III
9 июля 2024 г., 00:45
***
— Это странно, — жуя хлеб, бубнит Антон. — То есть, оно не не вкусное, но и не вкусное. Оно странное. Никакое. — Да, ел я хлеб получше этого, — смеётся неловко Арс. — Давай это, — Арсений придвигает к Антону тарелку с запечёнными овощами из морозилки, ставит на то, что это-то должно понравиться точно. Как было и с хлебом, Антон сначала долго обнюхивает со всех сторон, а первую пробу совершает, даже не взяв куска в рот, просто трогает кончиком языка. Овощи Антону заходят куда больше, съедает всю тарелку и спрашивает с любопытством, что за белый порошок Арс добавляет в еду для лучшего вкуса. Арсений показывает солонку, но не успевает сказать, что это хорошо только в меру, как Антон высыпает себе на язык целую чайную ложку. И конечно, отплёвывается сразу же. — Соли нужно буквально щепотку на порцию! — смеётся Арс, забирая солонку у Антона, который пытается убрать соль с языка пальцами. — Арс, ты дома? Как связь? — сквозь помехи доносится голос Серёжи. — Тихонько посиди пока, — просит Арсений, садясь за стол. — Дома, только зашёл, — зажимая кнопку, отвечает Арс. — Как ты? Болит ещё что после падения с лестницы? — Нет, не болит, — улыбается Арс, косясь на виновато прижавшего уши Антона. — Я в порядке, Серёж. Но я правда только зашёл в дом, давай попозже свяжемся, ладно? — Просто проверка связи, — хмыкает Матвиенко. — Не пропадай, добро? — Добро. — Давай тогда. Конец связи. Арсений отключается, смотрит на любопытно разглядывающего рацию Антона. — Как это работает, я тоже не знаю, — предупреждая чужой вопрос, говорит Арс. — У очокочи есть какой-то прибор для общения на расстоянии? — Ну, как тебе сказать, — неловко бормочет Антон, почёсывая белое ухо. — Да, но… Я своё сломал. Повредил антенну, скажем по-вашему, — усмехается он, указывая на перемотанный рог. — Вы общаетесь рогами??? — С твоей подачи это звучит слишком странно, — ярко краснеет на глазах Антон. — Ладно, прости, не хотел смутить, это круто, — машет ладонями Арс. — Чайник закипел, сейчас попробуешь чай с вафлями, — чуть суетясь у маленькой конфорки, кивает сам себе Арсений. Заваривает большую кружку чая себе и Антону, выуживает из шкафчика вафли, пока Антон вьётся со всех сторон, пытаясь разглядеть, что там человек химичит. — Мы тоже пьём чай, но у нас он… Другой, — наклонив голову вбок, разглядывает чайный пакетик, вытянутый из упаковки. — Мне казалось, что чай — это отвар из листьев… — Да, так и есть, — кивает заверительно Арс. — Но это не листья, — хмурится Антон, смотря пакетик на просвет. — Это какая-то пыль. — Дешёвый вариант, нормальный чай нам не возят. — Я же вырастил под твоим домом целый куст кадули. — Каду… Шалфея? — Да. Из него же вкуснее чай, чем из пыли. Наверняка ведь, — озадаченно хлопая ресницами, тянет Антон. — Ну, это не прямо-таки пыль, это скорее остатки листьев. — Не богато ты живёшь, раз остатками кормишься… Арсений вздыхает тяжело, хочет уже уйти из хижины, чтобы набрать высохшего шалфея (на чай сгодится), но Антон останавливает. Ловит за локоть, извиняется, говоря, что это было грубо. Да и Арсений хоть попробовал то, что Антон ему давал, а не отказался, даже не попытавшись. Чай в итоге получает от Антона помилование, оказался не так плох, как ожидалось после слов, что это остатки листьев. А вот, когда Антон надкусывает вафлю, происходит что-то странное. — Ты в порядке? — хмурится обеспокоенно Арс, смотря на замершего Антона. Арсений буквально видит, как чуть суженные зрачки на его глазах медленно округляются, заполняя почти всю радужку. Арсу кажется, он видит в чужих глазах взрывы звёзд. — Так, кажется, сахар духам лучше не давать, — нервно смеётся Арсений, оттягивая упаковку по столу к себе. — Отдай это мне, — хватая ладонь Арса на вафлях, громко говорит Антон. — Та-а-ак. Нет. Твоя реакция была слишком сильно похожа на физическую реакцию людей при принятии наркотиков. — Что ты хочешь? Я тебе всё, что захочешь, за это отдам! — Вот теперь мне ещё страшнее, — сглатывает нервно Арс, пытаясь оттянуть вафли, но Антон сжимает крепче ладонь. — Давай-ка мы это спрячем… — У меня есть изумруды. Людям же нравятся драгоценные камни, да? Давай поменяемся? Я тебе целую шкатулку самоцветов принесу за это. — Антон, давай-ка я это спрячу… — Пожалуйста. Арсений смотрит во все глаза на мелко дрожащие уши, на всё ещё огромные круглые зрачки, которые блестят как-то лихорадочно. Ещё и светиться начал. Нет, точно не к добру, духа-наркомана ещё не хватало! Нет, Арс слышал про то, как иногда реагируют на сахар дети, которых