Основной инстинкт

      Жизнь взаперти была подобна пытке. По просьбе Саске, Аяме принесла ему несколько книг из семейной библиотеки и небольшой виниловый проигрыватель, и заказала в интернете полтора десятка пластинок — те, что Саске смог назвать по памяти, запавшие в сердце особенно, заслушанные им за совместными с Наруто ужинами и во время тусовок. Переиздания — ничего общего с тщательно оберегаемой коллекцией альфы, но альбомы те же. Он ставил их, едва проснувшись, и засыпал под гитарный перебор печальных рок-баллад. Музыка заглушала ему собственные безрадостные мысли.       А время шло. Дни и недели слились в монотонную череду, однообразную серую полосу, в которой Саске совершенно потерял ориентиры. К нему приходили репетиторы, слова которых он невежливо пропускал мимо ушей, игнорировал их вопросы и замечания, расхаживая по библиотеке во время занятий. Несколько раз Итачи предпринимал попытки поговорить с ним, образумить и заставить учиться, наладить хоть какой-то диалог, но Саске лишь смеялся брату в лицо, возвращаясь во флигель и запираясь в своей комнате.       В один промозглый октябрьский день, когда ему начало казаться, что он окончательно сходит с ума от тоски, одиночества и однообразия, внутри все скрутило знакомой болью. Саске был в душе и присел резко, сгибаясь и прижимая к животу руки. Пульсация то спадала, то нарастала, тело резко охватила слабость и голова закружилась. Он не сразу смог отдышаться, протянул дрожащую руку, выключая воду. Посидел еще немного, пытаясь выровнять дыхание и чувствуя, как испаряется влага с кожи и по всему телу расползаются зябкие мурашки, выбрался из ванны, кутаясь в полотенце, и, придерживаясь стены, вышел в комнату.       У окна, разглядывая серый дождливый пейзаж, стоял Итачи. Его отражение в стекле слегка дрожало, когда капли воды с обратной стороны собирались в длинные прозрачные дорожки и убегали вниз. Он выглядел так по-домашнему, что это даже злило: небрежно оставленный пиджак — кажется, тот самый, который он давал Наруто в клуб — висел на спинке стула, развязанный галстук был просто наброшен на шею, пара верхних пуговиц — расстегнуты, красиво подчеркивая длинную шею и шнурок с кулоном-листиком между ключицами, волосы слегка растрепались и несколько прядей выбились из хвоста, обрамляя его лицо. Оглянувшись на звук, брат сделал шаг к Саске, но омега шарахнулся от него, едва не запутавшись в собственных ногах, как новорожденный олененок, и отвернулся демонстративно. Альфа выдохнул раздраженно и прикрыл глаза. Принюхался. Поморщился, словно осознал какую-то страшную ошибку, едва сдержал стон и помассировал виски.       — Саске… — Голос Итачи был тихим, уставшим и немного печальным. — Поговори со мной. Пожалуйста. Нормально. Мне нужно знать, что с тобой и как мне себя вести сегодня и в ближайшее время. Ты можешь злиться и дуться на меня сколько угодно, но в другие дни, а сейчас позволь мне позаботиться о тебе и помочь.       Омега усмехнулся и, подойдя к кровати, выбрал из десятка лежащих на полу конвертов с винилами тот, на котором в стиле старой татуировки были изображены четверо мужчин в профиль, окруженные розами и витиеватыми узорами. Поставил пластинку, аккуратно положил иглу на дорожку, вслушиваясь в тихий ритмичный стук и отсчет. Улыбнулся довольно и упал на кровать, раскинув руки в стороны, но в следующую секунду, свернулся калачиком, шипя от боли, испортив красивый и эффектный жест. Когда Саске отдышался и пришел в себя, он обнаружил Итачи на коленях рядом с кроватью, тревожно сжимающим ладонь младшего и быстро что-то говорящего. Омега раздраженно вырвал руку и протянул ее к проигрывателю, добавляя громкости, чтобы заглушить брата. Итачи раздраженно закатил глаза.       — Саске…       Еще пара делений вверх.       — Саске, хватит…       Звук нарастал плавно, повинуясь повороту регулятора.       — Саске! — Брат резко захлопнул крышку проигрывателя. Иголка от удара подпрыгнула, упала правее края пластинки и, хлестнув по ушам, мерзко взвизгнула, ломаясь. Проигрыватель зашипел возмущенно, поднял головку и вернул тонарм на место. Щелкнул выключатель, диск совершил несколько холостых оборотов и, ворчливо гудя, начал замедляться.       Саске перекатился по кровати, отворачиваясь от брата, но Итачи больно схватил его за запястье, вынуждая развернуться обратно.       Омега скосил на него глаза и зарылся лицом в одеяло. Сил воевать не осталось.       — Посмотри на меня, Саске. — Голос Итачи дрогнул. Альфа нежно провел кончиками пальцев вдоль уха брата.       Младший не среагировал. Матрас тихо вздохнул, когда Итачи забрался на кровать. Он перевернул Саске на спину и, положив руки справа и слева от его головы, навис над ним, не оставляя пространства для укрытия. Прижался лбом к покрытому испариной лбу омеги. Вишневое дыхание защекотало кожу. По телу прошел слабый спазм и Саске шмыгнул.       — Хочешь что-нибудь?       Омега сглотнул горький комок в горле, мирясь с происходящим, наступая на собственную гордость, и медленно, неохотно кивнул. Слезы жгли глаза. Он поднял ослабевшие руки, обнимая брата за шею, зарылся пальцами в его волосы, потянулся к нему всем телом, утыкаясь носом в изгиб шеи, ища на его коже запах, всегда приносящий облегчение. Итачи вздрогнул, сжал челюсти и неуверенно обмяк, позволяя себе лечь на брата, накрыть его собой, в тщетной надежде унять его боль. Отпустил себя едва-едва, по капле давая Саске желаемое. Омега потерся своей щекой о его, размазывая горячие слезы по скуле. Вес чужого тела — горячего, крепкого, сильного — успокаивал. Итачи приоткрыл рот, словно хотел сказать что-то, но не смог. Прикусил губу и прижал к себе младшего крепче.       — Ты хочешь, чтобы я пришел сегодня?       Саске кивнул. Из его груди вырвался тихий стон, больше похожий на скулеж щенка.       — Хорошо… — Брат мягко и успокаивающе погладил его по голове. — Я знаю, что ты плохо ешь в дни течки, но может хоть томатного сока выпьешь? Принести?       Младший вновь кивнул. От мысли, что придется что-то проглотить, его повело и желудок протестующе сжался, но отказывать Итачи не было ни сил не желания. Брат уперся ладонями в матрас, пытаясь подняться, но Саске вцепился в него с неожиданной силой — обхватил поясницу ногами, прижимая к себе, впился ногтями в кожу на плечах, уткнулся носом в плечо и жарко и часто задышал. Альфа вздохнул. Коснулся губами кожи под ухом и по телу Саске горячей волной прошла крупная дрожь.       — Сегодня… — Омега говорил слабо, едва разлепляя губы. — Сегодня хуже, чем обычно. Так резко все началось…       — Я знаю. Я чувствую. Но потерпи еще чуть-чуть. Аяме еще в доме. И родители сегодня здесь. Но я вернусь, как только смогу, обещаю.       