Больные по рождению

Бесшумно выскальзываю из квартиры. В последний раз. Ночью я не могла уснуть, ворочалась и думала, думала, думала. Впервые за год я почувствовала не отчаяние, а воодушевление. Неужели я смогу вырваться из лап Кочеткова, который самовольно провозгласил себя моим альфой? И никогда больше не увижу его самодовольную ухмылку. Уже это было бы раем. И больше я не подпущу к себе ни одного. В глубине души я понимаю, что сбежать из дома недостаточно. Альфы всегда берут самое ценное, не спросив, и считают это своим правом. Тогда я буду считать своим правом защищаться любыми способами. По безлюдной дороге иду к месту, где меня подберёт автобус. Ещё темно и морозно, но я не рискую возвращаться за тёплыми вещами. Не люблю выходить на улицу, когда уже не видно лиц прохожих. Шарахаюсь от любого, как от прокажённого, будто именно он окажется маньяком. И сейчас, оглянувшись в очередной раз, замечаю высокую фигуру позади, метрах в тридцати. Именно то расстояние из снов, где тебя нагоняет насильник. И то, когда всё ещё может обойтись. Ускоряюсь. Впереди показывается машина. На таких часто ездят молодые парни, у которых ещё нет денег на нормальный вариант. Автомобили я тоже не люблю. Из них не сбежать. Скосив глаза (чтобы не показать, что насторожилась), наблюдаю за тем, как она плывёт по дороге. Не забывая о мужчине позади, бросаю взгляд за спину, но незнакомец уже исчез. Одной проблемой меньше, становится чуть спокойнее. Машина равняется со мной и проезжает мимо. “Десятка”. Выдыхаю от облегчения. Но вдруг пустую улицу разрезает визг шин. Оборачиваюсь на автомате. Машина остановилась посреди дороги. Открывается дверь и выходит он. Нет! Срываюсь с места, как подстреленный олень. Что толку? На этот раз Кочетков меня не отпускает. Один его шаг — два моих. Ловко захватывает в капкан рук. Прижимается сзади. — Куда же ты, тварь? — шипит на ухо он. Сил язвить нет, как и бороться. Я так долго сражалась, натягивала канаты терпения, что они истрепались и провисли, как провода под снегом. Больше не могу сопротивляться. Он уничтожил последнюю надежду. Меня подхватывают на руки, помещают в тепло салона между Савельевым и Гущиным. Кочетков садится вперёд, рядом с водителем. Облокотившись на дверь и прикрыв рукой нижнюю часть лица, он нервно поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Не чувствую ни огорчения, ни страха. Может, это омежья природа ломает изнутри? Или во мне умерла личность, и теперь я только оболочка? Слышу новый запах, он сильнее всех прочих. Настойчивый и непримиримый. Проникает в нос и хозяйничает там, заглушая все остальные ароматы, даже химическую вонь яблока из электронной сигареты Фомина. Я пока не понимаю этого запаха, и мне не хочется узнавать, что это. Откидываюсь назад и закрываю глаза. Ненадолго меня оставляют в покое, но потом тяжёлая рука ложится мне на плечи и утягивает в сторону. Я утыкаюсь в мягкое худи Гущина, а он улыбается так, будто выиграл автомобиль в “Поле чудес”. На щеках появляются ямочки, в глазах отражаются огни фонарей за окном. Прядь каштановых чуть вьющихся волос спадает на его лоб. Насколько альфы обворожительные снаружи, настолько и уродливые внутри. Стараюсь не размышлять о том, что ему нужно, — там нет ничего светлого. Здесь тесно. Моя нога прижимается к ноге Савельева. Я и через джинсы чувствую исходящий от него жар. Температура под сорок — даже для альф это многовато. Всё тело напряжено, он сидит прямо, вцепившись в переднее сиденье. Если он заразит меня смертельной болезнью, буду благодарна. За рулём — Фомин. Он выглядит старше всех остальных, но только из-за немалых габаритов и щетины. Никто и не заподозрит в нём несовершеннолетнего. Чем дольше нахожусь здесь, в замкнутом пространстве с закупоренными окошками, как в консервной банке, тем хуже становится. Сердце буйно бьётся в груди, пытаясь насытить кровь кислородом. В этом сигаретном кумаре мне его не хватает. Секунду назад мучила жажда, а теперь рот наполнен слюной. “Похоже на бешенство”, — думаю я и слабо улыбаюсь. Смертельная болезнь, как я и просила. Гущин легонько трётся подбородком о мою макушку. — Тебе понравится, солнышко, — заговорщически обещает он. Вряд ли мы едем на Интернешнл. — Молчаливая сегодня, — замечает Фомин. — Отстань от неё, — велит мой