всю их жизнь от этого подальше держали, как у тех вселенная схлопывается при познании этого белого порошка. У кого-то кокаин, а у кого-то сахар, тоже считается отчасти наркотиком, но подсаживать на дозу очокочи в планы Арса не входило! — Слушай, последнее, чего я хочу, это сделать тебя наркоманом. — Это не… Это другое, — резко качает головой Антон. — У нас тоже есть понятие наркотиков, одуряющие травы, грибы, Краснушки, например. — Краснушки? — Грибы. Красные. В белое пятнышко. — Мухоморы? — Да, точно, мухоморы по-вашему. Мухо-моры. Морить мух? Ну да, мухи от них не в восторге… Так вот, — резко качая головой, заставляет себя сконцентрироваться Антон. — Это другое. Не как от одурманивающих растений. Это как… Как оргазм. — Что, прости??? — выпячивая на духа глаза, выпаливает Арсений. — Это же… Это слово для обозначения наивысшей точки удовольствия? — хмурится Антон. — Или я перепутал? — Э, удовольствия, да, но… Эм… Это слово для конкретного удовольствия, — густо краснея, пытается объяснить Арс. — Понимаешь? Антон смотрит настолько смятенно, что хочется упасть головой в стол, потерять сознание и не очнуться. — О, — вдруг вырывается из Антона, а глаза округляются. — О-о-о. Ого-о-о… — Что бы это ни значило, — качает головой Арсений. — Давай… — Того самого удовольствия? — Я надеюсь, мы говорим об одном, — прикрывая лицо ладонями, выдыхает протяжно Арс. — Я понял твою, эм, метафору. — Но это не было… — Не рой себе яму, — умоляет Арс. — Это просто было о-о-ой как вкусно, да? — Да, — тянет неловко Антон, опуская взгляд к своей ладони, которая так и осталась лежать на Арсовой поверх пачки с вафлями. — Так могу я? — Да, — убирая руку, сдаётся Арс. Антон жуёт вафли с каким-то довольным стрёкотом, уши дрожат мелко, хвост плавно двигается из стороны в сторону. Арсений наблюдает за ним неотрывно. Гипнотизирует. — А насколько это особенное удовольствие по-особенному ощущается? — Антон! — Что? — вздрагивает заметно. — Это же нормально, естественно для природы, животные… — Для меня это личный вопрос, — отрезает Арсений. — Я же не спрашиваю, что конкретно у тебя, я спрашиваю… Ладно, — сдаётся Антон, ловя красноречивый взгляд. — У меня никогда не было. — Я… Даже спрашивать ничего не хочу, — с тяжким вздохом, качает понуро головой Арс. — Ты врёшь. Тебе неловко, но спросить ты хочешь. — Неловко. Это ты хорошо подметил. Неловко. Поэтому и вру. Потому что такие разговоры — личные. — Но почему??? Звери никого не стесняются, прямо посреди леса, когда время приходит и… Почему тебе настолько неловко? — заражаясь чужим смущением, краснеет Антон. — У нас это вот так обсуждать не принято. — То есть, рассказывать друг другу о том, как ненавидите, вы можете спокойно, а о том, как друг друга любите, нет? Нет, ей-богу, вопросы Антона ставят Арсения в тупик. И он сейчас разрывается между тем, чтобы рассказать духу о том, что секс — это не всегда про любовь. В связи с чем человечество провалится ещё ниже в преисподнюю в зелёных глазах. И тем, чтобы как-то… Объяснить самому себе, почему говорить с кем-то о том, что ты ненавидишь, действительно проще, чем говорить о том, что ты любишь. — Наверно, это вопрос доверия, — тихо говорит Арс. — Нам кажется, что то, что мы любим, может рассказать о нас слишком много. А мы к этому не всегда готовы. — Но это бред. Потому что то, что вы ненавидите, говорит о вас куда больше. — В смысле? — хмурится Арсений, поднимая к Антону непонимающий взгляд. — Ненависть — это тёмное зеркало. Ненависть — это личное. То, что мы не принимаем, то, что мы отвергаем. У любви нет причин. А у ненависти — всегда. Ты никогда не сможешь правдиво объяснить, почему любишь что-то, просто любишь, любишь и всё тут. Но если задать вопрос: почему ты ненавидишь? Ответ будет чётким. Почему я люблю маму? Не знаю, потому что она моя мама, и всё тут. Почему я ненавижу человека, которого убил? Потому что он убил зверя, убил моего друга. И не просто убил… Ненависть — это личное. — Что значит «не просто убил»? Антон качает резко головой, опускает взгляд в стол, жуёт упрямо вафлю. Ничего не отвечает. — Антон… Ты должен мне рассказать, я должен видеть картину целиком. Иначе ничего не выйдет. — Я не смогу это рассказать. — А показать? — нервно ёрзает по стулу Арсений. — Ты можешь посмотреть мою память, а можешь показать свою? — Могу. Но не буду. — Почему? — всплёскивает огорчённо руками. — Потому что после того, что я увидел в твоей памяти, я… Я не могу дать тебе это увидеть. — Антон, — твёрдо начинает Арс. — Я защищал леса, защищал