Саске всхлипнул, феромоны обожгли запястья, тяжелым жаром растеклись по шее, и воздух вокруг них наполнился пьянящим мятно-коричным запахом. Ледяным, как ветер с заснеженных вершин, где не пролетают даже птицы, острым, как стеклянная крошка на языке, и одновременно, обжигающим легкие, глубоким, с дымкой горького шоколада, терпкой древесностью и золой сгоревших листьев. Сильным, как никогда, диким, неудержимым. Итачи выдохнул резко, напрягаясь всем телом, подобный струне, готовой лопнуть в любую секунду. Смял в кулаках простыни. Его зрачки расширились на несколько секунд, почти сливаясь с темной радужкой. Он облизал губы, с трудом выдавливая из себя:       — Саске… Не провоцируй…       Младший отпустил его неохотно. Разомкнув замки рук, рухнул на подушки тяжело, пальцами подцепил галстук на шее брата и потянул на себя, оборачивая изящно вышитую ткань вокруг запястья и поднося ее к лицу, пробуя запах. Глубокое дыхание поднимало грудь, темные волосы разметались по шелку белья черным нимбом, розовые губы налились кровью и призывно блестели. Тонкие черты лица заострились опасно, делая из совершенной жертвы хитрого хищника — соблазнительного, манящего, жаждущего. Влажный взгляд с поволокой прошил Итачи насквозь, заставляя его вздрогнуть и отпрянуть резко.       Старший быстро поднялся на ноги, пальцами зачесал волосы назад нервно и поправил рубашку, застегивая пуговицы. Сделал несколько широких шагов в сторону двери, замер и развернулся, возвращаясь. Присел на край кровати, протянул руку к щеке брата, но застыл, не рискнув прикоснуться. Саске, затаив дыхание, не шевелился, чувствуя на коже фантомное тепло. Он впервые видел Итачи таким. Как будто испуганным. Растерянным. Сомневающимся. Сколько раз Итачи ломался в этой комнате, но ни разу он не смотрел на младшего таким затравленным взглядом.       Очередной болезненный спазм скрутил внутренности. Саске прошиб холодный пот и он свернулся в кровати, прижал галстук Итачи к груди и подтянул угол одеяла, укрывая острое бледное плечо в нежных полупрозрачно-розовых шрамах. Итачи невесомо погладил его скулу.       — Я попрошу Аяме принести тебе все, что может понадобиться. И приду, как только все уснут.       К моменту, когда Итачи вернулся, состояние Саске стало близко к невыносимому. Он метался по кровати, вгрызался в подушки, сжимал ногами одеяло в попытке хоть чуть-чуть стравить растущее внутри напряжение, терся о складки белья и сходил с ума от желания. Все тело горело и жаждало прикосновений. Горький пот пропитал простыни, комната наполнилась постыдным запахом текущего омеги — сладким, терпким, почти удушающим в своей плотности. Саске лежал, закутавшись с головой, тяжело дышал и не сводил глаз с двери, напряженно вслушивался в тишину коридора, надеясь услышать кошачьи шаги брата хоть на секунду раньше обычного.       Когда едва уловимо в отдалении скрипнула ступенька, Саске поднялся на дрожащих руках, чувствуя невероятное облегчение. Скоро все закончится. Итачи утешит его, уймет его боль, успокоит сердце и разум.       Дверь приоткрылась бесшумно, по полу разлился рассеянно золотистой дугой тусклый свет из коридора.       Итачи споткнулся на пороге. Замер. Тряхнул головой, собираясь. Медленно подошел к кровати и встал, глядя на Саске. В темноте комнаты его силуэт едва угадывался, но ставшее шумным дыхание выдавало его местоположение. Саске услышал шелест его одежды — мягкий звук, с которым ткань рубашки опустилась по широким плечам, ледяной свист ремня в брючных петлях, тихий стук ложащихся на полированную поверхность тумбочки тяжелых часов. Сглотнул неожиданную сухость в горле. Сердце в груди билось громко, тяжело, как птица в клетке, учащенный ритм отдавался в ушах, заглушая даже мысли, бился трепещущим пульсом в запястьях. Он почувствовал, как едва прогнулся матрас под весом Итачи. Вслепую протянул вперед дрожащие пальцы, пока не почувствовал кончиками гладко выбритую, холодную щеку брата. Погладил ласково его кожу подушечками, проскользил ниже, вдоль острой линии челюсти до подбородка и вверх, очерчивая контур его губ, ловя горячее дыхание. Обнял ладонью его шею. Потянулся за поцелуем.       