Больные по рождению

Маша под конвоем покидает квартиру. Мне остается только надеяться, что она будет в безопасности. Все лицо горит. Я дышу поверхностно, чтобы не умножать боль, и не тороплюсь вставать. — Ну-ка, выйдите, — бросает Стас своей стае. Те послушно выходят в подъезд. Остается только Милана и стоящий за ней, словно охрана, один из любимых бет Стаса, Никита. — Ты тоже, — велит сестре Стас. — Меня достали твои подковерные игры, — выплевывает Милана. — Давай не сейчас, — устало просит Стас. — Когда ты таким стал? — Милка, не зли меня. Или ты сама уйдешь, или тебя выведут. В подтверждение его слов Никита кладет ладонь на плечо Миланы. — Не трогай меня! — скидывает она его руку. — Мне за тебя стыдно, брат. За такие поступки людей сажают в тюрьму. Я замечаю ее сквозящий жалостью взгляд на себе. — Это не я, — равнодушно пожимает плечами Стас. — Конечно, опять не ты. — Ты все равно никому не сможешь рассказать, так что нечего сотрясать воздух. Иди домой. — Никому, кроме твоей истинной. Она должна знать, с кем будет жить, если ты поставишь ей метку. Я прикрываю глаза, понимая, что опять стал невольным свидетелем чужой семейной драмы. — Ты жестока, Милка. — Я?! — Зачем лишать ее уютных иллюзий? У нее все равно нет выбора. Так почему ты хочешь сделать ее несчастной? — Есть у нее выбор. И я сделаю все, чтобы она не выбрала тебя. Милана выскакивает из комнаты. — Пригляди за ней, — велит Стас Никите, и тот уходит вслед за Миланой. — И за что мне это наказание? — вздыхает Стас. Наконец мы остаемся наедине. Как бы мне хотелось расшибить лысый череп Стаса, но в очередной раз мы оказываемся не на равных. Он протягивает мне руку. Я отталкиваю его ладонь и пытаюсь встать сам, опираясь на стену. — Да ладно тебе. На обиженных воду возят. — Стас плюхается в пыльное кресло. — Я же помог тебе. — Ты меня и сдал. Дверь ключом открыли. Кто бы еще им все рассказал? Стас коротко усмехается и сцепляет пальцы в замок на животе. — У тебя достаточно времени было, — говорит он. — То, что ты тормоз, только твои проблемы. Мне наконец удается подняться и доковылять до его кресла, в котором тот развалился, словно барон, не чуя опасности. — Теперь доволен? — смотрю на него сверху. — Все, как ты и хотел? — Нет, раз уж спрашиваешь. Думал, будет погрязнее, помясистее, поярче. Но ты даже тут облажался. На омегу не глазеть надо, а трахать ее, чтоб ноги не держали и выползти из-под тебя не могла. Кочетков — идиот, но, надо отдать ему должное, тот хотя бы знает, за что борется. Потому что в свое время омегу присвоил по полной программе. Может, даже друзьям дал поприсваивать… — задумчиво протягивает Стас. — Но ты… Ты даже… Я бью его в грудь — туда, где собрался комок нервов, способный за секунду успокоить любого человека. Стас не исключение. Его враз сгибает пополам. Не дав ему оклематься, толкаю Стаса в спинку кресла. — Я не такая мразь, как ты, чтобы мстить через омегу, — говорю я, нависнув над Стасом и превозмогая собственную боль во всем теле. — Если с Машей что-нибудь случится, не сомневайся, я приду за тобой. Плевать на связи твоих родаков и на твою стаю отмороженную. Не оставайся один, Стас. Он смотрит на меня с ненавистью и злобой, но, как я и предполагал, не нападает в открытую. Стас привык бить в спину. Даже Андрюхе не сказал, что все подстроил сам. Просто побоялся. Я ухожу прочь из этого места, залитого кровью и пропахшего неуемной