животных. И я видел довольно много ужасов. И чучел, и засорение, и истекающих кровью в капканах зайцев, и выпотрошенные шкуры ланей в грузовике браконьеров. Я видел такое, от чего кошмары снились, но я жив и здоров, я справляюсь с тем ужасом, с которым мне порой приходится работать. Меня беречь не надо, сберегусь уж как-нибудь. А вот лес сам себя не вылечит. — Мне самому придётся это заново увидеть, когда буду показывать, — качает головой Антон, жмурясь. — Тебе страшно и больно, — успокаивающе шепчет Арсений, перехватывая чужие дрожащие ладони в свои. — Но придётся через это переступить, если мы хотим спасти лес. А мы хотим, правда, Антон? В ответ только испуганный слезливый взгляд. Чем дольше Арс наблюдает за чужими эмоциями, тем страшнее становится самому увидеть то, что Антон так упрямо прячет в своей памяти, в своём сердце. Но через это придётся переступить. — Пожалуйста. Арсений встаёт из-за стола, обходит его вокруг, останавливаясь сбоку от сидящего Антона, усаживается рядом с ним на колени, снова перенимая ладони. Антон жмурится болезненно, головой качает, кусая губу. Арс сжимает сильнее чужие ладони в поддержке. Им необходимо пройти через это. Минута в тишине проходит тяжело. Антон вздыхает прерывисто, поворачивается на стуле к Арсению, склоняясь к нему. Сам пальцами в ладони Арса вцепливается с силой, прижимаясь лбом ко лбу. Арс успокаивает дыхание и прикрывает глаза. Он видит, как Антон бегает наперегонки по лесу с молодым оленем, спит с ним в обнимку и пьёт воду из озера рядом со своим домом. Антон называет его Рамилий, это не просто зверёк, питомец, это настоящая дружба и светлая любовь, счастье рядом с живым существом. Арсений видит, как Рамилий скулит болезненно, застряв ногой в капкане, вспарывает землю рогами, пытаясь сдвинуться с места, копыта здоровых ног бьют во все стороны, извиваясь от боли. Ударяет случайно копытом Антона, который пытается голыми руками развести лопасти капкана. Но не успевает. На поляну выходит человек и приходится спрятаться. Арсений слышит мысли Антона, будто собственные. Чувствует уверенность, что вот сейчас человек дезактивирует капкан, а потом сам он как-нибудь человека отключит, а Рамилия оттащит в лес и вылечит. Но человек не торопится этого делать. Не раскрывает капкан, но и не добивает оленя. Жмёт сапогом на раненную ногу, прижимает голову Рамилия к земле, уперев в морду древко ружья. Антон каменеет, не может двинуться с места, немеет весь, глядя, как его друга мучают с нескрываемым удовольствием. Человек стреножил оленя, чтобы тот не ударил копытами, так и не освободил из капкана, но и не добил. Он отпиливает живому оленю рога, а потом режет широко ножом по брюху, сдёргивает шкуру с ещё живого животного. Арсений сам отстраняется ото лба Антона, сглатывает вязкую горькую слюну, пытаясь перебороть рвотный рефлекс. Губы дрожат. Антон сидит с пустыми глазами, и Арс понимает, что тот всё ещё в воспоминании, одёргивает аккуратно за руку, смотрит в испуганные глаза, которым вернулась осознанность. С белых ресниц одна за другой начинают срываться слёзы. Арсений поднимается медленно на дрожащих ногах, приваливается грудью к плечу Антона и прижимает крепко его голову к своей груди, где заходится болезненно всполошенное чужим воспоминанием сердце. Они плачут вместе. Над этой болью, над этой жестокостью. Над человеческой бесчеловечностью. «Он убил моего друга. Не просто убил...». У убийства нет оправдания. Но у ненависти всегда есть причина. — Мне так жаль, — шепчет Арс, сгибаясь от боли пополам, утыкается лицом в белые волосы. Рог царапает щёку, но Арсений не чувствует. Внутри болит так, что перебивает всё.***
— Это неправильно, да? — шёпотом спрашивает Антон в темноте ночи. — Что именно? — ласково спрашивает Арс, гладя по спине лежащего у него на груди духа. — Ненавидеть всех из-за одного. Или из-за нескольких. — Неправильно, — грустно улыбается Арсений, повторяя пальцами острые изгибы лопаток. — Ты не первый в этом, поверь… Когда что-то случается между людьми разных стран, они начинают ненавидеть всю страну. Когда случается что-то с представителями разного пола, они начинают проецировать то, что случилось с одним мужчиной или женщиной, на всех представителей этого пола. Если человека обидело что-то одно, он начинает ненавидеть всё, что с этим связано. — Но я не человек. — Но ненависть на это не смотрит. Она поглощает душу человека или духа, не глядя, кто ты. Ей важно лишь то, что у тебя болит. И достаточно ли ты сильный, чтобы победить это. Или же не достаточно сильный. И