Основной инстинкт

       Ведущий продолжал ослепительно улыбаться, сверкая неправдоподобно белыми зубами. В помещении не было жарко — кондиционеры работали исправно, хоть и на тихом режиме — но под светом софитов все участники диалога едва ли не плавились и край парика мужчины намок и отстал от кожи на висках, смешно топорщась, когда тот картинно вздергивал брови или преувеличенно хмурился. Его собеседник, расслабленно сидящий в глубоком кресле, держался уверенно и спокойно, но Наруто по знакомым давно жестам — по тому, как большие пальцы двигались друг вокруг друга, когда отец складывал руки на коленях, или тому, как костяшка указательного скользила вдоль контура его губ, когда он опирался на подлокотник, касаясь ладонью щеки — видел, что отец готов взорваться от смеха каждый раз, когда парик задирался слишком сильно.       — Ох, это одно из самых интересных интервью, что мне довелось брать. Однако наш редактор уже целую минуту подает мне какие-то знаки и кажется настаивает на том, что нам пора закругляться. Хм… Что, Райдо? Смотрите, как машет кулаками, точно пора, а не то скоро в меня полетит ботинок… Но я не могу не задать последний вопрос. Господин Намикадзе, у вас подрастает сын, несколько мне известно, и он уже учится в вашей школе…       — Да, Наруто. — Мужчина едва заметно переменился в лице, когда речь зашла о его ребенке. Выдержанная вежливая улыбка засияла искренностью, черты смягчились и его взгляд на секунду метнулся за край сцены, туда, где за камерами, прижимая сына к коленям, стояла его жена. — С моей стороны было бы лицемерием не отдать собственного сына в школу, в которую я так верю. К тому же, он крепкий и активный малый с хорошими лидерскими качествами — любое учебное заведение хотело бы заполучить такого студента.       — Хм… Вы говорите о нем, как о маленьком альфе. Но как вы отнесетесь к тому, что он может оказаться омегой? Планируете ли вы в таком случае после полового созревания перевести его в закрытую школу для омег?       Минато на секунду замер, его поза не изменилась, но осанка наполнилась жесткостью, а во взгляде мелькнула сталь.       — Мы с женой любим и будем любить нашего ребенка вне зависимости от его вторичного пола. Вся моя политическая компания направлена на то, чтобы дети не боялись и не стеснялись «оказаться омегой», школа была создана, чтобы дети росли и формировались, как личности, не стесняясь себя и друг друга. Тело — это всего лишь инструмент для достижения целей, а не определяющая черта человека.       — Блестящие слова. Спасибо за интересную беседу, думаю, многим нашим зрителям будет о чем порассуждать.       Камера развернулась, беря крупный план ведущего, мужчина начал прощальную речь, завершая передачу, а к Минато со спины подскочил молодой помощник режиссера с бумажными салфетками и бутылкой воды. Альфа вежливо поблагодарил, улыбнулся так, что у доброй половины зала что-то екнуло в груди, и промокнул шею.       Вне поля зрения камеры он обошел студию, уходя к гримеркам, где всполохом мелькнули красные волосы Кушины. Женщина сидела на корточках перед ребенком и что-то тихонько, вполголоса ему объясняла. Едва завидев отца, мальчик засиял и набрал полную грудь воздуха, чтобы поприветствовать его, но Минато, в панике прижимая палец к губам, бросился к сыну, а Кушина просто зажала ребенку рот ладонью.       — Малыш, я тоже очень рад тебя видеть, мы с тобой целый час не обнимались, — Альфа присел рядом с сыном, заглядывая ему в глаза и продолжая вкрадчиво. — Но давай договоримся, что ты сейчас не будешь кричать и мешать работе людей, хорошо?..       Наруто уверенно кивнул, не сводя с него обожающего взгляда. Кушина осторожно убрала ладонь и мальчик, стоит признать, несколько тише обычного, восторженно воскликнул:       — Ты был такой крутой!       Ведущий в прямом эфире подавился прощальными словами, но мгновенно собрался.       Минато сдавил переносицу кончиками пальцев, сдерживая смех. Кушина закатила глаза. Огонек камеры погас, режиссер дал команду об окончании съемки. По залу прокатилась волна облегченного смеха и вялые аплодисменты. Сотрудники студии хвалили друг друга за работу, обменивались впечатлениями и замечаниями. Альфа выпрямился и, извиняясь, поклонился слишком рано поседевшему мужчине в квадратных очках с толстыми линзами.       — Прошу прощения за его поведение. Нам не стоило брать ребенка на площадку.       — О, ничего страшного. — Режиссер поднял ладони перед грудью. — Дети есть дети. Да и, думаю, просмотры записи хорошенько подскочат из-за этого маленького конфуза.       Мужчина протянул Наруто леденец на палочке, еще раз поблагодарил Минато за работу и, вежливо кивнув Кушине, ушел, прикрикивая на кого-то в толпе.       К ним подошел Какаши, протягивая Минато папку с бумагами.       — Речь для церемонии, пиарщик одобрил. Я подогнал машину к служебному входу. И свежая рубашка уже готова и в машине.       — Боги послали мне ангела… — Минато принял папку, наискось пробегая взглядом по строчкам. Кушина шутливо ткнула его под ребра. — Ты не ангел, ты — богиня… Ангелам запрещено быть такими сек… — Мужчина уронил взгляд на сына, воюющего с оберткой леденца, но улавливающего каждое его слово. — Красивыми.       Какаши присел рядом с мальчиком, без слов помогая ему справиться с фантиком.       — Съемочная команда просила сделать фото, прежде, чем мы уедем. И нужно подписать открытки для режиссера и ведущего.       — Хорошо. Сколько у нас времени?       — Укладываемся. Пробок на дороге нет, доедем минут за пятнадцать, так что можем позволить себе даже кофе. — Он кивнул на четыре разного объема стаканчика с лого известной сети кофеен в картонном держателе на столе. — Двойной американо со льдом, бамбл и холодный чай для Наруто. — Он обратился к Кушине, понижая голос. — Вы хорошо себя чувствуете? Если что, лекарства у меня с собой…       Кушина уверенно взяла один из стаканчиков, смешивая его содержимое и обхватила губами трубочку.       — Все хорошо, не волнуйся. Меня уже не тошнит. — Она сделала большой глоток и блаженно выдохнула. — Я так завидую твоему будущему партнеру, Какаши…       — Эй! — Минато поудобнее утроил сына на бедре, придерживая его одной рукой, а второй беря свой напиток.       — Знаешь, завидовать твоей паре сложно. Это должна быть очень терпеливая и выносливая женщина… Ненормированный рабочий день у мужа, повышенное внимание прессы, постоянный стресс связанный с общественными настроениями, неадекватные поклонники — ты вообще заметил, — Она зашипела возмущенно. — что тот парнишка украл салфетку, которой ты вытер шею?       — Ты права, моя жена заслуживает поклонения… — Он склонился к ее губам, коротко целуя, и роняя голос до ласкового шепота. — И я буду молиться тебе всю ночь…       — ФУ! — Наруто просунул ладошку между губами родителей. — Телячьи нежности!              В машине гудел кондиционер и приятно пахло деревом. Наруто немного укачивало, поэтому сидящий за рулем Какаши избегал резких торможений и набора скорости, выбрав путь через кольцевую дорогу, опоясывающую город — более длинный, но ровный по темпу. Кушина сидела впереди, придирчиво перебирая доступные музыкальные альбомы в пухнущей папке с дисками, за ней — сын на высокой подушке-бустере, любопытно разглядывающий пролетающие пейзажи за окном. Минато уже в чистой, едва уловимо пахнущей сиренью рубашке, сидел рядом с мальчиком, перебирая бумаги на коленях и освежая в памяти свое обращение.       Когда они приехали на место, людей во дворе еще почти не было. Пара десятков школьников слонялись в парковых окрестностях, совмещая завтрак, увлеченные разговоры, обмен коллекционными карточками и ленивое перебрасывание тканевым мячиком, учителя возились у лестницы, перепроверяя все ли правильно подключено, да в отдалении парковались пара тревожных родителей, приехавших сильно заранее.       Наруто заерзал нетерпеливо и, не дожидаясь, когда Какаши затормозит, потянулся к ремню безопасности, спеша выскочить из машины первым.       — Наруто, подожди, пока машина остановится, не выпрыгивай на ходу!       — Там родители Саске! — Он ткнул в стекло пальцем, перепачканным подтаявшим сахаром с леденца, оставляя липкое пятно.       Минато вскинул голову, следя за взглядом сына и радостно улыбнулся.       — Отлично.       — Может, уговоришь его сказать пару слов? — Кушина обернулась. — Он заслужил.       — Всю неделю предлагал. Отмахивается, мол школа триместр только отработала, рано праздновать. Но обещал речь на десятилетие.       — Тогда упомянешь в благодарностях?       — Первым. — Минато кивнул и панически дернулся, хватая сына за штаны. — Наруто, кому было сказано сидеть!       