Больные по рождению

Андрюха провожает Машу злобным взглядом, и, как только в ванной щёлкает замок, произносит: — Нет. Даже не говори этого. — Выбери другую, — требую я. Я намекал ему последние полгода, что он совсем измотал Кукушкину и что ему самому не понравится, когда она наконец прогнётся, позволит себя сломать. “Ты просто сам её хочешь,” — огрызнулся он тогда. Сначала я не обратил внимания на его слова, но затем задумался. Впервые после стольких лет безразличия ко всему испытал интерес. Чувства, которые она пробуждала, были совершенно новыми. Однажды Андрюха попросил проводить её до дома, и у подъезда, когда она отвернулась, я на короткое мгновение прильнул к её волосам и вдохнул запах. Она тут же оттолкнула меня, но было поздно — меня уже переполняла эйфория. Перед глазами промелькнули рваные образы её обнажённого живота и тонкой шеи. К паху прилил жар. Клыки удлинились и врезались во внутреннюю поверхность нижней губы. Я сжал кулаки и отвернулся, чтобы унять порыв притянуть её и поцеловать насильно. Вонзить зубы в плоть, чтобы никто больше не смел посягнуть на неё. Андрюха оказался прав — я действительно хотел её, но не только тело, как он. Я хотел бы говорить с ней, вызывать её улыбку и просто бесконечно на неё смотреть. Но на самом деле Маша пахла совсем слабо, и с тех пор я не приближался к ней настолько, чтобы явственно различить её аромат. До вчерашнего дня. — Нет, — отрезает Андрей. — Возьми Голованову. Она по тебе сохнет с девятого. Мало какой омеге можно пожелать стать его возлюбленной, но подложить под него другую — меньшее из зол. — Я знаю, но я хочу эту, — равнодушно отзывается он. — Ты снова ведёшь себя как… — Стоп, — пытается прервать он. — Ребёнок. Повзрослей, — заканчиваю я, и его лицо искажается обидой и гневом. На виске вздувается венка. Он не выносит, когда я общаюсь с ним на равных при других. — Я не отдам тебе омегу, только потому что мы играли вместе в песочнице, — цедит он. — Во всё, — поправляю я. Мы играли вместе во всё лет с двух, и я называл его братом, пока ещё верил в бескорыстную дружбу. Пока в мире оставались краски, потом же всё исчезло. Не сразу, но постепенно. Жизнь оказалась вовсе не захватывающей. В ней всё было просто. Сильнейший прав — вот и весь закон. — А теперь поиграй с моей омегой, — медленно проговаривает Андрюха. — Раз так чешется. Издаю смешок, качая головой. Его ответ тоже предсказуем. Он прекрасно понимает, что как только я оставлю на ней след, то больше никому не позволю к ней прикоснуться. Он потеряет её навсегда. Её запах витает в кухне, смазывая мысли. Грёбаный гон и так не вовремя. Горло пересохло, и я с трудом сглатываю. Андрюха щурится — он чует мою слабость. — Сегодня я присвою её и точка, — говорит он. — Если ты не согласен, вали. — Андрюх… — нерешительно вклинивается Женёк, но тот даже не оборачивается. — Предлагаешь мне уйти из стаи, которую я сам собрал? — с печальной иронией уточняю я. — Один ты развалишь её. Ему мешают рассуждать эмоции. Порой они бьют из него гидрантной струёй. Не помогают ни омега, ни пальба по лёгким мишеням в виде бет. По-своему я всё ещё люблю его как брата. Мне хочется, чтобы он был счастлив, но даже ему сложно с самим собой. — Это моя стая, — отвечает он. — А ты её предал. Вали, пока я добрый. В белках виднеются красные сосуды. Он полон презрения. Ему не нужен компромисс. Ему не нужен и я. Так тому и быть. — Это твоя благодарность? — говорю я, вслепую нащупывая край раковины. Его глаза вспыхивают яростью. — А твоя — в том, что ты втюрился в мою омегу у меня за спиной? — выплёвывает он. Раковина завалена посудой, я легко дотягиваюсь до верхней тарелки. — Она просто грязная мелкая дрянь, — продолжает он. — Просто дырка для пользования. И ты ставишь её выше нас? Кажется, он и впрямь не способен осознать, что такое возможно. Я не пытаюсь сбросить ту ненависть, которую будят во мне его слова. Я принимаю её, сжимаю крепко тарелку и со всей силы врезаю ей ему по уху. Он рычит от боли. Хватаю его за волосы, пока он не опомнился, и впечатываю щекой в настенный шкафчик. Он изворачивается и всаживает кулак мне под грудину. Не удаётся вдохнуть, я отшатываюсь, держась за живот. В его руке блеснул