч» за глаза и за все свои грехи, которые отряд наверняка никому ему не простит), он же «Чародей» — грозной тучей нависает над Громом, взирая в глаза с таким укором, что любой другой на месте майора провалился бы под землю. Крепкий русский мужик, ростом под два метра, обросший мышцами, весь в наколках с шеи до пят, получивший своё прозвище за умение с высокой точностью — во многих случаях с первого раза — определять местонахождение пропавшего. Кто-то — то ли от зависти, то ли от нелюбви к инфоргу — считает, что ему просто везёт; кто-то видит в нём самое настоящее светило поисково-спасательного отряда; кто-то вовсе воздерживается от выражения своего мнения… А кто-то — Игорь, застанный врасплох, испытывающий по инерции только одно желание: втащить, да покрепче, чтобы «Чародей» запомнил, кто такой Игорёня Гром и чем он опасен.       — Слышал я. Иду, — хмыкает майор, решая отложить драку на потом. И всё-таки совесть в нём осталась, ибо он понимает, что махать кулаками можно всегда, но не в тот момент, когда есть шанс найти детей, потерявшихся в лесу, и спасти их от верной гибели.       Несколько джипов, до отказа забитых волонтёрами и добровольцами, сбежавшихся с соседних деревень с целью найти мальчиков, быстро мчатся по заснеженному, тёмному, мрачному лесу под грамотным руководством умелых водителей, точно знающих своё дело. Лес дышит своей собственной жизнью, одновременно страшной и прекрасной. Воздух наполнен запахом хвои и сырости. Мимолётные порывы ветра несут звуки странных птиц и шёпот листвы под шинами проносящихся машин. Волонтёры — отчаянные и удивительно смелые, сильные духом люди, которые, пренебрегая собственным здоровьем и нервной системой, делают всё, чтобы найти человека — мёртвого или живого, но найти, докопаться до истины. Их вклад в жизнь общества неоценим, однако про них почему-то предпочитают не говорить, не снимать фильмы или остросюжетные передачи… Почему-то гораздо большей — и незаслуженной, к тому же — популярностью пользуются на телевидении скандалы и выяснения отношений между людьми, желающими вытянуть друг из друга максимум денег. Волонтёры — герои без плащей и без преувеличения.        Гром оглядывается по сторонам. Разумовского нет, а никого из остальных ребят он не знает, но понимает, что завязывать знакомство именно сейчас — не лучшая идея. Желанием он, как и всегда, вовсе не горит, но чёртово «Придётся» давит на нервы и принуждает наступать на горло своим привычкам, формируемым годами и обстоятельствами.        По прибытии на место, ранее указанное местным компьютерным гением, майор включает фонарик, снова морщась от его мощности и яркости и, прикурив, чтобы хоть как-то согреться — холод овеивает моментально, стоит только высунуться из сравнительно тёплого салона джипа, — выдвигается в путь. Остальные ребята окликают мальчишек, разбредаясь в разные стороны во имя эффективности процесса поисков, а добровольцы между тем держатся подле коренастых волонтёров, которые вкратце рассказывают, что и как правильно делать, и тут-то Игорь снова чувствует себя отвратительно одиноким. Потому что идёт один. Потому что давно потерял смысл в командной работе, а теперь, когда она является залогом общего успеха и счастья родственников пропавших, понятия не имел, как влиться в новую компанию. Если бы рядом находился Серёжа, на душе стало бы заметно легче, но он, видимо, остался в машине с целью мониторить геолокацию случайно обнаруженного телефона.        «Ладно. Хер с ним. Прорвусь», — проносится в мыслях Грома. Сигарета летит в сугроб.        По истечении двадцати минут постоянные крики, содержащие в себе имена пропавших детей, приедаются и способствуют головной боли. Виски охватывает жар, в ушах появляется неприятный шум, а в груди застревает ком. Игорь терпеть не может громкие звуки. Посттравматическое стрессовое расстройство — именно такой диагноз объявил майору интернет, куда он полез, чтобы выяснить, каким образом бороться с постоянными триггерами, вызывающими страх, боязнь и панические атаки. Ладонью уперевшись в мощную кору ближайшего дерева, Гром медленно выдыхает, лишь сейчас понимая, что нужно было приложить усилия и попытаться уснуть, однако спонтанная остановка в пути становится донельзя полезной, и вовсе не потому, что Игорю легчает: совсем рядом он слышит слабый, но уловимый краем уха крик «Мы здесь!».       «Найден, жив» — самая важная, самая громкая, самая главная фраза волонтёров. Она лучше Дня рождения. Лучше всевозможных наград и почестей. Лучше любых подарков судьбы. Каждый, кто попадает в беду и череду неурядиц, заслуживает того, чтобы ему помогли, выручили, протянули руку помощи — туда, в вязкую, беспросветную бездну, наполненную ужасом и кошмаром. Каждая жизнь ценна, каждая история имеет право на продолжение. Однако не каждый способен помочь. Не все понимают, что ответственность за спасение человека лежит на плечах спасателя — следовательно, вина за неправильный порядок действий тоже впоследствии ляжет на плечи. Геройство — это, безусловно, хорошо, как и самоотверженность, однако истинным героем становится не тот, кто кичится своими — зачастую мелочными — заслугами и пытается вызвать уважение в глазах признания, а тот, кто действует тихо, чинно и мирно, не привлекая к себе лишнее внимание. Наверное, из-за этого многие герои нашего времени остаются в тени своих подвигов.       