Громко хлопнула закрывающаяся обратно дверца, Какаши ударил по тормозам, машина взвизгнула и резко встала, заглохнув и не доехав до места на парковке каких-то полметра. Внимание всех в школьном дворе резко переключилось на них.       — Ну… Эффектное появление? — Какаши нервно улыбнулся и повернул ключ зажигания, заводя машину обратно.       Минато застонал и отпустил Наруто, кубарем выкатившегося на парковку. Кушина выскочила следом за сыном с таким лицом, что мальчик, оглянувшись, побледнел и рванул с места, по-заячьи улепетывая зигзагами и надеясь укрыться в школе. Альфа выдохнул, поправил воротник рубашки и вышел, приветственно взмахивая рукой ожидающим его людям, и быстро двигаясь в их направлении.       — О, Минато. Ты вовремя! — Джирайя возвышался над толпой больше чем на голову. — Лови жену и идите сюда скорее! Шизуне, дорогая! — Он обернулся к молодой девушке, стоящей неподалеку и беседующей со статной женщиной в деловом костюме. — Поможешь нам, щелкнешь пару кадров?       — Я уже много раз вам говорила, я не ваша ассистентка! — Девушка закатила глаза. — Но фото сделаю…       — А чья? — Великан непритворно удивился.       — Моя! — Собеседница Шизуне рявкнула, оборачиваясь к Джирайе и упирая руки в бока.       Минато откашлялся, пряча улыбку и беря под контроль мимику, и легко взбежал по ступенькам, обмениваясь приветствиями и рукопожатиями с разными людьми.       — Цунаде… Не ожидал вас увидеть. Искренне рад встрече, хотя и надеялся малодушно, что от вашего лица будет присутствовать кто-то… Не такой строгий.       — Твой проект согласовывал не только департамент образования, но и здравоохранения. И я хочу лично убедиться, что не ошиблась, послушав тебя. — Ее лицо смягчилось, а глаза потеплели, когда Минато уважительно сжал ее кисть. — И пока то, что я вижу, меня очень радует.       — Тогда разрешите провести вам небольшую экскурсию после церемонии?       — Я на это надеюсь. — Она обвела глазами двор, в котором постепенно начали собираться люди. — Совместное обучение детей в период перехода… Двадцать лет назад это бы посчитали неэтичным и опасным экспериментом. Но… Кажется, твои хрупкие надежды имеют под собой твердую почву.       — Мы больше, чем наша природа. — Он звучал так спокойно и уверенно, что даже у самых скептически настроенных людей могло отбить любое желание спорить. Минато оглянулся, пробегаясь взглядом по лицам школьников. — Я знаю это. Чувствую сердцем. Но бремя доказательства этой идеи ляжет на них. Наша задача — дать им все условия для самореализации.       — Думаю, лет через десять сможем сказать наверняка. Когда подрастет первое поколение.       — Они изменят мир. — На его губах заиграла полная оптимизма улыбка.       — Я буду в это верить. — Цунаде согласно кивнула и, в нарушение любой субординации, родительским ласковым жестом растрепала волосы Минато прежде, чем, поджав в гневе губы, пружинящим, опасным шагом устремиться к Джирайе, увлеченно флиртующему с чьей-то молодой матерью.       — Привет. — Фугаку вынырнул откуда-то из-за спины, протянул другу руку, но, почувствовав ответное рукопожатие, рывком притянул его к себе, обнимая. — Я уж думал, что ты впервые в жизни опоздаешь.       — Пришлось сделать небольшой крюк. — Минато дружелюбно кивнул подошедшей Микото. — Спасибо, что приехали.       — Мы не могли пропустить такое событие. — Женщина улыбнулась. — Я уже посмотрела выставки художественных клубов. Работ пока мало, но потенциал огромен. Ты собрал под свое крыло великие таланты.       — Я не более чем инициатор. Возможности и ресурсы этой школы, вплоть до последней кисточки — ваша заслуга. — Он старался быть скромным, но по лицу было видно, как глубоко он польщен.       — А где Кушина?       — Убивает Наруто, судя по тому, в каком настроении я видел ее пять минут назад.       — Ты говоришь обо мне, как о каком-то монстре… — Женщина вышла из дверей школы. За ее спиной робко семенил сын подозрительно послушный и спокойный, идеально причесанный, чистенький и упакованный в новенький костюмчик, состоящий из шорт до колен, рубашки и тонкого пиджака.       — Кажется, все на месте? — Джирая, закончивший оправдываться перед Цунаде, громко хлопнул в ладоши. — Тогда давайте все сделаем поскорее, пока здесь нет толпы.       Сотрудники школы засуетились, вставая на ступеньки лестницы, окрикивая друг друга и располагаясь так, чтобы все влезли в кадр. Минато схватил жену за руку и ловко притянул ее к себе, Кушина тут же привычно поднырнула под его локоть, прижимаясь к широкой груди.       — Мама, мне неудобно, слишком туго… — Наруто, безуспешно пытавшийся поправить слишком коротко затянутые подтяжки, устал бороться с одеждой и потянул мать за край платья, привлекая внимание. Отглаженный воротник колол подбородок и шея неприятно чесалась, а новая рубашка противно пахла стиральным порошком и от этого Наруто хотелось чихать.       — Прости, маленький, сейчас поправлю. — Кушина, выпустившая весь свой гнев в погоне, присела и ласково улыбнулась сыну. Наруто тут же заулыбался ей в ответ. Руки женщины, поправлявшей его одежду, были удивительно нежными, противоречащими ее взрывному характеру. Заметив покраснение на коже, она расстегнула верхнюю пуговку его рубашки и, прежде чем Наруто, отслеживающий ее движения, успел собраться, ласково щелкнула его по кончику носа, оставляя легкую искрящуюся ноту на память. Мама пахла вкусно — терпко и свежо одновременно, ярко, живо, чуть сладковато, если обнять ее крепко и положить голову на плечо. Чем-то древесным, но Наруто все время забывал чем именно, хотя папа, когда носил его на плечах, гуляя по парку, показывал на старые деревья, говоря, что мама пахнет также. Наруто был еще нечувствителен к влиянию феромонов, не поддавался в силу возраста ни чужим настроениям, ни воле, но запахи он любил, читая их, как открытые книги, жалея порой, когда приглядывался к людям и искал в них привлекательные черты, что спрашивать у других, как они пахнут — неприлично, и фантазировал перед сном, как будут звучать его феромоны.       Кто-то случайно задел их, едва не споткнувшись.       — Ммм… Нам, наверное, лучше отойти. — Кушина взяла сына за руку и попыталась выйти из толпы.       — Погоди, ты куда? — Джирайя удивился, но уступил, вежливо ее пропуская. — Постой пару минут, малой потерпит.       — Но… — Она оглянулась.       — Я помогу. — Итачи, все это время слонявшийся без дела, поднял руку в воздух.       Наруто выпустил материнскую ладонь и рыбкой проскользнул между ногами окружавших его взрослых.       — Не уходи далеко! — Кушина прижала пальцы к груди и вернулась на свое место.       Итачи отвел Наруто в сторонку и сел на выступающий угол ступеньки, помогая мальчику ослабить подтяжки. Наруто смотрел на него во все глаза, смешно принюхиваясь, морща нос, как щенок, учуявший что-то новое. Итачи уже начал переход — раньше других, но в пределах нормы — и в таком возрасте, в самом начале гормональных и физических изменений, никто еще не ждал от него достаточного самоконтроля, но запах свой он держал крепко и близко к коже даже в такой день — суетливый, утомительный и жаркий. Все в нем — то как он держался, как двигался и говорил — буквально кричало, что через несколько лет он расцветет в красивого и сильного альфу, не вызывающего сомнений ни на секунду у любого смотрящего на него.       — А где твой брат? — Наруто оглянулся, осознавая внезапно, что нигде не видел еще товарища, только его семью.       — С одноклассниками. Тебя отвести? — Итачи одернул его пиджак и пригладил ворот. — Так лучше?       — Угу. — Наруто кивнул, отвечая на последний вопрос. — Не, отводить не надо. Мама сказала, что мы должны быть рядом с папой сегодня…       — Наша тоже. Но Саске все равно удрал.       За их спинами кто-то крикнул, чтобы все улыбнулись. Щелкнул затвор.       Залитый солнечным светом двор постепенно заполнялся людьми. Ученики вставали на выделенные их классам места, родители малышни — за ними, а родственники старшеклассников, стыдливо прогоняющих их подальше — за пределами площади, в тени деревьев. Учителя суетились и бегали туда-сюда, организуя всех, пожилой директор обмахивался бумажным веером, отец обсуждал что-то разными людьми.       