тогда она поглощает. — Я не хочу, — вздыхает прерывисто Антон, голос его истончается. — Я не хочу, чтобы она поглотила. — Она есть в тебе, Антон. Но она тебя не поглотила. Если бы поглотила, мы бы сейчас не говорили, не лежали бы у меня в кровати, друг друга успокаивая. — Ты другой. — Может, и так, — улыбается мягко Арс, перебираясь ладонью выше, гладит белые волосы и звериные ушки. — Но если бы ненависть тебя поглотила, ты бы этого не увидел. Когда она поглощает, ты не даёшь даже малейшего шанса. Делаешь кого-то своим врагом, не давая другого варианта. В тебе есть ненависть, но ты с ней борешься. Не дай ей подумать, что она сильнее тебя. Не позволяй. Антон оплетается хвостом вокруг голых стоп. Когда Арсений гладит уши, из Антона вырывается раскатистое трещание. Это не похоже на кошачье мурчание, но явно нечто аналогичное. Свет Антона перестаёт мерцать, остаётся только мерное сияние, источающее тепло. Арсений засыпает.***
С утра, после того, как Арсений заносит в систему все замеренные сегодня показатели, они с Антоном читают то, что написано про очокочи в прогрузившейся странице. Информации крайне мало и почти со всей, что есть, Антон спорит, недовольно дёргая хвостом. Есть среди них рыжие, но их вообще-то очень мало. И нет у них острого горба в груди, которым они рассекают неугодных. И нижняя часть тела у них без копыт и меха. Впрочем, с определением «полукозёл» Антон почему-то не спорит. Это вызывает подозрения, и Арсений почти не грубо наседает на объяснении. — Мы можем превращаться в животное, — неловко выдавливает из себя Антон, стараясь отвлечься на чай с вафлями. — В любое? — Нет… Только в одно. — В козла? — У вас это животное почему-то стало символом зла, но вообще-то, — горячо начинает Антон, — нет в нём ничего такого! И вообще, козёл у вас стал злым животным, когда пришло ваше христианство. Но оно и котов сделало нечистыми, и медведей, и волков! В древности люди почитали всех животных, как светлых, а потом это, — Антон бурчит недовольно, дуется не пойми, на что больше: на людей или конкретно на христианство. — Что изначально символизировали козы? — Арсений старается не думать о том, что вопрос звучит странно. — Козы были символом чистой силы, честного труда, прилежного старания, — кивает гордо Антон, поднимая подбородок после каждого кивка всё выше. — Добросердечность. Миролюбивость. — И как это стало символом Дьявола?.. — Спроси в своей церкви, — буркает недовольно Антон. — Как только доберусь, так сразу, — беззлобно закатывает глаза Арсений, улыбаясь. — Так ты можешь превратиться в козла? — Ну… Почти… — Почти? — Я же говорил, я молод, — неловко откашливается Антон, вставая из-за стола. Арсений смотрит любопытно на то, как Антон потирает ладони, а потом превращается в сгусток лунного света, а из неё выпрыгивает уже… Козлёнком. Белым, с маленькими рожками. — Прелесть-то какая, — умилительно тянет Арс, зарываясь в кучерявую белую шёрстку пальцами. — Всё-всё, хватит, — отмахиваясь от рук Арсения, быстро превращается в себя обычного Антон. — Козлёночек, — поджимая умилительно губы, тянет Арс. — Это священное животное, почему от тебя это звучит так уничижительно! — Вовсе нет, — машет ладонями Арсений, тихо смеясь. — Я в восторге, Антон, правда. Это удивительно. Все очокочи превращаются в козлят? — Только молодые, а те, кто постарше, во взрослого козла. — Я имел в виду, не превращаетесь ли вы в других животных, — улыбается Арс. — А-а-а. Нет. Только в козлят… И коз. И козлов. А мы… Что сегодня будем делать? — любопытно передёргивая ушами, спрашивает Антон, хлопая белыми ресницами. — Хотел тебя немного порасспрашивать… — Немного? — смешливо фыркает Антон. — Не ври мне, Арсений. — Ну, может, и не немного, — неловко смеётся Арс. — У меня в ежедневнике были записаны вопросы, которые я хотел тебе задать о твоём народе, о лесе и о тебе в частности, но… Вчера, с тех пор, как ты показал свой дом, я всё думаю… Эти рисунки на стенах, орнамент, он же, как язык, несёт какую-то расшифровку? Антон кивает часто, не отрывая от Арсения любопытного взгляда. Они усаживаются за столом у компьютера, Арс отодвигает в сторону микроскоп и стойку с пробирками, притаскивает второй стул, чтобы они с Антоном могли сесть рядом. Арсений открывает ежедневник, зарисовывает по памяти несколько символов, особенно впечатавшихся в сознании. Антон то и дело пытается влезть головой меж рукой и телом, чуть не попадает рогом Арсу в глаз, извиняется смущённо, тут же отодвигаясь. Арсений просит дать ему ещё пару минут. Антон ждёт. Но