Майор схватывает рацию, зажимая нужную кнопку, пусть и не чувствует пальцев от холода, и, подтянув к себе всех, кто способен оказать первую медицинскую помощь и транспортировать несчастных детей в ближайшую машину, а в ней согреть, напоить горячим чаем и доставить прямиком к родителям, которые, на удивление, не успели сойти с ума. В ожидании остальных волонтёров Гром, вспоминая школьные уроки ОБЖ, осматривает потемневшие ноги младшего, поскольку старший держится бодрячком, и напрягается, не сразу замечая в руках дрожь — её невозможно унять.        — Встань… Встань! Попробуй встать! — восклицает, зубы, стучащие друг о друга, стиснув.        — Я не… не могу… Я ног не чувствую, — в ответ слабо проговаривает мальчишка, едва держащийся в сознании нечеловеческим — особенно для ребёнка — усилием воли.        «Блять».       За время ожидания Игорь успевает наложить теплоизоляционную повязку, сделанную из марли, ткани и клеёнки, и, укутав детей в свою дутую куртку, грызёт себя изнутри за одно: он мог найти их раньше, гораздо раньше. Сам не знает, как именно, но мог. По следам, точно собака, долгое время прослужившая в органах; по крикам… Как — неважно. Важно, что он нашёл их слишком поздно.        — Налицо картина обморожения… Старший, Слава, продержался нормально, а вот младший… — резюмирует «Ангел» — другой весьма взрослый мужчина, который получил свой неофициальный статус врача отряда только потому, что учился на фармацевта, но и то — не закончил. Появление его только больше убеждает Грома в том, что образование совсем не имеет значения. Важны умения. — Придётся ампутировать ноги, скорее всего.          Когда родители и добровольцы покидают поиски, в штабе повисает зловещая тишина.        Игорь, отгородившийся ото всех, то и дело прокусывает щёки изнутри, не чувствуя, как из маленьких дырочек сочится металлическая кровь, и взглядом уставляется в окно, практически не моргая. Просчитался. Сделал не то. Неправильно наложил повязку. Из-за него мальчику, не успевшему повидать жизнь, отрежут обе ноги. Из-за него ребёнок навсегда останется инвалидом и будет подвергаться насмешкам сверстников. Хочется разворошить всю эту кафешку к чёртовой матери. Хочется послать инфорга далеко и надолго за бессмысленные посиделки в штабе — они не дали ровным счётом ничего. Всё сделал Серёжа.        Серёжа.        Мягкое касание ощущается в районе плеча ощущается ударом тока. Разумовский и впрямь отличается эмпатией: гнёт Грома чувствует лишь он, а потому тихонько подкрадывается сзади, ведомый желанием помочь и успокоить. В таких ситуациях слова нередко излишни. Не потому, что сказать нечего, а потому что любое слово, выдранное из контекста и брошенное — по мнению слушателя — невпопад, может послужить причиной не только усиления паники, но и агрессии, вполне оправданной. В стрессовой ситуации самый спокойный, сдержанный и собранный человек способен натворить глупостей, руководимый эмоциями, и Серёжа, будучи тонким психологом, умеющим понимать людей со взгляда, знает тонкости, знает, как предельно безболезненно подступиться. Единственное, что его смущает, — это критически малый опыт общения с Игорем. Его ещё предстоит выучить.       — Знаешь, наверное, лучше чувствовать боль, чем ничего. В момент, когда эмоции не позволяют мыслить здраво, ты хотя бы знаешь, что живёшь и можешь переносить в трепещущем сердцем ощущения, — произносит на грани слышимости, присаживаясь рядом, и аккуратно, стремясь не спровоцировать приступ агрессии, ставит стаканчик чая с лимоном, любезно предоставленным одним из неравнодушных волонтёров. — Игорь, ты… Всё сделал правильно. Чему быть — того не миновать. Знаешь такое?       — Знаю, — медленно выдохнув, Гром кивает, поворачивая голову. Снова эти небесно-голубые — точно ангельские — глаза напротив. Снова искусанные губы — Серёжа терзает зубами нижнюю и сейчас, потому что действительно переживает. — Ты правда так считаешь? Я же... Явно сделал что-то не так.       — Конечно считаю. Он будет инвалидом, но будет жить. И всё благодаря тому, что ты оказал медицинскую помощь. Ты герой, Гром, — подбадривает Разумовский, ладонью накрывая сухую руку майора. — Пей чай, а потом поедем. Надо возвращаться и спать.        Причин не верить Серёже Игорь почему-то не находит. Еле слышно вздохнув, припадает согревшимися губами к стаканчику, отхлёбывает немного чая и тотчас чувствует неприятные покалывания на языке — видимо, напиток не успел остыть и теперь придётся — снова это проклятое "Придётся" — жить с ожогом несколько следующих дней.