Наруто стоял на крыльце, немного с краю от мест, предназначенных для педагогов, держа мать за руку, и наблюдал за окружающей суетой с каким-то странным, размытым, волнительным восторгом. Мама часто объясняла ему, чем отличается их школа от других. Начиная со средних классов обучение становилось раздельным — закрытые интернаты для альф, пансионы для омег, и — самые многочисленные — общие городские школы для бет, в которые принимали также и тех, кому половое созревание еще только предстояло, распределяя их по более подходящим заведениями позднее, иногда — прямо в середине учебного года. И только их школа — единственная в стране — с начальной и до старшей была смешанной. Одноклассников не разделяли после перехода, единственным местом, где альфы, беты и омеги существовали отдельно друг от друга, были общежития, в которые можно было переехать после 14 лет. Пока учеников было не много — единицы верили в идею безопасного совместного обучения настолько, чтобы быть готовыми рискнуть. Но людей сегодня — в последний день первого триместра, в последний день перед долгожданными летними каникулами — было сильно больше, чем ожидалось, даже если бы каждый студент пришел с семьей. Сомневающиеся наблюдали, разговаривали с родителями учащихся и учителями, брали пухлые брошюрки и тонкие рекламки и внимательно осматривали территории школы, сегодня открытые для всех.       Наконец все разошлись по своим местам, самые почетные гости расселись, Минато, все еще в полголоса обсуждавший что-то с Фугаку, встал за спиной сына, а директор выступил вперед, прокашлялся и начал церемению. Отыграли гимны, которым Наруто старательно подпевал, не зная и трети слов, но без смущения заменяя недостающие фальшивым мычанием. Стоящий рядом Итачи кусал губы, чтобы не рассмеяться, слушая его голос. Отца назвали по имени. Минато сжал руки на плечах сына, вдохнул глубоко, улыбнулся, как умел только он, и вышел к трибуне. Защелкали камеры редких журналистов, вверх взметнулись смартфоны — люди стремились запечатлеть каждую минуту его речи.       — Здравствуйте. — Он склонился к микрофону и его волосы красиво выбились из-за ушей и упали, обрамляя его лицо. В голосе было столько тепла, словно он приветствовал доброго друга в каждом присутствующем. — Я рад видеть вас всех здесь сегодня. — Минато выдохнул, коротко взглянул на ясное, без единого облачка, небо, выпрямился и начал. — Когда я был ребенком, мой отец говорил мне: «Люди делятся на три вида — тех, кто ведет, тех, кто следует, и тех, кто просто живет». И я верил ему. Потому что дети верят взрослым. Потому что так устроен мир. Потому что такова наша — человечества — природа. Мир был прост: альфы рождены, чтобы править, омеги — подчиняться, а беты… Просто существовать. — Он грустно прикрыл глаза, выдерживая паузу. — Но потом я обнаружил странную вещь. В историях — а я очень любил истории — люди делились совсем иначе. На храбрых и трусливых. На добрых и жестоких. На тех, кто спасает принцесс, и тех, кто их похищает. И никто — заметьте это — никто никогда не спрашивал у дракона, хочет ли он быть злодеем. Мир оказался сложнее, чем я думал, выбор — шире, чем я мог себе представить, а люди — глубже и больше, чем их вторичный пол. Я задавал вопросы себе и окружающим, но не получал внятных ответов. Оказалось, что взрослые верят в сказки не меньше, чем дети. В злые сказки, в опасные сказки. Почти сто лет назад был принят закон, уравнивающий в правах всех людей, не зависимо от того альфа ты, бета или омега. Это был долгожданный первый шаг на пути к справедливому миру, который мы все заслуживаем. Но сейчас, по прошествии десятков лет, я могу с уверенностью сказать, что одного шага мало. Того, что мы сделали и продолжаем делать, действуя в имеющихся, пусть и расширенных, рамках — не достаточно. В наследство от предков нам достался мир, где ребенок в тринадцать лет уже знает свое «место». Где подросток стыдится собственного тела. Где «ты ведешь себя как омега» — оскорбление, а сравнение с альфой - комплимент. Где учитель смотрит на ученика и видит сначала гормоны, затем оценки, и только потом — человека. И мы не сможем стереть из сознания эти укоренившиеся стереотипы, не изменив наш подход к общественным институтам. Как мы можем говорить о равноправии всех наших детей, если сами же разделяем их, едва они начинают взрослеть? Разница между нами велика, у нас есть опыт, который нельзя понять или описать, не прожив — такова природа — но это ли не еще один повод подумать о том, насколько излишни искусственные ограничения? Мы вменяем одним ответственность, к которой они не готовы и которую не выбирали, а других — из притворной заботы — лишаем автономии. Мы говорим, что это для их же блага, но — я знаю — благо никогда не идет рука об руку со страхом и отчуждением. И я верю, что этой несправедливой системе из навязанных ролей и невозможных общественных ожиданий, мы сможем противопоставить свою — систему, где каждый, в первую