похотью. Бреду по уснувшим улицам. Зимний воздух остужает лицо, хотя бы немного ослабляя боль. Захожу домой тихо, осторожно кладу ключи в хрустальное блюдце. Уже далеко за полночь, и родители давно спят. Но, пройдя в зал, я встречаю маму. Та сидит в кресле в полной темноте. — Не спишь? — Я стараюсь выпрямиться, несмотря на боль в груди, чтобы мама не заподозрила неладное. Часы на комоде показывают полтретьего ночи. — Я не могу спать, пока ты не дома, — отвечает мама. Я уже собираюсь улизнуть в комнату, как мама щелкает выключателем торшера. Загорается свет — и она испуганно ахает. Вот этого я точно не хотел. Она быстро подходит ко мне. — Илюша… — выдыхает мама, протягивая руки к моему лицу. — Все нормально, мам, — пытаюсь я отстраниться. — Не нормально. На тебе живого места нет. — Пройдет. — Не пройдет, — шепчет она, а губы ее уже дрожат. — Прости меня. — За что? — не понимаю я. — Прости… Нам с папой давно нужно было это сделать. — Что сделать? — настораживаюсь я. — Увезти вас отсюда. Тебя и Костика. — Его бы это не спасло, — говорю холодно. Костик сам выбрал свой путь. После школы поступил в хорошее место, в Москву — мозг его работал как надо, когда дело касалось чисел и формул. Мы им так гордились. На суде узнали, что Костика отчислили после первой сессии. Может, в первый раз он попробовал еще здесь, но не это место, не наш город заставили его бегать по улицам, раскладывая дурь по щелям в парках и на детских площадках. — Папа переводится в другой отдел. Я дорабатываю две недели. Квартиру продадим попозже, а пока надо уехать. Так это серьезно? Все уже решено? Без меня? — Куда? — В Северск. У меня сердце падает. — Это же за тысячи километров… Я не поеду, — говорю я резче, чем собирался. — У бабушки останусь до выпускного. — Илюша… Послушай меня. Она кладет руки мне на щеки, находит мой взгляд. Когда я смотрю на нее так близко, всегда думаю, что глаза у нас одинаковые. Наверное, я тоже однажды хотел бы рассмотреть часть себя в другом человеке. Но сейчас ее карие глаза потускнели, в уголках расползлась паутинка красных сосудов. — Там нам будет лучше. — Нет, — тихо возражаю я, покачав головой. — Я не могу уехать. Я нашел… — Почему-то мне хочется сказать “пару”, но ведь это так глупо. — Я нашел кое-что важное. — Кое-что важное? — сводит брови мама. — Да… — я опускаю взгляд, не решаясь сказать больше. Мама вдруг недовольно цокает языком. — Это “кое-что важное” стоит жизни моего сына? Мама отворачивается, прикрыв рот ладонью. Когда она заговаривает снова, голос звучит с надломом: — Знаешь, что сказал доктор? Только чудом не пробили череп! — Не надо, не плачь, — прошу я. — Ты можешь не ценить свою жизнь. Но, прошу тебя, ради меня. Поехали с нами. Не заставляй меня потерять второго сына. По ногам проходится поток холодного воздуха из открытого на ночь окна на кухне. Мама запахивается в халат, который теперь висит на ее острых тонких плечах как на вешалке. — Пожалуйста, — шепчет она, обнимает меня, прижимаясь щекой к моему плечу. Я обогнал ее по росту лет в двенадцать — как многие альфы, рос быстро. Но сейчас отчего-то она кажется особенно маленькой. — Ради меня, — вновь говорит она, и я не могу больше сопротивляться. — Хорошо. — Глажу ее по спине, утешая. Преследуя мечту, я совсем забыл про то, что рядом. Забыл про семью, которую был рожден оберегать. Всем когда-то пора повзрослеть, и для меня эта минута настала.