After the Silence Explodes / За взрывом тишины

— Мы словно в легенде очутились, мистер Фродо… в одной из тех, что берут за душу. В ней столько страхов и опасностей… порой даже не хочется узнавать конец… потому что не верится, что все кончится хорошо. Как может все стать по-прежнему, когда все так плохо?! Но в конце… все проходит… Даже самый непроглядный мрак рассеивается! Грядет новый день! И, когда засветит солнце, оно будет светить еще ярче! Такие великие легенды врезаются в сердце и запоминаются на всю жизнь, даже если ты слышал их ребенком и не понимаешь, почему они врезались… Но мне кажется, мистер Фродо, я понимаю. Понял теперь… Герои этих историй сто раз могли отступить, но не отступили! Они боролись! Потому что им было, на что опереться… — На что мы опираемся, Сэм? — На то, что в мире есть добро, мистер Фродо! И за него стоит бороться. ©

Цитата из фильма «Властелин Колец: Две твердыни».

⊱༺༻༺༻❀✿❀༺༻༺༻⊰

      Она видела себя.       Не в зеркале, не в отражении витрины, не в зыбкой поверхности уличных луж, а на самой глубине Черного озера. Там, в глухой, неподвижной толще мутной воды, так близко, что, казалось, протяни руку — и тут же коснешься, но нет, — зависла в воде, раскинув руки, будто паря, другая она.       Бледная, застывшая кукла со стеклянными белками глаз и блестящими зрачками, в которых то зажигался, то гас ореол солнечного затмения. Лицо, искаженное жалящим заклятием; губы — едва приоткрытые, напряженные; брови — нахмуренные; спутанные, тяжелые светлые пряди, колыхавшиеся в воде, словно водоросли; на губе и на правой скуле — длинные багровые полосы.       Она огляделась. Рядом с той ею, почти касаясь плечом, покачивался в воде преследовавший ее ранее Пожиратель смерти. Мертвый.       Его расслабленное теперь лицо на мгновение показалось знакомым. Он бы с легкостью мог сойти за третьего, старшего брата Колина и Денниса Криви — тех наивных мальчишек, что всегда расплывались в улыбке, стоило им завидеть в Хогвартсе Гарри Поттера и его закадычных друзей. Удивительно молодой и красивый, с мягкими чертами, парень сейчас походил на изящную фарфоровую куклу. Его мокрые волосы круглыми, почти детскими завитками липли к вискам. Пухлые, нежные губы чуть выглядывали из-под сбившейся вокруг шеи черной ткани.       Мантия Пожирателя развевалась в воде скользкими, жуткими щупальцами монструозного кальмара. Сам же молодой мужчина не казался теперь монстром — беспощадным, жестоким убийцей, изуродованным войной Пожирателем смерти. Этот ошеломлявший контраст между нежной, почти беззащитной красотой юноши и его черной мантией последователя Волдеморта резал душу Гермионы сильнее любого заклятия.       Душа. Она не сразу поняла, что смотрела не глазами. Она видела происходящее откуда-то извне, сквозь стеклянную пелену, как фотограф, запечатлявший на пленку анимированный магический кадр. Девушка за линзой объектива была для нее чужой — жалкой пародией, неудачной подделкой, бездушной пустышкой. Лишь теперь, вспомнив о Колине и его сломленной, безжизненной фигурке, обмякшей на руках Оливера Вуда, она осознала почему: ее, Гермионы Грейнджер, уже не было в теле. Все, что было перед глазами, — лишь физическая оболочка.       Где-то высоко позади сквозь толщу воды проникал яркий неоновый свет — чистый, мягкий, манящий. Она не оборачивалась, чтобы проверить. Знала, что это путь туда, — в мир, где не нужно было больше бояться, сражаться, бежать, оставаться кому-то должной. Где не нужно было решать, выбирать и все время держать все под контролем.       