суженый равнодушно. Он поворачивается и обращается к Савельеву за своим сиденьем: — Попей воды. — Протягивает ему бутылку. Впервые вижу, чтобы он проявлял заботу хоть к кому-то. Да и неважно, ведь для Кочеткова я не одна из тех, кто её достойна. Савельев, мотнув головой, откидывается на спинку. — Вода ему не поможет, — смеётся Гущин, всё ещё обнимая меня. — Да, Илюх? — пихает он Савельева в плечо. — Потерпи немного, почти приехали, — ободряет Фомин. — Что с ним? — спрашиваю я, не выдержав. Мне не нравится то, что происходит. Я должна понять, что они скрывают. Кочетков бросает на меня недовольный взгляд в зеркало, словно родитель, которого попросили объяснить, откуда берутся дети. — В него вселился демон, — шепчет Гущин голосом, каким в лагерях рассказывают страшилки после отбоя. — И он сожрёт тебя! Он внезапно хватает меня за талию и затаскивает к себе на колени. Я вскрикиваю и еле успеваю увернуться от приближающегося лица, так что он утыкается в мои волосы. Его смешит моя реакция. — Эй! — прикрикивает на него Кочетков. — Если остановят менты, ты лично ответишь. Гущин игнорирует его слова и сообщает мне будничным тоном: — У него гон, солнышко. Я настороженно всматриваюсь в Савельева, и тот на короткое мгновение встречается со мной взглядом. В нём всё тот же огонь, но теперь ещё и… мука? Ему тяжело? Он страдает? Мне не жалко его. Каждый альфа заслуживает наказания — нет ни одного безгрешного. Но сейчас находиться рядом просто опасно, и не только для омеги. Стоит ему отпустить тормоза, дать волю инстинкту, и он набросится на меня. — Он тебя не тронет, — заверяет Кочетков, заметив мой страх. Судя по тону, он скорее имеет в виду “да кому ты нужна”, нежели хочет успокоить. Пусть город и небольшой, но дорога кажется бесконечной. Огни мельтешат за окном, беспокойно провожая меня в неизвестность. Альфа подо мной щедро делится теплом. Моя голова лежит у него на плече, и я чувствую удивительный аромат его кожи. Он будит во мне воспоминания о лучших моментах. Моя сестрёнка. Её белокурые волосы бегут по пальцам, пока заплетаю их в тонкие косички. Трава колет босые ступни, а я смотрю в кроткие глаза настоящей коровы. Мама. Она обнимает меня, пока я в слезах рассказываю о том, как в школе меня обидел мальчик. Хлопает дверь. Все картинки испаряются, как мираж. Теперь я понимаю, что уснула. Машина больше не едет, а внутри остались только мы с Гущиным. Первый порыв — отыскать Кочеткова. Я озираюсь по сторонам. Мы на парковке рядом с многоэтажными новостройками. Кочеткова нигде нет. — Тебе полегче? — мягко спрашивает Гущин. Я совсем забыла, что по-свойски сижу на нём, прислонившись спиной к двери. Он выглядит расслабленным, как кот, только что закончивший умываться. Это шанс. Хочу уже соскользнуть с чужих колен, но меня моментально обвивают его руки. — Так куда же ты собиралась? Почему не осталась дома? — Где мои вещи? — Не знаю, — безразлично отвечает Гущин. — Наверное, их унесли. — Куда? — Но, не дожидаясь ответа, добавляю: — Неважно, отпусти. Главное сейчас — смыться, пусть даже без багажа. Переждать течку, а потом я что-нибудь придумаю. — Не торопись. Дай немного подышать тобой. Он проводит носом по моим волосам. Я напрягаюсь. — Ты сладко уснула. Надеюсь, я помог тебе. — О чём ты? Он прищуривается, словно пытаясь понять, не дурю ли я его. Потом издаёт смешок и отвечает: — Альфы могут влиять на эмоции омег. Феромонами, ну знаешь. Иногда. И не все. Неужели ты не знала? Андрюха никогда не делал такого с тобой? Имя Кочеткова режет слух. По моему задумчивому молчанию Гущин всё понимает. — Это многое объясняет, — бормочет он. — И что ещё ты умеешь? — без обиняков интересуюсь я, как будто пришла к соседям посмотреть на их собачонку, выделывающую всякие трюки. Гущин пытается скрыть улыбку. Ему льстит моё любопытство. Он устраивается поудобнее. — Унять боль ненадолго, успокоить, — он заминается, — возбудить. Я морщусь. — На тебе нет смысла показывать. У тебя и так течка. — Нет, — фыркаю я, — я ничего не чувствую. — Зато все вокруг чувствуют, — смеётся он. Но я всё равно мотаю головой, убеждённая в своей правоте. Все они выдают желаемое за действительное, а мне приходится скрываться и волноваться о безопасности. — Ты скоро и сама поймёшь. Раздражённо вздыхаю, услышав их любимую песню. Но