Основной инстинкт

      Несмотря на все усилия, Саске так и не смог расслабиться до конца вечера. А после того, как Наруто ускользнул в неизвестном направлении, находиться в толпе стало и вовсе невозможно. Музыка била по ушам, от нее болела голова и сжимались внутренности, разговоры раздражали, люди мельтешили и мешались. Пара лишних глотков пунша усугубила ситуацию и его откровенно замутило.       — Ино, я пойду… — Он склонился к ее уху, чтобы перекричать музыку.       Девушка кивнула.       — Я с тобой. Я сегодня встала в пять утра и, кажется, если в течении получаса не доберусь до кровати, усну стоя.       — Тебя проводить?       — Я ее провожу. Нам все равно вместе идти. — Из толпы вынырнул Сай. Снял с плеч Ино пиджак Саске, заменяя его своей легкой курткой, благоразумно захваченной днем, и передал хозяину. Его рука едва заметно дрогнула, когда их пальцы соприкоснулись, и омега, словно осознавая ситуацию, отвел глаза смущенно. — Если ты, конечно, не хочешь сам…       — Не надо. — Избегая неловкости, Ино ответила первая. — Выйдем вместе и хватит, только подожди, я за вещами своими схожу…       Сай протянул ей блестящую спортивную сумку, которую заранее забрал из класса.       — О, спасибо…       Втроем они, попрощавшись, с теми, кто еще оставался на вечеринке, вышли.       Время близилось к полуночи. Луна поднялась высоко, высеребрив дорожки. Ночная прохлада освежала — щадящие двадцать градусов на фоне дневного зноя казались зябкими, заставляя кожу покрываться колючими мурашками. Тени деревьев ложились на землю черными пятнами, дрожащими, словно живые, с резкими контурами.       Обогнув школу они вышли к дороге. Музыка стихла, сменившись отдаленным и ровным городским шумом: шелестом шин по асфальту и утробным ворчанием двигателей машин спешащих домой горожан, резким завыванием сирен скорых, мчащихся на вызов, игрой ветра густых зарослях живой изгороди, нудным гудением старых уличных светильников. Сай тактично ушел вперед, оставив Саске и Ино вдвоем в пятне желтого фонаря на перекрестке. Их тени темными лужицами растеклись у ног, электрическое сияние мягко ложилось на кожу девушки, подчеркивая обильную блестящую россыпь глиттера. Вокруг лампы кружили мотыльки, свет красиво рассеивался в их полупрозрачных крылышках, словно кто-то рассыпал в воздухе золотую пыль.       Ино первой нарушила молчание:       — Мне, наверное, стоит извиниться. Не стоило целовать тебя на публике. Это было… Необдуманно.       — Все в порядке. — Саске покачал головой.       — Не в порядке. Я же вижу, что тебе не понравилось. — Ее пальцы нервно теребили рукав куртки. — Твое настроение сильно испортилось после этого…       — Ты ни при чем. И, если уж кто-то и должен сегодня извиняться, то это я. И еще раз поблагодарить тебя за молчание и тактичность.       Девушка помахала рукой, словно разгоняла тяжелую дымку напряжения вокруг.       — Давай сойдемся на том, что мы оба — идиоты. Друзья? — Она протянула ему ладонь.       — Друзья. — Саске ощутимо расслабился и мягко обхватил ее кисть. — Я напишу тебе насчет свидания позднее. Если ты все еще не против.       — Хорошо. Мне пора. Сай сейчас шею свернет, пытаясь разглядеть нас из-за плеча…       Ино неловко поправила съехавшую к локтю сумку и попыталась аккуратно освободить руку, но Саске рывком притянул ее к себе и крепко обнял.       — Спасибо. Правда. Ты… Первая, кроме членов моей семьи, кто узнал правду обо мне. Это могло бы стать проблемой, но не стало, и ты даже не представляешь, как ты мне помогаешь…       Девушка оцепенела на несколько секунд, а затем, с тихим смехом, прижалась к Саске.       — Ну все-все, не заставляй меня чувствовать себя важнее, чем я есть.       