Свет призывно сиял в вышине, приглашая, нашептывая обещания. Там, за гранью, было легко. Там, снова, как в первый раз, она могла сесть в купе Хогвартс-экспресс, встретить Гарри, Рона, Люпина, семью Уизли, друзей и учителей… всех тех, кто уже перешел этот рубеж.       Она знала, о чем уговаривал свет, и ей стоило ему поддаться. В пору было бы радоваться предложению. Нет, скорее не чувствовать ничего вовсе. Как прекрасно усвоила величайшая умница Гриффиндора, все эмоции, реакции, чувства принадлежали телу. А она теперь стала бесплотным сгустком.       Но она чувствовала. Чувствовала горячо и отчаянно. Не страх, нет. Просто острое, решительное сопротивление обстоятельствам, упрямое нежелание уходить.       Это было так неправильно. Так несправедливо! Почему сейчас? Ведь она еще не закончила все, что хотела, она только решилась на большее. Ей еще было, ради чего жить! Было, что показать! Было, что сказать! И никто не смел перебивать Гермиону Джин Грейнджер! Даже сама Смерть! НИКТО! НИКТО! НИК…       «Заткнись, Грейнджер! Ничего не желаю слышать».       — Г-р-е-е-е-й-н-д-ж-е-е-е-р!..       Ее дернуло.       Свет вверху ярко вспыхнул, будто разгневавшись, и, быстро распаляясь, с силой потянул ее наверх.       «Нет!.. Подожди! Там Драко!».       «Ох-х…».       Свет потянул сильнее.       Она рванулась всем своим существом. Задергалась, заартачилась. Уперлась с дерзостью, с решимостью… с таким бесстрашием, что не знала даже в бою.       Голос слизеринца был не просто окликом, пробившим водную толщу, разделившую ее с телом. Он был крюком, — гарпуном, зацепившим ее за самую душу. Знаком, сигналом, символом, — чего? Того, что ей еще стоило жить, еще было, за что побороться.       Свет распалялся, подталкивал, настойчиво притягивая к себе. Она рванулась еще яростнее, почти физически ощущая напряжение в фантомных мышцах. Свет не уступал. Тянул все сильнее и сильнее, но она не сдавалась. Противилась потоку, как могла, — дергалась, извивалась, вырывалась из его невидимых сетей…       «Нет! НЕТ! Я не дам тебе меня забрать! Я еще не закончила! Я еще не…».       И вырвалась!       Мгновение — и Гермиона снова была в теле. Вздохнула — веки от шока распахнулись шире, и свет обжег глаза. Пульс бил в висках. Грудная клетка шевелилась. Сердце билось. Она жила.       Неоновое сияние над головой не исчезло, но оно изменилось — превратлось в яркий, резкий, удивительно ровный круг. Голубой. Она видела такое прежде.       «Люк! — озарение мигом разогнало слабость. — Крышка… открыта… там… наверху… выход!..».       Глубоко в диафрагме что-то резко толкнулось, внезапно пробудив магию. Заклинание огнем обожгло губы, не сорвавшись с них, но зазвучав вслух:       «Асцендио!».       Невидимая сила подхватила ее, выдергивая из ледяного плена. Гриффиндорка пронеслась сквозь водную толщу, ударилась плечом о металлический край открытой крышки, и, выбив ее собой из люка, вылетела наружу, как рыба на берег, и упала на усеянный брызгами, мгновенно промокший пол.       Согнувшись в поясе, Гермиона судорожно закашляла. Тяжелые струи лились по телу, падали с волос, стекали с мантии, дрожащих пальцев, собираясь под ней в холодную лужу. Каждый вдох резал грудь острыми осколками. Но она дышала — и одно только это было уже невероятным.       Она вырвала свою душу из лап самой Смерти. Выжила, вернулась, не дала себя утянуть за грань. И, пускай в ушах больно шипело, шуршало, постукивало от застрявшей в них воды, она все же смогла улыбнуться.       