ему скучно. Он тычет хвостом в правое плечо Арсения, тот поворачивается в ту сторону, хмурится, не понимая, что только что почувствовал, потому что с той стороны нет никого и ничего. Антон с трудом сдерживает смех, а едва Арс снова утыкается в зарисовку чего-то, вновь тычет его хвостом в плечо. — Антон, — тянет Арсений, расплываясь в улыбке. — Держи свой хвост при себе. Антон вздыхает разочарованно, но хвост при себе не держит. Дёргает им тёмные закрутившиеся пряди волос у лба Арсения, щекочет щёку. Всё делает, чтобы внимание вернулось к нему, но человек упрям и сосредоточен. Антон тянется хвостом к стойке с пробирками. — Сейчас к стулу хвост привяжу, — предупреждает Арсений, не отрывая глаз от страницы, на которой зарисовывает символы. Антон хвост от пробирок отдёргивает сразу же, качается из стороны в сторону, припрыгивает чуть на месте. — Ты не можешь без движения? — озадаченно хмурясь, спрашивает Арс, переводя наконец взгляд к нему. — Как волки? Постоянно должны быть в движении? — Волки постоянно бегают — да, но это не значит, что им нужно постоянно быть в движении. — Нужно, в вольерах это особенно заметно, — вздыхает тяжело Арсений. — Они бегают кругами по клетке. Без передышки. Это особенность их кровеносной системы, сердца. — Волки… Своеобразные, — передёргивая ушами, говорит Антон. — Охотятся на козлят? — Не смешно, — буркает Антон. — Они могут без причин загрызть того, кто когда-то был в их стае, но отбился от неё какое-то время назад. Они ценят стаю, но при этом стремятся побыстрее уйти от старой и создать свою, чтобы стать вожаком. Они… Гордые. — У тебя есть любимые животные? Или это странный вопрос? — Я всех животных люблю. Даже волков. Я их не понимаю, но не не люблю. Арсений улыбается умилительно, разглядывая Антона, а тот заглядывает-таки в ежедневник, замечает зарисованные символы. — Ты нарисовал части нашего орнамента, — заинтересованно подныривает под Арсом к ежедневнику Антон. — Но, э, ты написал… Впрочем, неважно. — Скажи. Мне интересно. — Ты написал: «Моя мама — злой очокочи, влюблённый в дятла». — Что-то в этом есть, — кивает Арсений с нарочито учёным видом. — Наверно, что-то подсознательное, — задумчиво тянет он. Антон смеётся звонко, перетягивает ежедневник к себе. — Твоя мама злая? — Она тяжёлая женщина. Но нет, не злая. — Уверен, что не злая, — улыбается Антон. — Иначе ты бы не был таким. Родители же влияют, ну, на детей. — У нас это не всегда так работает. Иногда дети делают всё, чтобы стать как можно лучше своих родителей. — Так и должно быть. Это… Эволюция. Потомство должно быть лучше предков. — Да, — улыбается тепло Арсений. — Мои родители — тяжёлые люди, от них частенько доставалось, как и от деда, но я думаю, что это закалило. Есть у нас выражение: что не убивает, то делает сильнее. — Сомнительно, — передёргивает хвостом Антон. — Но вам, наверно, виднее. — Наверно, — усмехается Арс. Антон берёт в руки карандаш, принимается рисовать в столбик все орнаментальные символы, которые только приходят ему в голову, изрисовывает три страницы, а потом отдаёт карандаш Арсению. — Записывай перевод, — командует он, отлистывая на страницу назад. — Это «Лес», — показывает на рисунок трёх вписанных друг в друга треугольников. Арсений записывает. — Это «Солнце», а это «Семья». Арсений пишет значение символов, иногда задаёт какие-то уточняющие вопросы. Антон говорит, что это не их язык, это лишь орнамент со своей символикой, у людей же тоже есть орнамент, который как-то «переводится». Арсений кивает, продолжая помечать значение символов. — В нашем языке нет, как у вас, частей речи. Вот слово «larendo» — это сразу «любовь», «любить», «любимый» и так далее… — Ларендо… А если ты хочешь сказать «любил»? В прошедшем времени? — Можно любить в прошедшем времени? — хмурится озадаченно Антон. — Ты либо всегда любишь, либо никогда не любил. — Не говори мне таких вещей, у меня сердце от такого колет, — грустно смеётся Арс. — В нашем языке… Конкретно это слово никогда не используется в прошедшем времени. У него нет времени. Оно вечно. Даже после смерти. — До слёз меня довести хочешь??? — Да что я сказал такого-то??? — Larendo, — повторяет с грустной улыбкой Арсений. — Без времени… — Почему ты начинаешь плакать??? — Оно само как-то, — всхлипывает Арс, неловко смеясь сквозь выступившие на глаза слёзы. — Пойдём погуляем, Антон? — Наконец-то! Арсений смеётся, глядя на вскочившего Антона, набрасывает себе на плечи ветровку и выпускает скачущего нетерпеливо на месте Антона из хижины. — Шастик ты. Шастик-ушастик, — дразнится