Она мягко высвободилась из его объятий, помахала на прощание и побежала к Саю, ждущему ее у угла.       Когда они скрылись за поворотом к общежитиям, Саске постоял еще чуть-чуть собираясь с мыслями и решил вызвать себе такси. Телефон мигнул экраном загрузки, подумал с полминуты и включился, резанув глаза белой вспышкой и через мгновение подтягивая из памяти нейтральную черно-белую фотографию гитары на обои. Еще несколько секунд на то, чтобы найти сигнал и подключиться, и телефон завибрировал в руке Саске так, что дрожь отдавалась до плеча. Уведомления сыпались одно за другим: сообщения, пропущенные звонки. Все от брата.       «Ты где?»       «Саске?»       «Если ты намеренно отключил телефон, я тебе, как собаке, чип в шею поставлю.»       «Саске, пожалуйста, позвони мне, как только увидишь сообщения.»       «Умоляю тебя, не натвори глупостей и возвращайся домой, как можно скорее!»       «Отец в ярости.»       «Будь осторожен, когда будешь возвращаться.»       Саске ощутил, как мокнут ладони. Вдоль позвоночника словно кто-то провел ледяной ладонью. Легкие как будто слиплись — вообще все внутри сжалось в холодный ком. Дышать стало больно, каждый вдох приходилось делать через силу. Накатила тошнота. Руки мелко задрожали. Естественно, его исчезновение — такое спонтанное и глупое решение — не могло остаться незамеченным. Надо было хоть предупредить Итачи, соврать, что он поехал домой. Придумать что-нибудь. Но в тот момент Саске было плевать на все, единственное о чем он мог думать — это как бы поскорее исчезнуть из поля зрения ненавистных ему людей, а потом… Он забыл. Новые переживания захватили его с головой, эмоции оказались громче голоса разума. Как у любой омеги… От последней мысли на языке закислило рвотой.       Не с первого раза найдя нужное приложение — трижды перебрав короткий список — Саске вызвал себе такси. Время ожидания — четыре минуты, но они растянулись в вечность. Каждая секунда убивала его, в голове образовался вакуум, лишь страх больно стучал в висках.       Таксист — мужчина за пятьдесят в костюме и белых перчатках — собирался выйти и открыть ему дверь, но Саске быстро заскочил в машину, пристегиваясь и тревожно обхватывая ремень обеими руками.       — Пожалуйста, не теряйте время.       Мужчина кивнул и уверенно повел, выезжая на городские улицы.       За окном замелькали здания: сначала — типичные для спальника — в буйной дворовой зелени вытянутые низенькие дома-многоквартирники, которыми окраины города заросли в короткий период бэби-бума, и торговые центры, за ними — одетый в красный кирпич и чугунную ковку старый центр с тесными дуплексами и обшарпанными одноэтажками магазинчиков и сервисов. У парка, когда на горизонте выросли глянцевые стеклянные высотки и тонущие в неоновых огнях улицы ночного города, они свернули и въехали на частные территории — на темную, едва освещенную по кромке, дорогу, бегущую вдоль высоких каменных заборов, мимо широких гаражных подъездов и массивных ворот, за которыми прятались особняки один другого дороже.       Насколько мучительно долгим было ожидание машины, насколько же коротким Саске показался путь до дома. Он даже не заметил, что они остановились, очнувшись только когда экран судорожно сжатого в руке телефона вспыхнул оповещением о банковском списании, осветив темный салон. Водитель вежливо попрощался, но Саске хватило сил только кивнуть ему. На негнущихся ногах он вышел, глядя на силуэт дома за воротами. Несмотря на поздний час, в доме — как минимум в гостиной на первом этаже — горел свет. В такое время мать обычно уже готовилась ко сну, отец, если не планировал ложится вместе с ней, сидел у себя в кабинете, а Итачи — запирался в своей комнате. Но сейчас окна спален смотрели в ночь пустыми черными провалами, а значит вся семья, включая, скорее всего, Микото, ждет его. Он надеялся проскочить незаметно, воспользовавшись гаражной дверью, и уйти к себе, предпочитая принять неизбежный бой утром, но охранник в будочке у ворот, едва заметив подъехавшее такси, включил уличные фонари, и, разглядев вышедшего на свет Саске, сообщил что-то по рации и открыл ворота. Бежать было некуда.       