мне не нравится тон Гущина — серьёзный и бескомпромиссный. Спорить бесполезно, и я предпринимаю вторую попытку отсюда убраться. Собравшись, как пружина, я выстреливаю и бросаюсь к двери. Прежде чем я успеваю коснуться ручки, Гущин толкает меня животом в сиденье. Сразу прижимает всем телом сверху, заломив мои руки. Дышать становится невозможно, грудь сдавливает катком. Голова упирается в дверцу, а шея ноет в согнутом положении. Альфа молчит. Слышу его рваные тяжёлые вздохи. Мои планы никогда не отличались продуманностью. Возможно, стоило его запутать, обмануть, но я, как всегда, попёрлась напролом и теперь расплачиваюсь. — Андрюха никогда не запрещал тебя трогать, — шипит он. — Знаешь почему? Думаю, в душе ему приятно видеть, как тебя трахает кто-то ещё. От милого парня не осталось и следа. Гущин был таким же, как все остальные, не стоило и надеяться, что он на моей стороне. — Отпусти, — рычу я. — Правильно он говорит — ты неблагодарная сука. Альфа тянет меня назад, за сложенные за спиной руки. Стискиваю зубы от боли. Он впивается пальцами мне в шею, поворачивая голову к себе, чтобы заглянуть в глаза. Он безумен. Щерится, словно дикий пёс, готовясь наброситься на врага. Наверное, я слишком явно показываю страх, и уголки его губ ползут вверх. Клыки. Из меня вырывается испуганный вскрик, я дёргаюсь всем телом и, кажется, попадаю затылком ему в нос. Хватка ослабевает, и я вырываю руки. Судорожно тереблю ручку, пока та не поддаётся, и вываливаюсь на мокрый асфальт. — Сука, — разносится по парковке бешеный вопль. Содранные ладони саднит, ушибленное колено ноет. Поднимаюсь на ноги. Судорожно пытаюсь вспомнить, куда бежать. Это другой конец города, двор, отстроенный не так давно, и я была здесь от силы один раз. Так быстро, как только могу, хромаю в сторону неосвещённой рощи, подальше от этого уголка жилой капиталистической роскоши. Пусть темнота укроет меня, ветви обнимут и спрячут. Ускоряюсь. Уже совсем недалеко, но куда дальше? Подумаю об этом потом. Только бы уйти. Кочетков жесток и непредсказуем, но каков из себя Гущин, я не имею понятия. И это пугает ещё больше. Он же увидит меня! С высоты его роста вся парковка, должно быть, отлично просматривается. Пригибаюсь, ныряя за одну из машин. Не дышать. Слух у этих тварей, как у гризли. — Не бойся, Кукушкина, — раздаётся где-то позади, зажимаю рот рукой, чтобы не всхлипнуть. — Ты не знаешь, какой я ласковый! Ты ничего не почувствуешь! Опускаюсь на колени, пачкая джинсы, и двигаюсь в направлении рощи. — Только маленький укус. Как комарик, — его голос совсем близко. Они сошли с ума. Это не люди. Звериные потребности, звериные рефлексы. От непонимания и бессилия хочется разрыдаться. Почему они не оставят меня в покое? Слёзы щиплют глаза, пока я бесшумно ползу между автомобилей, боясь выглянуть, чтобы узнать, где альфа. — Чё вы делаете? — раздаётся голос над моей головой. Сердце уходит в пятки. Вот и всё. Надо мной возвышается Фомин, с недоумением разглядывая открывшуюся ему картину. Я вскакиваю на ноги, но, развернувшись, тут же врезаюсь в грудь другому парню. Он моментально стискивает меня, как резиновую уточку, и из лёгких выходит последний кислород. Теперь точно всё. — Ты вовремя, — цедит Гущин. — Ты задержался, — говорит Фомин, увлекая меня из лап Гущина. Берёт мои ладони, чтобы рассмотреть. — Принеси воды. Гущин сжимает кулаки и секунду сверлит друга взглядом, но все же уходит. Жду, что Фомин что-нибудь скажет, но тот лишь наклоняется, чтобы отряхнуть мои колени. Гущин возвращается с литровой бутылкой, и Фомин промывает мои руки. — Не твоя, — бормочет он, — не тебе и портить. Гущин нервно закуривает. — Контролируй себя, — продолжает Фомин. — Если бы ты упустил её или ещё что сделал, он бы тебя живым не оставил. — Это ещё нужно проверить, — хмыкает Гущин. — Не сто́ит. Победит тот, кому терять нечего.

***

Меня ведут в дом. Подъезд с моим не сравнится. Тут даже есть кресла для ожидающих, овальное зеркало и пушистый ковёр. Не дав насладиться убранством, Гущин толкает меня в просторный лифт. Хорошо, что мы не наедине. Фомин жмёт на кнопку седьмого этажа. И здесь зеркало. Морщусь, представив, как Кочетков по утрам любуется собой, доводя до совершенства внешний вид. Фомин берётся за ручку широкой железной двери и тянет на себя.