нож. Делаю ещё шаг назад. Женёк приподнимается со стула обеспокоенно. Володя чертыхается и подбирается, готовясь к атаке. Я останавливаю их жестом. Я должен сделать всё сам. — Ты вёл себя как крыса и сдохнешь как крыса, — кидает Андрей и направляется ко мне. Он делает выпад вперёд, но я отскакиваю в сторону, хватаю его предплечье и пинаю по голени. Он взвывает, как всегда, теряя контроль от эмоций, и совершает ошибку, ринувшись на меня. Пользуясь его инерцией, бью ногой ему в колено и толкаю локтем в спину. Он валится на пол, и я тут же напрыгиваю на него, садясь на спину, вырываю и отшвыриваю нож. Скручиваю его руки назад, и он шипит от боли и досады. — Ты отпустишь её, — диктую я, — и больше никогда не притронешься. А я уйду, так и быть. — Я не узнаю́ тебя, — хрипит он, противно усмехаясь. — Ради сучки… — Ты никогда и не знал меня. — Знаешь, что я сделаю с ней? — не унимается он. — На ней не останется чистого места. Обещаю. Метка, синяк. После ночи любви. — Его грудь трясётся от хохота. — А я ведь люблю её. — Ты даже себя не любишь. — Ей конец, отвечаю тебе, — не перестаёт смеяться он. — Ты помнишь елдак Женька. Я обещал ему сразу после себя. Жаль, тебя не будет. Какая же он мразь. Вновь беру его за волосы и обрушиваю щекой на пол. Аромат течки настраивает против всего мира. Внутренний голос велит забрать Машу и утащить туда, где никто не найдёт, а потом долго и с усердием дарить ей наслаждение. Мне вспоминается вкус её губ и тело. Медленно вздыхаю, пытаясь успокоить пульс. Чёртов гон усиливает все ощущения, доводя их до предела. Я раскалённый добела кусок металла. Сейчас во мне слишком много горячности, ревности, и я чувствую, как постепенно теряю то качество, которым всегда гордился, — ясность мышления. — Сначала я хотел не ждать, — продолжает Андрюха. — Ты знаешь, я забочусь о ней. Ей бы понравилось, если бы мы все вместе — омеги обожают члены, а в стае всё общее. Сжимаю зубы, не находя способа его заткнуть. Он проиграл, но всё ещё ломает комедию. — Но потом я понял, что в первый раз хочу один, — говорит он. — Я тоже бываю жадным, каюсь, — он делает паузу и снова усмехается, добавляя: — Если извинишься, то, может, буду давать тебе её раз в неделю напрокат. Только тебе — ты же собственник, — бросает он презрительно. — Замолчи. Мой голос выходит звериным рыком. Привстаю и надавливаю коленом на шею друга — лишь бы тот закрыл рот. — Она не весть какая красавица, — с усилием выдавливает он. — Но запах… Он и тебя подловил. Переношу больше веса на ту ногу, что вжимает его горло в пол. Я давно знаю, какая он тварь, но от этого не менее больно. Он всегда делал для меня исключения. Поддерживал и делился личным. Он был первым, кто пришёл на помощь, когда мой брат подсел на дрянь и через полгода его отправили за решётку. — С другой стороны… дырка есть дырка. — Голос Андрея совсем осип, но я не отпускаю. — Илюх… — испуганно зовёт Володя. — Слушай, пусти его. Он толкает меня в плечо, и я теряю равновесие. Колено соскальзывает, и Андрей с хрипом втягивает немного воздуха. Я переворачиваю его на спину, чтобы видеть его смазливую насмешливую морду, когда он кончится, и сжимаю пальцами шею. Он пытается помешать, взмахивает руками, но в нём так мало сил. Его руки падают плетьми. Лицо наливается кровью, прямо как когда его захлёстывает ярость и он крушит всё вокруг. Вскрики и толчки извне сливаются в сплошную муть, я больше не различаю их. Вижу только Андрюху, что вцепился в мои запястья, слабо стараясь отодрать их от себя, его закатывающиеся глаза. Таким он вряд ли понравился бы девочкам-бетами и омегам, которых за глаза равняет с грязью. Он встречается со мной взглядом, вероятно, чувствуя, как близко подобралась смерть. Внезапно по затылку прилетает чем-то тяжёлым, в ушах раздаётся звон. Мне приходится отпустить Андрея, чтобы не повалиться прямо на него. Меня тянет назад. Врезаю локтем тому, кто оттащил меня. Женёк — только он так силён. Откидываю голову назад, стараясь его зацепить, но он уклоняется. Под рёбра прилетает кулак, и я сгибаюсь от боли. — Ты-то куда? — спрашиваю я Володю. — Не рыпайся, — бросает он. Он подходит к Андрюхе, наклоняясь, чтобы помочь, но тот отталкивает его