Семья действительно ждала его в гостиной. Мать — усталая и бледная — кутаясь в халат, полулежала на низком диванчике, драматично спрятав глаза за ладонью, похожая на даму со старинной фотографии. Перед ней на кофейном столике стоял хрустальный бокал с коньяком. Рядом в глубоком кресле сидел отец, читающий книгу. Итачи, привалившись к оконному откосу, выглядывал на улицу, наблюдая за подъездной дорожкой. Его лицо отражалось в стекле — сведенные брови с глубокой тревожной складкой между ними и плотно сжатые — до белизны — губы.       Саске готов был ко многому — к примитивным оскорблениям, вращающимся вокруг его вторичного пола, к бесконечному потоку ругани, к оглушительным крикам, но не к тому, что его встретило. Не к холодной, презрительной тишине, демонстративному пренебрежению. Микото кинула на сына короткий, разочарованный взгляд, и отвернулась. Фугаку глухо захлопнул книгу, поднялся и нерачительно медленно прошел к шкафу, убирая томик на место. Затем развернулся и посмотрел на Саске, его веко раздраженно дернулось, но в остальном лицо осталось неподвижным. Холодные глаза скользили по лицу Саске без каких либо эмоций, просто констатируя факт: ты здесь и это — ошибка. Лучше бы он кричал… Брат, замерев, одними губами шептал, уговаривая его молчать. В его взгляде читалась мольба, смешанная с отчаянием — будто он пытался удержать последние обломки чего-то, что уже треснуло навсегда.       — Ты хоть осознаешь, какие проблемы ты нам доставил? Твоя мать была вынуждена покинуть выставку раньше времени. У меня был ужин с деловым партнером и мне пришлось прервать его на середине. Мы на уши всю охрану поставили.       — Я был на школьном балу…       На виске Фугаку запульсировала вена. Саске ощутил, как медленно воздух наполняется его ядовитой злостью — горько-едкой, токсичной, оседающей на губах маслянистой пленкой, как дым горящей резины. Его феромоны давили на грудь Саске, разъедали изнутри, с плотью выскабливая из него всю волю и силу сопротивляться, оставляя лишь пустую, послушную оболочку. Саске задержал дыхание, предпочитая головокружение такому сомнительному кислороду. Страх перед отцом — животный, примитивный — страх не только перед родителем, но заложенный в саму природу, оголяющий натуру до костей, ужас каждого омеги перед альфой, тянул его склониться, признать вину и умолять о прощении. Все внутри кричало, но звук застревал в горле, превращаясь в кислый ком.       Саске с отчаянием посмотрел на Итачи. Брат медленно приближался к отцу сбоку, подняв руки на уровень груди, как к опасному хищнику.       — Отец, он поступил неразумно, но он еще юн, этому возрасту свойственен бунт…       — Замолчи, Итачи! — Фугаку, впервые на памяти Саске, огрызнулся на старшего сына. — Ты обещал мне! Когда просил за него, умолял не отсылать его заграницу! Обещал, что он будет послушным! На коленях передо мной стоял и клялся, что можешь его контролировать! И посмотри, к чему это привело!       Поймав взгляд младшего, Итачи едва заметно покачал головой и Саске, вдохнув примешавшуюся к отцовской ярости примирительную табачно-вишневую ноту, словно услышал его голос в своей голове: «Молчи. Ради всего святого, просто молчи.». Под ребра словно вонзили нож. Саске сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боли не было — только дрожь в запястьях, будто в венах закипало что-то чужое, живое и неукротимое.       — Я не сделал ничего плохого. — Он с трудом подавил дрожь в голосе.       — Не тебе решать, что для тебя хорошо, а что — плохо! Я позволил тебе вернуться в школу не для того, чтобы ты позорил семью, шляясь где попало! — Фугаку, явно до этого обработанный и успокоенный Итачи, окончательно сорвался и перестал себя сдерживать, переходя на крик. Его лицо исказилось гротескно, каждая мимическая мышца пришла в движение, вены на шее вздулись, а к лицу прилила кровь.       — Я был с друзьями! Я вел себя, как любой другой нормальный подросток!       — Ты не нормальный! Ты — омега и должен слушаться альфу!       Жар поднялся откуда-то из глубины, разливаясь по жилам, как расплавленный металл. В висках застучало — не кровь, нет, что-то тяжелее, громче, мощнее, словно кто-то бил молотом по наковальне прямо в голове. Мир сузился до точки — до лица отца, до его жестоких, несправедливых слов, до чувства незаслуженной обиды, которая жгла изнутри, как кислота.       Саске услышал собственный голос как будто со стороны, сквозь белую пелену он звучал чужим, искаженным, больше похожим на вой.       — Единственный не нормальный здесь ты со своими устаревшими взглядами! Почему, отец? Ты же был другим! Ты был одним из создателей школы! Я знаю!       Вспышка. Белая, проходящая по коже искрами, как удар тока. Щека загорелась, не просто краснея, а будто вжимаясь внутрь, повторяя отпечаток тяжелой ладони. Перед глазами потемнело и мир подернулся странной рябью. На секунду все заглохло — в ушах появился звон, высокий, тонкий, будто кто-то ударил по камертону и оставил его вибрировать где-то в глубине черепа. Губы онемели, слюна во рту внезапно стала металлической и соленой — то ли от прикушенной изнутри щеки, то ли от того, что зубы слишком сильно сжались. Пульсация постепенно разливалась по всему лицу, похожая на кипяток под кожей. Когда реальность обрела форму, он обнаружил, что перед ним стоит Итачи, закрывая его собой, и что-то гневно и быстро говорит отцу, опасно понизив голос. На мгновение Саске показалось, что он перестал чувствовать любые запахи — мир стал пустым и плоским, но, со следующим вдохом, на его грудь каменной плитой лег чужой гнев — смесь ярости отца и брата, звериная грызня двух альф за лидерство, ураган, который ему — маленькому и слабому существу — не пережить. Запах Итачи — плотный, тяжелый, почти осязаемый, заполнял комнату, вытесняя феромоны Фугаку, толкая мужчину к стене, загоняя в угол. Брат словно стал больше, выше и шире в плечах, взъерошился весь и оскалил клыки, Саске впервые видел его таким. В сознании всплыла удивительно трезвая мысль — в этом доме давно стоит бояться не отца. Фугаку, при всей скверности своего характера, во многом сомневался, прислушивался хотя бы к старшему сыну, шаги свои просчитывал и опрометчиво не поступал, обладая той выученной осторожностью матерого волка, что обеспечивает ему долгое лидерство и спокойную старость, но Итачи… Его никогда не волновало чужое мнение, авторитетов для него не существовало — только ресурсы — и задеть его, вывести из себя было непросто, но… Сейчас он — источая холодную злость — выглядел так, словно готов убить — задушить голыми руками, впечатать затылком в острый угол мебели или вырвать горло, совершенно не думая о том, что будет после. Микото, спрятав лицо в коленях, закрыла голову и мелко тряслась. Бокал перед ней был пуст.       Саске мутило, в висок словно врезалось тупое сверло, он физически ощущал, как кровь приливает к поврежденным тканям и место удара отекает, а веко слева становится все тяжелее. В конце-концов он согнулся, не выдерживая чужих эмоций, и Итачи, мгновенно переменившись в лице, бросился к нему, падая перед ним на колени и обхватывая его лицо кончиками пальцев и взволнованно осматривая поврежденный глаз.       — Кто… — Фугаку отступил к книжному шкафу и дышал тяжело, переводя взгляд с одного сына на другого, его голос постепенно становился тише, наполняясь какой-то глубинной печалью, а в глазах читался подавляемый ужас. — Кто рассказал тебе об этом?       — Хатаке Какаши — мой классный руководитель… — Саске выплюнул слова с кровью на пол, поднимая на отца полные смертельной обиды глаза.       Отец расправил плечи, холодно глядя на младшего в ответ.       — Ты больше не вернёшься в эту проклятую школу. Никогда. В понедельник я заберу твои документы.       Внутри у Саске все оборвалось. Одна ошибка… Одна. И у него забрали последнее, что приносило ему радость, единственное, что согревало его душу. Три года послушания, игры на публику, безукоризненного следования отведенной роли обесценились одним-единственным проступком. А он так старался быть удобным, покладистым и бесшумным, надеясь на ответную услугу… Наивно было верить, что если он сам замолчит, кто-то однажды захочет услышать его голос.       — Пойдем… — Итачи говорил мягко, его голос щекотал ухо, а феромоны, наполнившиеся нежной мягкостью, сладковатой на языке, как вишневое желе, успокаивали и манили за собой. — Нужно приложить лед.       На дрожащих ногах он поплелся следом за братом на кухню. Под потолком вспыхнули белые лампы. Итачи, заметив, как ему плохо, открыл нараспашку все окна и подтащил к одному табурет, усаживая на него Саске. Омега привалился к стене, жадно вдыхая чистый ночной воздух. Только сейчас он заметил, что весь покрыт испариной — ко лбу прилипли волосы, горячие ладони оставляли белые следы на холодном каменном подоконнике, ворот рубашки промок насквозь. Руки все еще мелко тряслись.       Итачи загремел ящиками морозилок в поисках льда. Найдя, наполнил полупрозрачными, хрусткими кубиками какой-то пакет, завернул его в полотенце и, присев перед братом, бережно приложил компресс к его щеке. Сначала Саске ничего не почувствовал, но, постепенно, холод льда пропитал ткань, не обжигая, но приятно остужая воспаленную кожу. Через пару минут лицо онемело, губы ощущались деревянными, но боль смягчилась.       — Как ты себя чувствуешь? Тошнит?       — Да. От отца. От матери. От всей нашей семьи.       Итачи поджал губы, возможно, впервые не зная, что сказать Саске.       — Что? — Омега слабо ухмыльнулся. — Даже не отчитаешь меня за все? Не скажешь, как я не прав, как ты стараешься ради меня, а я этого не ценю и мешаю тебе причинять мне добро?       — Я надеюсь, произошедшего уже достаточно, чтобы ты сделал правильные выводы. — Итачи перевернул отсыревший компресс другой стороной.       — Что будет дальше?       — Я не знаю, Саске… Но, боюсь, я больше ничего не смогу для тебя сделать. — Итачи смотрел на него с каким-то болезненным отчаянием, словно извиняясь за собственное бессилие остановить стихийное бедствие, щитом встать между ним и снежной лавиной, стать для него громоотводом в грозу. — Единственное, что я тебе пообещаю — он больше не посмеет поднять на тебя руку. Никогда.       