Арсений. — Шастик? — Ну, от слово «шастать», — пожимает плечами Арсений, прикрывая дверь хижины. — А если без суффикса? — Э… Шаст? — Вот так мне больше нравится, — деловито заявляет Антон, прыгая на ветку растущей у хижины сосны. — Шаст не по годам ушаст. — Эй! — Прости-прости, — смеётся Арсений, задирая голову вверх. — Никаких больше дразнилок, не обижайся, слезай! — Арсений… Не получается придумать рифму, — бурчит недовольно Антон, спрыгивая с сосны. — Но я придумаю, — обещает он, сужая на Арса глаза. — Как скажешь, — смеётся заливисто Арсений. — Только не испепеляй меня глазами. Пошли прогуляемся, — беря Антона под локоть, улыбается Арс. — Не так далеко осень. Ты любишь осень? Или уходишь в спячку, как Сайрах? — Точно! Я ведь говорил, что познакомлю вас! — О боже… Зря я это сказал, очень даже зря… — Я не ухожу в спячку, в лесу даже зимой полным-полно жизни. Сайрах дрыхнет, но белки, зайцы, волки, лисы, снегири! Арсений… Лопух осенний. — Оригинально, — закатывает глаза Арс. — Доволен? — Да, — урчит Антон, стрекоча. — Арсений — цветок весенний. — Ну это тебя уже в какую-то романтику занесло, — посмеивается Арс. — Случайно, — пожимает плечами Антон. — А люди же тоже пишут романтичные стихи? — Пишут, — кивает с улыбкой Арсений, идя по лесу, сцепившись с Шастом локтями. — Много, о чём пишут, на самом деле. И поют. И фильмы снимают. Но мне кажется, что про любовь, если посчитать, выйдет больше всего. Стихов уж точно. — Ты любишь кого-нибудь? Арсений смотрит тоскливо, всего секунду, а затем опускает взгляд к земле, вздыхает тяжело. — Так, как оно у очокочи, чтобы вечно, без времени, навсегда… Нет. А ты? — Я люблю лес. И животных. — О, ну конечно, любовь — это же не только романтическое влечение, — хлопает ладонью по лбу Арс. — Я тоже. Человек, с которым я общаюсь по рации, Серёжа. Он мой друг. Я его люблю. — Ну вот, — урчит со стрекотанием Антон. — А он тебя? — Говорит, что любит, — посмеивается Арсений. — И наверняка это так. Он хороший человек. И очень много для меня значит. — Тогда… Тебе должно быть плохо. — Почему? — Тебе приходится врать ему обо мне. — Это в соображениях общей безопасности, — вздыхает тяжело Арс. — Почему? Ты бы не радовался, если бы твой друг знал меня и тебе не надо было врать? — Радовался бы. Ещё как. — Тогда дело во мне? Но я не против. Дело в нём? Он может сойти с ума от такого? Или… Он злой человек и сделал бы что-то мне, лесу? Но тогда вы бы не были друзьями… Но дело в нём? Арсений замирает на месте, смотрит, чуть хмурясь на Антона, вставшего рядом. И правда. В чём дело? Если Антон не против, то в чём, собственно, проблема? Арсу действительно было бы куда легче, если бы Серёжа знал, если бы принял то, что Арсений в своём вечном ожидании сказки оказался прав. И уж точно Арсу было бы куда лучше, если бы не приходилось Серёже врать. — А ты правда не против? — едва слышно шепчет Арсений, поднимая внимательный взгляд к Антону. — У очокочи, конечно, нежелательно попадаться на глаза людям, но это из соображений безопасности семьи. Люди рассказывают друг другу и однажды слух может дойти до злого человека, который попытается навредить семье. Я… Я изгнанник, а тут не так много людей. Так что, — Антон неловко чешет шею. — Думаю, да, я не против. Тебе будет страшно знакомиться с Сайрахом, а мне с… Серёжей. Но это ведь тоже шаг, правда? Человек, который любит лес ещё больше. И дух, который искореняет в себе ненависть к людям. Арсений улыбается грустно, промаргивается от выступивших слёз, подтягивая Антона за плечи к себе. И только обнимает, ничего не говоря. Шаст нерешительно повторяет положение чужих рук, обнимает в ответ, укладывая подбородок на плече, чуть согнувшись. Антон прикрывает глаза, вслушиваясь в свои ощущения. Он не совсем понимает, что именно в его словах вызвало такую реакцию, но чувствуя радость Арсения, радуется сам. Огонь рождает искра. Счастье рождает маленькая радость.***