очередь, личность, и только потом альфа, бета или омега. Сегодня я хочу поблагодарить каждого, кто доверил этой школе своего ребенка. Я знаю, что вы слышите каждый день. Я понимаю ваши сомнения и опасения — в первую очередь, как отец. Но я верю в наших детей, в их разумность и способность учиться, в их эмпатию и силу быть услышанными и выслушивать. Кому, как не нам верить в них? Это маленькая сцена, но самая важная из всех, на которых я стоял. Потому что только здесь я могу обратиться к тем, ради кого я работал все эти годы. Уважаемые ученики, на ваши плечи мы - ваши родители и наставники - возлагаем все наши мечты и надежды, отдавая вам все свои силы, мы верим в будущее для вас и в будущее, которое вы создадите. Будущее единое и справедливое. Мы верим, что вы сможете дружить, не спрашивая «какой у тебя пол?». Мы верим, что вы сможете любить, а не подчинять и подчиняться. Что сможете просто жить — без ярлыков, без ожиданий, без этой вечной готовности кого-то вести или за кем-то идти. Эта школа еще молода. И вы еще так молоды. Но я уже знаю, что вы — это не ваши тела. Вы — это ваши истории. А уж какие истории вы создадите — это, друзья мои, и есть самое интересное…       Ни в тот день, ни после него — допрашивая шокированных свидетелей, размусоливая случившееся в интернете, посекундно отсматривая десятки любительских записей — никто так и не понял, как она смогла сделать это. Что она услышала или увидела, что сказало ей сердце, толкая её вперед. Кушина рванула к трибуне, грубо пихая мужа в сторону и роняя его с ног. В ту же секунду она запнулась неловко, широко взмахнула рукой, затормаживая, прикоснулась к своему горлу и упала вперед, цепляя провода. Взвизгнул потревоженный микрофон, оглушая присутствующих, и, звеня, завыл на высокой фальшивой ноте, утихая неохотно.       Кажется, никто не осознавал, что случилось. Просто не мог, настолько сюрреалистичным было происходящее.       — Нет… Нет-нет-нет! — Минато на коленях бросился к жене, в ужасе пытаясь зажать ладонями сквозную пулевую рану в её шее. Со стороны казалось, что он её душит, если бы не медленно расползающаяся под телом женщины густая красная лужа, тёмная, пугающая, как распадающаяся реальность, она медленно подобралась к краю крыльца и липко потекла вниз со ступеньки на ступеньку тонким ручейком.       Кушина в отчаянии распахнула глаза.       Голова Минато нелепо дернулась, словно кукловод зацепил не те нитки. На лицо стоящего ближе всех к ним подростка что-то брызнуло. Итачи автоматически вытер щеку, отнял ладонь и уставился на нее — алая кровь подчеркнула каждую складку кожи и была еще теплой. В нос тошнотворно ударило металлическим запахом, острым, соленым, вызывающим какой-то животный ужас. Минато покачнулся и начал заваливаться на бок. На его лице застыло изумленное, неверящее выражение — чуть выше виска, окрашивая светлые волосы в грязно-багровый, темнело круглое отверстие. Кушина открыла рот, ее лицо исказилось гротескно, но она не смогла произнести ни слова — из её горла доносились лишь булькающие хрипы. На локтях она подползла к телу мужа, кончиками дрожащих пальцев погладила его щеку. Последним, что она увидела в своей жизни, стали его гаснущие небесно-голубые глаза.       Где-то истошно закричала женщина.       Зарыдал ребенок.       Началась паника.       Родители единой волной бросились искать своих детей, распихивая всех на своем пути. Учителей, пытающихся призвать к порядку и спокойствию, никто не слушал. Те, кто находил в толпе своих, разворачивались и бежали подальше от школы, сталкиваясь с теми, кто, наоборот, пытался прорваться вовнутрь. Воздух оглушительно звенел от перепуганных голосов.       Наруто, стоящего у края ступенек и все еще не сводящего глаз с лежащих в крови родителей, кто-то неловко задел бедром. Мальчик инстинктивно взмахнул руками — размашисто, как крыльями — пытаясь поймать равновесие, но оступился, запнувшись за провод за своей спиной, и полетел вниз. Все перепуталось местами, сам мир вокруг пришел в движение и завертелся, как сорвавшаяся карусель. Первый удар о ступеньки пришелся на спину и затылок, затем он перевернулся, на долю секунды замечая, как странно нелепо выглядят его ноги на фоне неба, развернулся на бок и покатился, как с горки. Наруто затормозил, сдирая скулу и щеку об асфальт. Боль казалась адской, никогда в жизни он не испытывал