Больные по рождению

С меня снимают куртку, проводят в просторную кухню, чей интерьер вторит подъезду новизной и дороговизной. Из освещения — только подсветка вытяжки, что отражается в глянцевой глади белых тумб и шкафчиков. Увидев Кочеткова, резко останавливаюсь. Почему-то я надеялась, что он исчез. Кто-то толкает в спину, вынуждая шагнуть вперёд. Кочетков стоит, опёршись задницей на кухонную тумбу, сложив на груди руки. Проводит по мне глазами сверху вниз, оценивая. Что могло во мне поменяться за несколько часов? Возле окна стоит Савельев. Коротко бросает на меня взгляд, чтобы снова отвернуться. По его спине не могу понять, в каком он состоянии, и мне это не нравится. Гущин обходит меня и садится за стол спиной к окну и Савельеву. За мной всё ещё остаётся Фомин, закрывая путь к отступлению. Кочетков отталкивается от тумбы и подходит ко мне. Он пытается выдержать серьёзное лицо, но я вижу, как смеются глаза. Ему до чёртиков радостно, что я в ловушке. — Ты решила навестить своего альфу пораньше? — воркует он. Фыркаю, помотав головой. Как я устала от его иносказаний. — Нет? — с притворной обидой говорит альфа, пытаясь поймать мой взгляд. Взвешиваю варианты. Одна в чужой квартире ночью против четырёх половозрелых альф. Я либо буду играть по их правилам, либо… Отказываюсь об этом думать. Смотрю на Кочеткова, вымучивая улыбку. Он просиял. — Скажи, — просит он, наклоняясь к моему уху. После долгой паузы отвечаю: — Да. — Умничка. Он поглаживает мои волосы. Хочу спросить, что ему надо, но боюсь узнать правду. — Я так долго ждал, — доверительно говорит он и проводит костяшками пальцев по моей щеке, спускаясь на шею. Сжимаю зубы, чтобы не брякнуть лишнего. Тут он резко притягивает меня за талию, вжимая в себя. Наклоняется к шее. Что-то колет кожу — клыки. Как только я понимаю это, толкаю Кочеткова в грудь, но он уже не держит меня. Делаю шаг назад, чтобы не шлёпнуться. Кочетков ухмыляется, он хотел меня напугать, и у него получилось. Сердце колотится, как бешеное. Оглядываюсь — альфы склабятся. Только сейчас я осознаю, насколько всё серьёзно. Мне, как хомячку, долго ставили барьеры на пути, и наконец завели в западню. Оборачивается Савельев. В полумраке он кажется ещё более жутким, тень падает на глаза. Парни следят за тем, как он медленно приближается ко мне. — Что ты чувствуешь? — спрашивает он. Его голос утратил присущую ему спокойную мелодичность и теперь звучит низко и хрипло. Стараюсь дышать глубоко, чтобы собраться с мыслями. Если потеряю голову от страха, меня можно хоронить. — Ничего, — храбрюсь я. — Нет. Кажется, каждое слово выходит из него с мучением. Его рука тянется к моему лицу, но останавливается на полпути и падает. — Ты боишься, — с упрёком бросает он. — А не должна? — отвечаю я по привычке резко и, спохватившись, прикусываю губу. Он обводит взглядом альф и грустно улыбается, а затем, приблизившись, шепчет на ухо: — Я же предлагал тебе. Он высок, как все альфы, и нагнувшись ко мне, полностью закрывает собой обзор. Его аромат оплетает мне горло пеньковым жгутом. Всегда ли он так пах? Странное тепло разливается по телу, и я подчиняюсь порыву дотронуться до альфы. Мягкая ткань его чёрной однотонной футболки приятно касается пальцев. Что я собиралась сделать? Оттолкнуть или притянуть его? Он, не торопясь, проводит носом по моему виску, и я закрываю глаза, боясь пошевелиться. — Ещё не поздно, — говорит он, касаясь губами краешка уха. В этот момент я и вправду задумываюсь — почём его покровительство? Цена — вся моя жизнь. Я будто забыла, что мы не одни. Никто не смеет издать ни звука. Почему Кочетков это терпит? Одно дело позволить стае играюче потолкаться со своей омегой и совсем другое пытаться украсть “собственность”, какой он меня считает. Он как лидер стаи может приказать её членам почти что угодно, но сейчас он выжидает. Вдруг меня посещает неясная идея. Совсем размытая, но я чувствую, что должна делать. Это единственный шанс. Савельев всё ещё совсем рядом, трётся щекой об обрамляющие моё лицо волосы, как кот, помечающий территорию. Не дав себе шанса передумать, резко поворачиваюсь к нему и прижимаюсь губами к его губам. Он вздрагивает от неожиданности, как если бы не он только что предлагал оставить на мне свою метку. Хватаю его за шею, чтобы он не мог отстраниться. С тихим рыком он смыкает пальцы на моей талии, приподнимая меня и проникая языком в рот. Я вскрикиваю, удивлённая его внезапным напором, но звук тонет в поцелуе. Он первый, с кем я делаю это добровольно (отчасти), и меня лавиной затапливает новыми ощущениями. Грудь наливается трепетом. На короткое мгновение страх полностью отступает. Мои ноги отрываются от пола. Савельев обвивает меня руками, сдавливая с такой силой, что, кажется, вот-вот раздастся треск моих рёбер. Гон делает его таким или у всех альф едет крыша, сто́ит почесать им за ушком? Не планирую проверять. Обхватываю его ногами, и из его рта вырывается тихий стон. Кровь приливает к низу живота. Стараюсь сосредоточиться. Всё это лишь часть плана. Зарываюсь руками в жёсткие волосы Савельева, слегка оттягивая пряди, — причинять альфам боль тоже своего рода удовольствие. Приоткрываю глаза, не разрывая поцелуя, и встречаюсь взглядом с Кочетковым. Душа леденеет: ничего из того, что мне было нужно получить, нет в его лице. Ни ревности, ни зависти, ни злости. Только раздражённое нетерпение. Будь я пивным набором, и то вызвала бы больше интереса. Кто-то касается моей задницы — не Савельев, — и я, прошипев от возмущения, наконец, отрываюсь от альфы. Он спускает меня на пол, и я, развернувшись, вжимаюсь в него спиной, как будто он — моя броня. Он опускает ладонь мне на плечо. Фомин и Гущин отчего-то довольно лыбятся. — Гляжу, ты входишь во вкус, — раздаётся холодный голос Кочеткова. — Если хочешь переспать со всей моей стаей, не стесняйся. Мне не жалко. По тону понятно — вряд ли он шутит. Повернувшись к Савельеву, вцепляюсь в его бока, не решаясь показаться Кочеткову за его спиной. Савельев поднимает мой подбородок. В его и так тёмных глазах чернеет ночь, но я различаю в них также силу и уверенность. А может, мне просто хочется, чтобы кто-то наконец заступился за меня. Я устала искать убежища и заживлять гематомы. — Иди в ванную, — ласково говорит Савельев. — Не открывай, что бы не услышала. — Зачем? — Мой голос дребезжит от волнения. — Всё будет хорошо, — лишь отвечает он. Он гладит меня по волосам, убирает прядку за ухо, а затем подталкивает к выходу из кухни.