— Вот так, медленно, — шепчет Антон, осторожно протягивая дрожащую руку Арсения к морде Сайраха. — Ты тоже потерпи, не выделывайся, — шикает он на недовольного медведя. — Бережно, мягко, — улыбается Шаст, устраивая ладонь Арса на мохнатом лбу. Арсений жмурит испуганно глаза, ждёт, когда ему уже отхватят руку по локоть. Но этого не происходит. Сайрах не рычит и не скалит зубы. Арс открывает один глаз, смотрит неверяще на свою ладонь на огромной бурой голове. Чёрные глаза смотрят на него спокойно, прикрываются. Антон улыбки сдержать не может, когда видит, как Арсений выдыхает прерывисто, моргает часто-часто, промаргиваясь от выступивших испуганных слёз. Человеческая рука скользит плавно по лбу Сайраха, зарывается пальцами в бурую шерсть рядом с округлым маленьким ухом. — Вот так, — с улыбкой шепчет Антон, убирая свою руку от Арсения. — Ну что, Сайрах, не потрескался же. «Унизительно», — фыркает медведь. — Он сказал, ему очень нравится, — заверяет Шаст, подталкивая Сайраха плечом в бок. Арсений трогает медвежью морду двумя руками, гладит шерсть на больших, чуть вислых щеках. Смеётся тихо, пока скорее нервно, чем радостно, но улыбка становится всё ярче с каждой секундой. Расцветает широко, когда Сайрах прикрывает снова глаза и склоняет голову, давая ощупать свои уши и шею. — Поразительно, — со слезами улыбается Арсений, утыкаясь лицом в медвежью шерсть. — Он потрясающий. Ты потрясающий, Сайрах, — с улыбкой говорит Арсений, отстраняясь. — Можно я посмотрю лапу? Антон говорит что-то медведю на другом языке, судя по выражению морды, Сайрах возмущён сказанным, Арсений хочет забрать свою просьбу назад. Не успевает, медведь сдаётся под многозначительным взглядом Шаста. Сайрах бухается на землю, усаживаясь совсем по-человечески, протягивает к Арсению лапу, поднимая подушечками к небу. «Ты не думаешь, что с такого было бы разумно сразу начать?», — жужжит на ухо светлячок. «Бабуль, ты, что ли? Лети-ка ты с миром, не нервируй меня». — Ай! — взвизгивает Антон, когда один из светлячков почему-то начинает яростно атаковать его, пытаясь влезть в уши и глаза. — Прости-прости-прости! Арсений смотрит удивлённо на медведя, который издаёт прерывистый охриплый рык, глядя на Шаста. До Арса доходит. Он смеётся. Медведь смеётся. — Вот ведь, старая карга, пристала, — отфыркивается Антон, дёргая раздражённо ушами. — Нет, не стыдно, — огрызается он в ответ на жужжащего светлячка. — При жизни тебя хватило, иди отдохни! — Антон смотрит возмущённо на рыкнувшего коротко Сайраха. — А что она начинает??? — вздёргивает руками Шаст. — Я вообще-то… Да нет же, она не обидится, её вообще ничем не обидишь, как бы иногда ни хотелось… Ай! — Это… Твоя мама? — любопытно спрашивает Арсений. — Во-первых, прабабка. Во-вторых, не она, а её душа, это не одно и то же, я говорил, — бурчит Антон. — Мама, вон, — кивает он в сторону дуба, на котором они сидели во время дождя. Арсений смотрит, хмурясь, на дерево. Вспоминает то, что Антон рассказывал в пещере. После смерти дух становится на время светлячком, а потом перерождается новым духом. Или животным. Или деревом… — Мы сидели на твоей маме??? — Не говори так! — взмахивает ладонями Антон. — Но… — Всё равно не говори так! — Ладно, прости, — качает головой Арсений, учащённо моргая. — Как же это всё… Волшебно, — улыбается он самой счастливой улыбкой, которую Антону довелось увидеть за всё время знакомства. В груди что-то вздрагивает. — Что? — хмурится Антон, поворачиваясь к Сайраху, вырвавшему из странного чувства. — А… Арсений, он хочет… В общем, ты пожамкал его лапу, теперь он хочет, чтобы ты дал пожамкать твою. Я сказал ему, как оно у вас принято. — Сайрах, хочет пожать мне руку? — неверяще смеётся Арс. — То есть, э, лапу? — Ага. Арсений протягивает к медведю ладонь, но тот не берёт её лапами, а резко приближается мордой и прихватывает ладонь зубами, зыркая на Антона, который тут же начинает орать что-то на другом языке, грозя в воздухе пальцем. Медведь снова смеётся, выпускает ладонь Арсения из зубов, выпрямляясь. — Это у него юмор такой, — неловко смеётся Антон, придерживая побледневшего Арсения за плечи. — Шутник он у нас, — зыркая на Сайраха, оправдывается Шаст. — Юмор, — смеётся нервно Арсений, у которого резко подгибаются колени. — Тише-тише, — подхватывая Арса на руки, шепчет Антон. — Ну вот, дошутился? — снова зыркает на Сайраха, а тот, кажется, глаза закатывает, вставая на лапы. — Дурачьё бурое. Медведь рыкает что-то в ответ Антону, облизывает ладонь Арса, будто бы извиняясь за шутку перед ним, подкрепляет преимущество приятного впечатления от знакомства. А затем, посмотрев коротко на Шаста, уходит. — Это правда шутка была, не обижайся на него, — просит Антон, запрыгивая с Арсом на руках на ветвь большого дуба. — Он у нас… Такой. Но он хороший, правда. И… Мне было важно тебе показать, что он хороший. Я ведь его на тебя натравил тогда и… — Всё в порядке, — улыбается блекло Арсений, прикрывая глаза. — Я хотел спросить, насчёт этого… Насчёт меня. Почему ты меня никогда не боялся? Ты злился, обижался, но не боялся. Почему? — Всё потому же. — Ждал встречи со сказкой. — Да. Ты представить