Перекатившись на спину, девушка расправила плечи, впуская в легкие больше воздуха, и, все еще улыбаясь, раскрыла глаза, — в тот же миг горло ободрал хриплый, испуганный вскрик.       В сплошной, масляной тьме перед волшебницей горели десятки глаз. Желтые, серые, голубые, янтарные, стальные. Все — впились в нее, не мигая. Они двигались в темноте, вверх и вниз, приближаясь и отдалясь. От них не было спасения — взгляды прижимали к полу, душили, выталкивали из груди дрожащий воздух. Опасные, безжалостные, пугающие глаза хищников, следивших за каждым движением жертвы. И чем дольше она смотрела, тем яснее становилось: эти глаза не просто видели ее. Они выжидали. Решали, когда напасть.       Сердце забилось набатом, гул дыхания в ушах перекрыл прочие звуки. Пальцы заметались по дощатому полу — вслепую, наощупь, скользя по влажному дереву, цепляя занозы, натыкаясь на рейки. Мысль осознания проскользнула по лопаткам горячим потом: «Палочка осталась в воде».       — Люмос… — слетело с пересохших губ.       Магия откликнулась сразу — из правой ладони волшебницы возник поток света, вспоров тьму вокруг, будто острым лезвием. Свет скользнул, разгораясь, по стенам и высокому потолку, плотно закрытым ставням и многочисленным полкам, — и она увидела их.       Совы. Десятки. На старых насестах и за ржавыми прутьями клеток. Пестрые, серые, белые, черные; с плотно прижатыми и взметнувшимися, в растопырку, перьями; с неподвижными и вращающимися шеями; сидящие, перелетающие с полки на полку; шипящие, хрипящие, визжащие; хлопающие крыльями, стучащие когтями, — те самые звуки, что она приняла за шум воды в ушах. А их глаза…       Хищные взгляды, привидевшиеся ей раньше, были не более чем естественным видом глаз ночных птиц в темноте. Теперь они недовольно щурились от потревожившего их яркого света.       Девушка облегченно выдохнула, приподнявшись на локтях и садясь, опираясь о ладони, напротив птиц. Совы, сидевшие на насестах, были почтовыми. А почтовые совы не нападают на людей.       «Почтовые совы…».       От шока она не сразу узнала это место. Теперь же стало очевидно: «Совятня Эйлопса». Вот куда из объятий пламени вывел ее затопленный тоннель.       — О, Мерлин всемогущий… Огонь… тоннель… вода… Я выжила! Я сбежала! Я…       Ей не верилось.       — Нет, не просто сбежала, даже больше. Я почти на свободе! — девушка порывисто выдохнула, активно жестикулируя. — Пожиратели не догадываются, что я здесь, они перестанут искать. Спустятся вниз через люк в полу «товаров для квиддича» и увидят, что прохода нет, тоннель затоплен. Они решат, что я утонула. А, значит….       Гермиона нервно облизала губы.       — У меня есть шанс! К демонам «Дырявый котел», будь он проклят! — она обхватила себя за плечи. — Больше я рисковать не стану. Хватит! Нужно добраться до Люси, затаиться и вместе дождаться Джорджа, — она кивнула самой себе, соглашаясь с новым планом. — Один день. Нужно только пробраться….       «Рассвет придет, и Смерть вас ждет», — пафосно изрек ненавистный голос на краю сознания.       Нотт.       — Лучше сдохнуть, чем слышать твой голос, — рявкнула гриффиндорка, отмахиваясь от последовавшим за этим смеха.       Она закрыла глаза, благодарная птицам за то, что громкий, нервный шелест их перьев и возмущенное уханье перекрывали мутившие ее разум звуки.       — Не слушай… ну же, Гермиона! Соберись, — приказала она самой себе. — Осталось совсем чуть-чуть. Магазин Уизли на углу, всего через два здания.       Девушка устало застонала, представляя, как окажется в своей кровати.       — Ты сможешь. Ты успеешь вернуться к Люси до того, как появится новая смена. Всего один, последний рывок. Они не заметят. Они ничего не узнают…       Но у ночи в тот раз были другие планы.       Звонко щелкнул засов. Дверь распахнулась, со всей силы ударив в стену. Треск пробитой стены, хруст разлетевшейся ручки рассекли пространство, разбив вдребезги все надежды гриффиндорки. Внутрь пробились неяркие предрассветные лучи.       Волшебница испуганно вздрогнула — свет в ладони погас. Помещение тут же погрузилось в полутьму. Совы всполошились — загудели, захлопали, взметнулись с насестов, взлетая под потолок.       В проеме мелькнули двое.       — Эверто статум!       Удар магии обрушился девушку, врезавшись, как таран; опрокинул на спину. Мир перевернулся — пол и потолок переменились местами, и в следующее мгновение лопатки встретили паркет выбивающим воздух ударом. Затылок пронзило болью, спину закололо иглами.       На секунду сознание едва не угасло, но вернулось вместе с удушьем и тошнотой — тяжелая подошва ботинка вдавлила ее шею в пол.       Второй удар пришелся в висок. Ногой. Без магии, как магглы. Мир рассыпался на куски, и горячая, густая кровь, смешавшись с влагой волос, заструилась по лицу, затекая прямо в ушную раковину.       Свет магических ламп вспыхнул, вонзившись в глаза, насильно вытащив из полумрака подрагивающие предметы.       — Вот и все, птичка… долеталась, — прохрипел сверху низкий, надломленный голос, перекрывая шорох взбудораженных птиц.       Морщась от тупой боли в висках, Гермиона подняла мутный взгляд, — и сердце провалилось в пустоту.       «Скаддерс».       Тощий, жилистый Пожиратель довольно скалился. Его лицо, испещренное гематомами, утопало под смесью из крови и уличной грязи. Один глаз почти не открывался, зубы чернели пустыми промежутками.       Рядом с ним стоял второй — плотный, высокий, крепко сбитый. Он внимательно исследовал изгибы ее тела, насмешливо заломив брови и потирая большим пальцем влажные слюнявые губы.       — Закрой-ка дверь, Джерри, — бросил Скаддерс, не сводя глаз с оглушенной ударом гриффиндорки. — Это будет интимный разговор, — предвкушающе произнес он, следя за тем, как менялось ее лицо. — И уйми этих чертовых птиц. Кто-нибудь еще, кроме нас с тобой, может проявить любопытство, — он хмыкнул. — А я ждал этого момента слишком долго, чтобы позволить сейчас одному из этих пьяных ушлепков дернуть за капитаном и помешать нашей маленькой закрытой вечеринке.       — Коллопортус, — высокий, гнусавый голос второго мужчины раздался где-то справа, и дверь, вернувшись на место, защелкнулась, повинуясь магии. — Квиетус, — добавил он, отрезая все звуки внутри совятни от внешнего мира.       «Уханье сов! Вот, как они нашли меня. Почему я не поду…».       — Ах!       Грубые пальцы вцепились в плечи девушки, рванули вверх, припечатывая к стене. Воздух вновь выбило из замученных легких. Ребра хрустнули, мышцы скрутило. Боль была столь пронзительной, невыносимой, что Гермиона едва не потеряла сознание.       — Кто подпортил тебе твое милое нежное личико, малышка Лемонд? — нежно проворковал Скаддерс, приблизившись к лицу волшебницы. Запах — кислый, влажный, с примесью железа — ворвался в нос, усилив тошноту от удара по голове. — Это собирался сделать я. Око за око, зуб за зуб. Закон талиона. Слыхала?       — Пусти… — едва выдохнула она, сама не разобрав собственного голоса.       — Слышал, Берт? — притворно серьезно окликнул Скаддерса его подельник. — Дама просит отпустить.       — Так будем же джентельменами, — довольно ощерился Скаддерс, и расцепил руки.       Гермиона рухнула на пол, разбивая колени в кровь. Рана под коленом полоснула болью. В шее что-то хрустнуло, мышцы онемели, — позвонки сдавило при падении. Влажная мантия разметалась, обнажая бедра.       Скаддерс наклонился ближе.       — Да ты глянь, Джерри… — восхищенно присвистнул мучитель. Его руки потянулись к ней и бесцеремонно раздвинули полы облепившей тело мантии. Шершавые руки скользнули по нагому телу, по коже, до самой груди, царапнув ногтем затвердевший от холодной влаги сосок. — Под мантией-то нет ничего. Совсем голая… мокрая… Можно ли считать это приглашением?       Голос его сочился похотью и грязным самодовольством. От страха у волшебницы вновь свело желудок.       Второй мужчина подошел ближе, встал за ее спиной, дернув за шею и вновь поднимая на ноги. Чужие пальцы, широкие и цепкие, грубо сжали ее талию, сминая ткань мантии и вцепившись в кожу до боли.       Давящие, тяжелые ладони скользнули по линии спины, талии, вдавили живот, с силой подтянули девушку к себе, проверяя, насколько та податлива. Приподняв подол, он провел ладонью по ее бедру скользкими пальцами, и схватился за подколенную впадину, будто прикидывая, как удобнее держать.       — А фигурка у нашей малышки — совсем не детская, — хмыкнул он, поднимая глаза на Скаддерса, и в глазах обоих мелькнуло грязное, животное желание — сломать.       Скаддерс рывком ухватил гриффиндорку за волосы, дернул так, что подбородок болезненно задрался вверх, открывая шею. Он толкнул ее назад, к своему приятелю, и сам прижался вплотную, удерживая теперь ее тело силой между двумя мужскими фигурами.       «Ух-у-хух, прелесть моя, сейчас будет весело! Не зря ты сняла подвеску Малфоя! А одежда где, в лавке Горбина?.. А-ха-ха… Вот это удача», — Нотт.       С треском рвущейся ткани Скаддерс дернул за край мантии, обнажая участок кожи на шее и плече девушки. Губы, зубы, слюнявый язык, — впились в нее цепко, со смаком, оставляя укусы и натертые красные следы. Другая рука подхватила ткань и сжала голые ягодицы, в то время как пальцы второго мучителя проскользнули меж ее ног сзади, бесстыдно проникая в промежность.       «Нет… только не это».       Она вскрикнула, дернулась из хватки.       Жетские пальцы сдавили низ, впиваясь ногтями, зажимая тело еще сильнее, плотно заключая в тиски. Острые обломки зубов царапнули ключицы, оставив жгучие саднящие борозды.       Гриффиндорка вскрикнула и забилась еще сильнее, как вдруг… Пощечина хлестнула по лицу с такой силой, что в глазах вспыхнули белые искры.       — Шмара! — зашипел Скаддерс, брызнув слюной в ее лицо. — Стой смирно, цыпочка, — еще два гневных, хлестких шлепка пришлись по ягодицам и промежности. — Или я из тебя отбивную сделаю.       — Лучше послушай моего друга, детка, — поддакнул гнусавый голос над ухом, выкручивая ее сосок. — Ты все равно подчинишься. Добровольно или под Империусом.       Гермиона всхлипнула от бессилия и горячей пульсирующей боли. Напряглась всем телом, вновь собираясь улучить момент, чтобы попытаться…       «Стой, Грейнджер! Не надо — не сопротивляйся».       «Нотт?! Нет. Нет! Это точно был Малфой. Безумие!».       Похотливые пальцы вернулись на ее кожу, продолжая свои мерзкие действия. Она вздрогнула.       «Не сопротивляйся!».       «Ты с ума сошел?».       «Послушай! Так ты только сделаешь самой себе хуже!».       «Я не позволю им!..».       «Подожди! Черт!.. Да послушай же ты меня. Твои фокусы, Гермиона, помнишь? Подыграй им, отвлеки. Пусть расслабятся и потеряют бдительность. Позволь им прикасаться, поддайся, сделай вид, что сама этого хочешь, а потом…».       «Потом?!».       Он совсем слетел с катушек.       «Я не могу ждать, пока…».       — А-А-А!       Палец резко проник в ее плоть, заставив закричать.       — Есть способы и поубедительнее Империуса! — прохрипел Скаддерс, втягивая во влажный горячий рот ее левую мочку. С противным чмоком он выпустил ее изо рта. — Я могу просто порвать тебя, птичка. Не то, чтобы я не собирался сделать это в любом случае. Но, если будешь паинькой, обещаю подумать.       Страх внутри лопнул, как мыльный пузырь, уступив место лютой ненависти. С ненавистью пришла жгучая ярость, а с яростью — помрачающая сознание решимость.       «Мерлин, помоги мне!» — мысленно взмолилась волшебница.       Она подняла влажные от слез глаза на перекошенные лица Пожирателей. Закусила губу, взглянув затравленно, как раненный олененок на стаю волков, и, расслабив все тело, вдруг перестала дергаться.       — О-о… Так-то лучше, — облизнулся Скаддерс, принимая ее неподвижность за согласие, и ладонь его полезла выше.       Гермиона шагнула навстречу, подпуская его ближе, и пальцы сомкнулись на вороте его мантии. Пожиратель ухмыльнулся, обвил ее талию и впился в девичью шею, оставляя все новые укусы. Второй, сзади, сильнее вжал бедра девушки в себя, его ладони сомкнулись на ее груди, сдавливая и стискивая, не позволяя отступить.       Они удерживали ее, как капкан, — рывок назад — и спина натыкалась на грудь, движение вперед — Скаддерс впечатывал ее в себя еще сильнее.       Между ними почти не осталось воздуха — только тяжесть, жар, ощущение, что тело девушки заперли в тесной клетке из плоти и ткани, где чужие руки имели полную власть над каждым движением.       Она чувствовала запах их вожделения, кожи, пота и мокрой псины — сырые мантии терлись о нее, пропитывая тошнотворным смрадом, заполняя каждый сантиметр ее тела.       Жар дыхания обжигал ухо, влажность чужих губ покрывала оставленные зубами раны, а от давления ладоней на груди и бедрах она едва не теряла сознание.       Металлический скрип ширинки пронзил слух, отозвавшись в груди ледяным толчком. За ним последовало шуршание ткани.       — Давай-ка вниз, — сипло произнес Скаддерс, и его ладонь легла на макушку гриффиндорки, толкая тело к полу.       Саднящие колени с глухим стуком встретились с влажным, шершавым полом. Перед глазами предстали широкие волосатые бедра Пожирателя, спущенные до колен семейные штаны… его твердый, налитый член практически упирался ей в лицо. От запрелого, зловонного запаха Гермиона едва не задохнулась.       Ноги мужчины сзади стиснули ее плечи с двух сторон, почти садясь ей на шею, фиксируя тело на месте, перекрывая пути к побегу. Грязно, так отвратительно, будто она была их собственностью, паршивой вещью.       Скаддерс обхватил ногтями ее запястье, дернув к себе так, что плечо чуть не вывернулось из сустава. С силой чужие пальцы прижали ее ладонь к моркому члену.       — Выкинешь что-нибудь — сверну шею, — угрожающе прорычал мужчина, надавливая на костяшки и заставляя совершать скользящие поступательно-возвратные движения вокруг головки.       Ладонь девушки противно захлюпала, испачкавшись в его телесной смазке. Скаддерс довольно застонал. Сзади послышалась усмешка, и пальцы Джерри забрались в ее рот, запрокидывая голову выше, чтобы он смог увидеть ее сломленные глаза. Против воли не мытые мужские пальцы поглаживали ее язык, размазывая по щекам изнутри вязкую слюну.       