Саске накрыл его губы своими, ухватился за нижнюю нежно, зацепил ее зубами игриво. Попытался проникнуть внутрь языком, млея от вишнево-табачной дымки, приятно жгущей во рту.       Брат не ответил. Перехватил его запястье, сжал кисть больно.       — Встань на колени.       Саске ощутил холод внутри и липкое тревожное ощущение, предвосхищающее настоящий страх. Голова закружилась.       — Почему?.. Мы не можем, как в прошлый раз? — Голос его едва слушался и ему казалось, что он перепутал все слова, сами звуки вдруг потеряли смысл, став непонятной белибердой.       Итачи уперся лбом в его обнаженное плечо, навалился на него всей тяжестью своего тела, заставив пошатнуться. Его дыхание было прерывистым, как будто он только что пробежал сотню километров по лезвию ножа. И впервые Саске почувствовал, какой страшной ценой дается все это Итачи. Благородному Итачи. Гордому Итачи. Принципиальному Итачи. Любящему своего младшего брата больше жизни, любящему безрассудно, слепо, нездорово, готовому ради него на все. Как он сам, своими тонкими руками ломал основы его мира, терзал его существо, требовал от брата все больше и больше, не понимая, что забирает не то что невосполнимый ресурс, а тот, которого уже давно не осталось, вынуждая Итачи брать непомерный долг у собственного разума.       — Нет. Саске, нет. Пожалуйста… Я не могу… — Он почти хрипел. — Я не хочу любить тебя так. Что угодно, только не это. Я сделаю то, что должен, но не требуй от меня ничего большего. Дай… Дай мне хотя бы надежду на то, что потом все станет нормально и мы сможем жить, как раньше.       Омега закусил губу. Обнял брата, чувствуя под ладонями его липкую от холодного пота кожу, напряженные до каменного состояния мускулы, сухие жилы. Он обвел крылья его лопаток, пересчитал подушечками пальцев остро проступившие позвонки, и понял, что брат мелко дрожит в его руках. Саске прижался губами к его шее — кожа Итачи на вкус была как медь и пепел, словно он горел заживо изнутри — он тщетно искал эмоции брата, пытаясь поймать хоть каплю феромонов в нити пульса, но Итачи спрятал от него свое сердце и свои чувства и не издал больше ни звука, но его молчание оказалось громче любых слов.       Саске коротко кивнул. Неловко отодвинулся от брата, развернулся, краснея от стыда, подтянул подушку под живот, спрятал лицо в смятых простынях, закусил ладонь, чтобы не всхлипнуть, когда пальцы Итачи знакомо прошлись между ягодицами и нырнули чуть глубже, лишь убеждаясь в том, что было известно им обоим с самого утра, размазывая предательскую липкость по коже.       Саске ощутил, как в него упирается член брата. Итачи крепко держал его за поясницу, спину защекотали длинные волосы, горячие губы проскользили вдоль позвоночника вверх, до плеча.       — Выдохни. — Слово обожгло ухо.       Омега послушался. Вскрикнул коротко, сжал постельное белье в кулаках, когда Итачи вошел. Совсем чуть-чуть, не глубоко, давая ему привыкнуть к тому, к чему невозможно привыкнуть, если подумать. Брат тяжело задышал. Поцеловал его затылок. И Саске окутал запах, которого он жаждал весь день. Запах не страсти, но того, что остается в отношениях, когда она уходит — аромат искренней любви, прошедшей самые тяжелые испытания. Густой, глубокий, с яркой вишневой кислинкой, щекочущей ноздри. Насыщенный, почти ликерный аромат пурпурно-черной ягоды, которую брат раздавил в пальцах, давая ему слизнуть каплю сока с белой кожи. И завершающий терпкий табачный штрих — тяжелый, знойный, с нотами ванили и дерева, почти горячий на вдохе. Обжигающий легкие.       Разъедающий.       