себе не можешь, какой я сумасшедший, — смеётся тихо Арсений, смотря на Антона, лёжа в его руках. — Иногда я молил о том, чтобы хоть какая барабашка у меня дома завелась. Хоть злая, хоть враждебная. Неважно. Лишь бы… Найти магию. — Это не логично, — хмурится озадаченно Антон, поправляя хвостом спавшую на глаза Арсения чёлку. — Злые духи ни разу не весёлые. Радости бы никакой от них не было. — Для меня бы была. Потому что это подтверждение тому, что вы существуете. Что всё это существует. — Почему тебе это так нужно? У нас тоже есть сказки, но мы не жаждем их в свою жизнь, в явь. Я не понимаю. — Я тоже, — смеётся Арс. — Я просто хотел. Мне это было нужно. Всегда, — улыбается Арсений, прикрывая глаза. — Тогда… Выходит, если это было всегда, ты так этого ждал, жаждал… Выходит у тебя с волшебством — larendo? Любовь? — Определённо, — шире улыбается Арсений, растекаясь в чужих тёплых руках. — Зря ты перестал держать тело в куче. — М? Почему? — Я теряю равновесие. Падаем с дуба. Через три, два, один… — Антон!!!***
Арсению привозят еду, диски и книги. Процесс культурного обмена у них с Антоном всё ещё в самом расцвете, Арс старается изо всех сил, с разных сторон убедить Шаста в том, что способны люди на создание прекрасного. И человек, привезший гору дисков, сыграл в этом рвении Арсению на руку просто идеально. Среди привезённых дисков — фильмы, музыка, мультики и документалки с «Дискавери». Конечно, внимание Антона первым делом привлекли диски с передачами о животных и природе. И когда Арс включил на компьютере ролик про животных саванны, у Антона в глазах было заметно то же, что и когда он попробовал вафли. — Нет-нет-нет, — машет руками Шаст. Арсений ставит на паузу, щёлкнув по пробелу, смотрит озадаченно на Антона. — Я знаю всех животных! Таких не бывает! Из Арса вырывается умилительное «оу» на выдохе, он смотрит на взбудораженного Антона, улыбается широко, успокаивая поглаживанием за ухом. — Бывает. Но не здесь. В саванне. В Африке, это на другом материке. — Полосатые лошади, лысые медведи! — Это зебры и… Это не медведи, это гиппопотамы, — прыскает со смеху Арсений. — Просто смотри, — улыбается он, нажимая на пробел. Арсений не смотрит передачу. Он смотрит только на Антона: на его реакции, на округленные глаза, бегающие по экрану, на движения ушей и хвоста. И на то, как Шаст иногда вспыхивает лунным светом, пугаясь чего-то на экране. Удивительный. — Ты бывал в таких лесах? Защищал их??? — Нет, никогда не был в Африке, — качает головой Арс. — Но хотел бы. Среди мультиков, которые привезли, есть «Король Лев». Это мультик о животных саванны. Хотя нет, — резко качает головой Арс, вспоминая сцену с предательством Шрама. — Нет-нет, забудь. — Почему? — хмурится Антон. — Люди рисовали историю про животных, я хочу увидеть, как они видят зверей. Как видят их историю. — Они… Очеловечивают животных, дают для зверя-злодея качества жажды власти, к примеру, это ведь… — У зверей тоже такое бывает, они хотят стать вожаками, они борятся за самку, они выбирают себе главу стаи. — Ладно, посмотрим, — сдаётся Арсений, думая, что «Король Лев» уж точно не ранит Антона так сильно, как мог бы ранить «Бэмби». До мультиков они добираются только к вечеру. Антон пересмотрел документалку про саванну раз семь. Сказал, что ему очень понравились леопарды. Арсений вообще-то заметил. Это, вообще-то, было не трудно заметить. Когда в кадре появлялся леопард Антон щёлкал по пробелу каждую секунду, чтобы рассмотреть животное в каждом возможном мгновении. А про то, как Антона начало штырить, когда он увидел пятнистых котят… Вообще лучше ничего не говорить. И всё-таки мультфильм «Король Лев» стоило отложить. Потому что захлёбывающийся слезами дух в третьем часу ночи — это не то, что способствует хорошему сну. — Это просто картинки, это просто нарисованные картинки, — тараторит Арсений, прижимая плачущего Антона к своей груди. Мультик давно был просмотрен до конца, но Антон почему-то решил пересмотреть ещё раз десять запечатлевшийся в его памяти момент с предательством Шрама. — Ну всё, тише-тише, ты же сам сказал, это природа… Борьба за власть в стае. Или в прайде. — Но он так смотрел! Арсений обнимает крепче прижавшегося к нему Антона, гладит успокаивающе по спине, по волосам и ушам. Шаст успокаивается. — Ты был прав, их слишком очеловечили… Животные не такие, — шепчет Антон, засыпая. — Но благодаря этому… Я лучше вижу, что люди разные. Арсений улыбается грустно, продолжая гладить по спине. Беспокойное мерцание Шаста успокаивается, Антон засыпает.