ничего подобного — вся кожа горела, в голове звенело так, что он ничего не слышал, перед глазами плясали темные и белые пятна. Мальчик закашлялся, сплевывая кровь и попытался на дрожащих руках приподняться. На его спину кто-то наступил. Затем на прижатую к земле кисть, больно вминая в пухлую детскую ладошку мелкие камни, снова на спину и на голову. Хрустнул ломающийся нос. Под сжатыми веками засверкали искры. Кто-то споткнулся о его бедро, со злостью вслепую отпинываясь. Наруто закричал. И в этот момент его больно схватили за подмышки и рывком подняли с земли. Мужчина прижал его к себе, закрыв золотистую детскую макушку ладонью, и бросился наискосок потоку людей, одновременно в том же направлении, куда все бежали, но стремясь выйти к краю толпы. Наруто поднял глаза на своего спасителя. Солнечный свет терялся в пушистых, до полупрозрачной седины светлых волосах.       — Какаши! Там мама и папа! Они тоже упали! — Говорить было трудно, нос не дышал, кровь заливалась в рот, когда он открывал его, и Наруто почувствовал, что его сейчас вырвет. Тяжелые, опухшие веки едва поднимались, в глаза словно насыпали песка.       Мужчина поджал губы и ускорился, огибая школу, петляя между людьми, минуя запруженные парковки и по широкой дуге обходя истерично гудящие машины, норовящие выбраться из стихийных пробок, выезжая по изрытым шинами газонам. Где-то уже проломили тонкий забор и люди, не добегая до ворот, выходили там, едва ли не бросаясь под колеса автомобилям.       У крытой, полупрозрачной велопарковки, спрятавшейся под стеной спортзала, он затормозил. Из-за тонкой стенки выглянул молодой мужчина — студент-практикант, так полюбившийся за месяц первоклашкам, что его отдельно пригласили на церемонию.       — О, Боги! — Ирука выскочил навстречу, доставая из кармана платок и прижимая его к окровавленному лицу Наруто.       Запыхавшийся Какаши бережно передал ему рыдающего ребенка и заглянул под пластиковый козырек. Внутри, прижимаясь друг к другу и прячась за учителем, сидели бледные перепуганные дети. Многие дрожали и оглядывались неуверенно, но, к чести выведшего их омеги, никто не плакал. В абсолютном доверии они не сводили круглых глаз со взрослых, ожидая их решений. Ирука медленно сел на землю, устраивая Наруто в своих руках поудобнее. Платок в его руках быстро пропитывался кровью.       — Здесь?.. — Голос Какаши немного хрипел.       — Только мой класс. Но все на месте — семнадцать человек, я дважды пересчитал. — Ирука встряхнул насквозь мокрым платком, пытаясь найти чистое место, но не обнаружив такого, раздраженно выкинул его. Он прижал к себе мальчика и медленно ровно закачался на месте, как матери успокаивают младенцев. В воздухе нежно и ласково повеяло кувшинками.       Вперед, шмыгая, выступил лохматый темноволосый мальчишка.       — У меня чистый есть… — Он вытащил из кармана несколько фантиков и каких-то записочек, вытряхнул всякую мелочь и мячик-попрыгунчик и, наконец-то, выудил сложенный в несколько раз платок. Другие дети последовали его примеру и скоро на коленях Ируки оказалось несколько платков разной степени чистоты и помятости.       — Я должен вернуться. Там еще остались люди, которым может понадобиться помощь…       — Нет! — Ирука встревоженно дернулся, хватая альфу за руку и поднимая на него полные отчаяния глаза. — Останьтесь с нами!       Какаши замялся. Он посмотрел на плачущего Наруто, на котором не было живого места, на нянчащего омегу, на детей, прячущихся на тесной велопарковке… Затем перевел глаза на школьный двор, откуда доносились плач и крики о помощи. Большая часть толпы уже схлынула, разбежавшись по школьной территории, но у ворот и дыры в заборе еще были заторы и там тоже были жертвы. Какаши сжал дрожащие кулаки, не зная, что сейчас будет правильнее сделать.       — Не оставляйте нас… — Запах кувшинок манил своей уязвимостью, взывая к чему-то древнему, темному, почти животному в душе Какаши, к желанию защитить, сохранить, биться за это нежное, прекрасное существо и его благополучие до последней капли крови, а потом заполучить его себе. Он сморщился, делая серию резких, коротких выдохов, прочищая легкие и нос.       — Я буду их защищать! — Давнишний темноволосый мальчишка поднял на Какаши полные решимости покрасневшие глаза. О том, что он сам на грани того, чтобы разрыдаться от испуга, говорили только припухшие веки с мокрыми слипшимися ресничками, подрагивающий подбородок и текущий нос, который он то и дело украдкой вытирал рукавом.       — Ты справишься? — Какаши улыбнулся мягко, глядя на пацана с интересом и уважением.       — Да! Я — Учиха Саске! В моей семье рождаются только альфы! Только… — Мальчик снова шмыгнул. — Пообещайте, что найдете моего брата! Он был на крыльце…       — Хорошо. — Какаши положил ладонь на черную макушку. — Я доверяю их тебе.       Альфа присел, бережно гладя Наруто по волосам кончиками пальцев и убирая за ухо непослушную прядку, как часто делал его отец, стараясь не задеть синяки и травмы.       — Я скоро вернусь.       Мальчик коротко кивнул и от холодной, болезненной пустоты в его всегда сияющих глазах у Какаши горько сдавило сердце. Провожая взглядом убегающего мужчину, исчезающего в подступающей с краев темноте, Наруто слабо помахал ему вслед и потерял сознание.       Вскоре школьный двор заполнили машины полиции и скорой помощи. Воздух гудел, как пчелиный рой, от воя сирен, плачущих криков и уверенных громких голосов сотрудников служб спасения. В глазах рябило от мерцания красных и синих огоньков, отблески которых плясали на стенах и асфальте, подчеркивая темные пятна крови, мусор и общую разруху. За серебристой рабицей уже скопились зеваки, передавая из уст в уста сплетни одна другой страшнее, преумножая количество жертв и разрушения, «припоминая» особо жестокие подробности и строя нелепые, абсолютно надуманные теории о причинах случившегося: от правительственного заговора, до сошедшего с ума от взросления среди омег ученика-альфы. Но в одном все сходились и были уверены — осенью школу не откроют.       И они были почти правы — школа едва пережила произошедшее. Из без малого двух сотен студентов, начавших обучение в апреле, в сентябре вернулось чуть больше ста человек. Начальную школу в тот год объединили в один класс, не имея достаточно учеников, чтобы разделить их по возрасту. Часть сотрудников уволилась и школе отчаянно не хватало учителей, несколько клубов упразднили, закрыли обсерваторию и одно из крыльев школы. Из пяти зданий общежитий еще долго работали лишь три, да и те не были заполнены и на половину. Прошел не один год, прежде, чем люди забыли о случившемся, и полупустые помещения еще не скоро обратно наполнились учениками, а призрачное эхо двух выстрелов еще долго отражалось в стенах школьных коридоров и глазах очевидцев.       Какаши вынес с места давки еще нескольких человек, передавая их в руки медиков. Затем с болью и отчаянием понаблюдал, как специалисты снимают место убийства, констатируют смерть, маркируют и пакуют в черные мешки тела Минато и Кушины, и, наконец-то, убирают их в машину и увозят — последними, пропуская вперед тех, чьим пассажирам еще можно было помочь.       К моменту, когда он смог вернуться к велопарковке, там уже никого не было. Только, сидя на поребрике, устало курил крупный мужчина-медик. Окинув взглядом подошедшего альфу, оценив его потрепанный вид и пятна крови на одежде, мужчина молча подвинулся и предложил Какаши сигарету. Альфа упал рядом и затянулся — горло, а затем и легкие обожгло горьким дымом. Он закашлялся, но сигарету не затушил. В голове постепенно образовывался приятный туман.       — Здесь были дети…       — Да, один из начальных классов. Мы их осмотрели и отдали родителям — пострадавших… — Он сглотнул. — Физически нет. Кроме одного мальчишки — его хорошо потоптали — он уехал вместе с учителем в больницу.       — Куда его увезли?       — Вы родственник?       — Нет, я…       — Боюсь, я не могу рассказывать такую информацию никому, кроме его опекунов.       — У него… — Рука Какаши, сжимавшая сигарету, задрожала. Произносить вслух эти слова было просто страшно. — У него больше нет семьи.       — Их сын?       — Да.       — Беда… — Мужчина затушил сигарету об асфальт. — Даже если я дам вам адрес больницы… Вас к нему не пустят. Вам бы в опеку для начала обратиться, чтобы все разрешения получить… Как уж там у них все происходит я не подскажу, да вам объяснят знающие люди.       — Спасибо за совет. — Какаши последовал примеру мужчины и поднялся.       Медик кивнул и ушел в направлении машин.       Полуденное солнце съело последние тени. Безоблачное небо сияло глубоким голубым, напоминая о детских глазах, которые больше никогда не будут смотреть на мир, как прежде.