Стало так тихо. Не вокруг — мир снаружи него все еще жил — Саске слышал шум ветра за окном; тяжелые, глухие шаги отца по дому; отдаленные, сдавленные рыдания матери, которая к утру наденет свою маску вместе с золотыми серьгами и спустится в столовую к завтраку, как будто ничего не случилось; и тихое, осторожное дыхание брата, боящегося задеть его даже мыслью. Но внутри не осталось ничего, кроме глухой пустоты. Его накрыло оцепенение — странное, тягучее, будто тело налили свинцом, суставы стали перетянутыми шарнирами, а мысли замедлились, как потерявшая обороты пластинка — растягивая до потери смысла заевшие слова. Хотелось сказать самому себе, что он больше так не может. Но реальность была куда страшнее. Он больше так не хочет. Кожу на плечах закололо зябко. Вот бы согреть… Такое знакомое желание, подъедавшее его изнутри, как червь выгрызает яблоко, мрачное, тревожное, опасное и Саске впору бы испугаться, но он не чувствовал ничего. Абсолютная апатия. Он смотрел на брата, но не видел. Глаза не фокусировались, мир тускнел и расплывался, как акварель, залитая водой. Ни боли, ни злости, ни тоски — просто пустота.       — Итачи… повлияй на меня.       — Что?.. Нет. — Брат отпрянул.       — Ох, угомони свою совесть. — Губы Саске презрительно дернулись. — Или, если надо, давай я и тебя доведу, в прошлый раз тебе это помогло.       — Саске…       — Хватит. У меня был очень длинный день и он закончился отвратительно. Поэтому… Просто помоги мне. Убери меня из моей головы и отправь меня спать.       Итачи натянулся весь, как струна за мгновение до того, как лопнуть. Саске смотрел в его глаза и читал все: сомнения, боль, отвращение, сопротивление… Стыд. Потому что страх — это нормально, его можно преодолеть — с разбега или долго раскапывая, но знать, что ты должен сделать, и не делать этого из-за парализующего нежелания, осознавая, чего стоит каждая минута твоего промедления — это худшее ощущение для альфы. Унизительное. Идущее против самой природы.       И тогда Саске решился. Отдал в воздух немного душевной пустоты с нехарактерной ему тусклостью в запахе. Призрак высохшей мяты — не заготовленной на зиму любовно, а замученной без воды в горшке. Тень выдохшейся корицы — безвкусной, горьковатой, как дешевая молотая подделка из супермаркета — кассия пополам с крахмалом, синтетическим ароматизатором и тертой березовой корой. Тревожная, опасная внутренняя нестабильность, не шквал эмоций — плаксивых, переменчивых, ярких — с которыми каждый альфа инстинктивно знает, что делать — смаковать, как коллекционное вино, дотянуть до пика вкуса, приправляя пикантно вниманием и снисходительной лаской, а затем приглушить, не давая обернуться уксусом — а что-то совершенно не свойственное ни одному здоровому человеку.       Брат выдохнул беззвучно, осознавая. Поднялся на ноги. Обнял Саске, прижимая к груди. Зарылся в его волосы лицом. И заполнил собой все существо омеги, не встречая сопротивления.       Саске нырнул в феромоны Итачи, в его волю, как в детстве нырял в его объятья перед сном — с абсолютным доверием, зная, что этот человек защитит его от любого монстра. Запах впервые был таким желанным и сладким — но не приторным, не навязчивым, как дешевый сироп. Скорее, как переспевшая вишня, сорванная в самый последний момент, когда мякоть уже начинает подвяливаться у косточки, а сок — густеть, становясь почти винным. Этот аромат лип к губам, обволакивал язык, оставляя после себя терпкую горчинку. Саске почти видел брата перед собой — коленопреклоненным — сжимающего в ладонях горсть бордовых ягод, видел, как они с хрустом лопаются под его пальцами, как их сок течет по белой коже, формируя крупные, кроваво-темные капли, и как они срываются вниз, падая на губы младшего. И там же — табак, выдержанный, прогретый временем, как старая кожа. Он раскрывался следом — тяжелый, смолистый, с нотками сухой земли и пепла. Не дым, а именно листья — те, что годами лежали в жестяной коробке, впитывая в себя запах дерева и ржавчины. Их дуэт был странным, неуместным, но гипнотизирующим. Вишня манила, согревала, как воспоминание о лете, а табак напоминал, что все это давно сгорело.       Он закрыл глаза. Мир стал похож на сон. Завтра он проснется и все будет по-другому.