руку. — Охренеть, ты чуть не убил его! — восклицает Володя, хватаясь за голову. До меня тоже только начинает доходить, как я облажался. — Ты больной! Господи! Все в этой комнате больные — по рождению. Андрюха перекатывается на живот, встаёт на колени, опираясь на руки, и пытается откашляться. Выплёвывает на плитку красный сгусток и с трудом поднимается. Выглядит он жалко. На одной скуле наливается шишка, на другой треснула кожа и из раны сочится кровь, заливая белую кофту. Дёргаюсь вперёд в надежде, что Женёк ослабил хватку, но тщетно — держал он крепко. Я просчитался. Андрюха всё же сумел купить стаю. Он ковыляет ко мне. Больше он не ухмыляется. — Я хотел, чтобы всё было по-другому, — тихо произносит он, и меня посещает дурное предчувствие. Я легко различаю все оттенки его интонаций, и сейчас он абсолютно спокоен, а значит, на грани. — Но ты не оставил мне выбора, — говорит он. Вдоль позвоночника пробегает ледяная дрожь. Андрей скрывается в коридоре и стучит в дверь ванной. Я вновь резко подаюсь вперёд, скорее из-за внезапно нахлынувших чувств, нежели желания вырваться. — Выходи, милая, — зовёт он и звонко хлопает по двери, когда Маша не подчиняется. — Открывай. — В голосе становится больше злости. — Открой, — бормочу себе под нос, будто она может услышать. Я знаю, как сильно его раззадоривает её сопротивление. — Хорошо, я сам! — восклицает Андрей. — Джентльмены делают первый шаг! Слышится щелчок — дверь несложно открыть снаружи. Он вталкивает Машу на кухню. Её лицо мокрое — вряд ли от обычной воды. Она морщится, когда он вцепляется ей в плечо. — Скажи спасибо своему женишку, — цедит он. Она бросает на меня короткий взгляд, ища подсказки. Володя протягивает лапы к её волосам, и ей приходится мотнуть головой, чтобы он отстал. Я вновь бессознательно дёргаюсь — до сих пор не верю, что всё просрал. Андрей встаёт за её спиной. Я хотел бы отвести взгляд — но не могу. Сейчас на фоне Андрюхи она кажется совсем уж хрупкой и слабой, и я не могу её защитить. Он кладёт ладони ей на плечи и, склонившись к макушке, вдыхает запах полной грудью. Его ресницы трепещут, и он проводит в такой позе пару минут. Представляю, что он чувствует: опьяняющий триумф, предвкушение и, главное, нарастающее напряжение в теле, которое можно унять только одним способом. Аромат течки нарастает. Маша обхватывает себя руками и зажмуривается. Сколько у неё времени, прежде чем каждый здесь захочет оторвать от неё кусок? Нужно было отметить её, когда был шанс, не ждать её согласия. Какой же я идиот. Непривычно осторожным движением Андрей убирает её волосы назад и проводит тыльной стороной ладони по голой шее. Она вздрагивает как от холодного ветра. Он тянет наверх её кофту, но Маша хватается за неё, пытаясь помешать. — Не нужно, — предостерегает Андрей. Посторонние вряд ли уловили бы в его мягком тоне угрозу, но Маша знает Андрея не многим хуже меня. Её руки безвольно повисают, и она лишь безучастно приподнимает их вовремя, позволяя снять кофту. Под ней майка. На мгновение забываю, где я, и подаюсь вперёд, не желая упустить ни единой детали. Ни линий талии, ни очертаний груди. Одергиваю себя. Мы не одни, и это отвратительно. В изгибе между шеей и плечом уже виднеется один шрам — старая бессмысленная метка, скорее результат собственного удовлетворения для альфы. Скоро симметрично нарастёт ещё рубец и получится почти ошейник. — Как думаешь, как это будет? — шепчет Андрюха, не упуская возможности лишний раз поиздеваться. — Незабываемо. Как твои похороны, — язвит она. Он искренне смеётся. Вижу, что он рад по-настоящему и лишь поэтому не пытается проучить её в своей манере. Сердце сжимается. Он давно нарисовал идеальную картину их жизни, едва ли реалистичную, и ожидал, что всё сбудется. — Я буду скучать по твоему характеру, — тихо произносит он. Всё происходит быстро. Блеск клыков в тусклой духовочной подсветке, что тут же скрываются под кожей, утопая в нежной плоти. Раздаётся женский протяжный крик. Маша не прячет слёз, как обычно, — плачет навзрыд и захлёбывается в отчаянии. Её ноги ослабевают, она выскальзывает из рук своего альфы. Он не пытается удержать её и оседает на пол вслед за ней. Всё кончено. Теперь и она сломалась.