Они оскверняли ее. Пачкали. Уничтожали!       — Что, боишься запачкаться о грязнокровку, Малфой? — фыркнула она, скрывая за язвительностью свою столь неуместную реакцию.       — Ты просто грязная шлюха, Грейнджер… — вдруг выпалил слизеринец, оттолкнув ее к стене. — И мне противно марать о тебя свой член.       «Грязная шлюха».       Воспоминание вспыхнуло и тут же схлопнулось, вернув ее разум в совятню Эйлопса. Гермиона страдальчески застонала. Пожиратели восприняли это иначе, довольно хохотнув.       — Наша девочка тоже получает удовольствие? — тяжело дыша прохрипел Скаддерс, направляя ее голову ближе к своему стояку. — Вот, видишь, голубка… сама же хочешь…       «НЕТ!!!»       «Голубка…».       «Ненавижу голубей, — всплыл в памяти голос Блэквелла. — Тупые, наглые, вонючие, летающие…».       «Крысы!».       Озарение прорвало мысли, как облако прорывает удар молнии.       Гриффиндорка резко рванула Скаддерса за трусы, вторая рука вцепилась в пряжку довольно крякнувшего Джерри, проникая за ремень. Жар ненависти взорвался в груди — острый, обжигающий, живой.       — Ратифорс!       Белье обоих дернулось, зашевелилось, заерзало. Гермиона быстро одернула руки под удивленные вскрики Пожирателей. Ткань трусов Скаддерса перед глазами скукожилась, запищала и целиком покрылась шерстью, превращаясь в огромную черную крысу.       Мужчины завизжали. Отпрянув от девушки, они ухватились за палочки, пытаясь отбросить от себя крыс, впившихся когтями в их плоть. Но было уже поздно — твари забегали по всему телу, повисая на венах, вгрызаясь острыми зубами в кожу, вырывая из глоток нечеловеческие крики.       Она не думала, что так будет.       Совы, до того притихшие в полутьме, разом сорвались с жердей. Взметнулись клубы перьев, раздался треск прутьев и оглушительное хлопанье крыльев.       Они падали сверху, и, толкаясь, впивались в тела Пожирателей, стремясь добраться до жирных, лоснящихся крысиных спинок.       Гермиона отползла в сторону, прикрывая руками голову. Забилась в углу комнаты, в ужасе, не отрывая глаз от происходившего.       «Почтовые совы не нападают на людей. Но нападют на крыс».       Комната превратилась в мясорубку.       Крысы судорожно метались по извивавшимся телам двух магов, грызли кожу, вены, мышцы, хрящи, проламливали зубами ребра, чтобы пробраться глубже, спрятаться внутри, — в их грудных клетках. В них. Мужчины истошно орали, спотыкаясь и захлебываясь в собственных воплях, но звери не отступали.       Усыпая комнату перьями, совы ныряли на крыс сверху живой беспощадной лавиной. Их когти, промахиваясь, вонзались в людские головы, руки, ноги, кромасли половые органы, выдирали куски мяса и клочья волос. Клювы царапали лица и шеи, разрывали уши, выклевывали губы, глаза…       Легкие, печень, кишки…       Крики, шипение и визги слились в одну безумную какофонию. И, лишь когда оба, истерзанные, ободранные до мяса и костей, повалились на пол и затихли, вздрагивая в предсмертных конвульсиях, крысиный писк постепенно умолк, сменившись звуками рвущихся сухожилий и мокрым, полным услады чавканием. Хищники поедали добычу.       Гермиона замерла, как от проклятия, не в силах пошевелиться. Ее пальцы замерзли, дыхание оборвалось. Ужас и изумление перемешались, парализовав разум. Гриффиндорка смотрела, и смотрела, и все не могла отвести взгляда от кровавого месива перед ней.       «Это я… Это сделала я!».       Она продолжала смотреть.

⊱༺༻༺༻❀✿❀༺༻༺༻⊰