Разрушающий.       Уничтожающий.       Саске ощутил, как внутренности содрогаются, словно кто-то невозможно сильный ударил его в солнечное сплетение. Тошнотворный позыв скрутил желудок, горло сжалось. Черная, почти животная паника захватила его сознание, и ему мучительно захотелось вырваться. Оттолкнуть брата, сбросить с себя его руки, содрать кожу в тех местах, где он его касался. Мир сузился до размеров мышеловки. Время сломалось и встало, он застыл в мгновении между ударами собственного сердца, а реальность обратилась кривым зеркалом — искаженным, изломанным, гротескно уродующим все, на что падал взгляд Саске.       Что-то в его теле отвергало Итачи, сопротивлялось близости с ним.       — Стой!.. — Омега почувствовал, что задыхается — легкие спазмировали, не в силах принять отравленный чужими феромонами воздух. — НЕТ!       Итачи отшатнулся в ту же секунду. Перевернул быстро младшего на спину, обхватил нежно его лицо ладонями, пытаясь разглядеть в его глазах ответы на свои вопросы.       — Что случилось? Тебе больно?       — Итачи… — Младший схватил брата за руку, коснулся носом запястья, убеждаясь. От наполненного запаха Итачи его вновь замутило, глаза заслезились. Он сжал кисть альфы так сильно, что тот тихо рыкнул, и отпустил, свернулся клубочком, обнимая себя за плечи, в попытке успокоить, убаюкать самого себя и то нежное существо в груди, что сейчас отчаянно боролось за их истинные желания. Голос сломался. — Со мной что-то не так. Я не понимаю. Мое тело… Оно меня не слушается. Я не могу. Не могу… С тобой.       Еще один спазм прервал его монолог. Итачи быстро нащупал на тумбочке пульт кондиционера, запуская вентиляцию помещения, и укутал младшего в одеяло, пряча его от холода.       Постепенно мир Саске обретал хоть какую-то стойкость и очертания. Дыхание выровнялось, сердцебиение успокоилось. Ноющая боль внутри еще оставалась и желание, мучающее его с самого утра, так и не удовлетворенное, тянуло изнутри каждую мышцу, но глубокое отвращение, выворачивающее его наизнанку, прошло и паника, едва не взявшая его под контроль, отступила. Открыв глаза он обнаружил брата, сидящим на краю кровати и спрятавшим лицо в ладонях. Саске протянул руку к Итачи, робко касаясь его бедра. Брат вздрогнул и оглянулся на него, перехватил узкую белую кисть, сухо коснулся губами костяшек.       — Шшш… Все хорошо. Как ты? Принести тебе воды?       Саске медленно покачал головой.       — Что происходит, Итачи?       Брат закрыл глаза. Поджал губы, словно боялся сказать что-то лишнее, недостаточно обдуманное.       — Саске… В прошлый раз, когда ты сказал мне, что что-то не так… Ты чувствовал то же самое? Что тебе нужно что-то другое? Или… — Он сглотнул. — Кто-то другой?       Омега задумался, пытаясь вспомнить то странное, плохо поддающееся анализу ощущение. Внутреннюю пустоту, которую мог заполнить только один человек, чувство разбитости, словно от него осталась только половинка и теперь он отчаянно ищет потерянную часть — выматывающее, разъедающее одиночество, такое сильное, что душевная боль откликалась на физическом уровне, резонируя с тяжестью в теле и голове.       — Я… Я не знаю. Это… — Слов было недостаточно. Ни в одном языке не было подходящих — таких же тоскливых и сырых, плаксивых, как ноябрьское утро, серых, безжизненных, безнадежных, отчаянных, пустых, как вакуумные глубины космоса. Это было просто невозможно выразить в звуках. — Да. Ты знаешь, что со мной?       Саске чувствовал себя ребенком, пытающимся осознать концепции смерти и бесконечности. Ему было тревожно и страшно, он тянулся к брату, надеясь, что тот сможет объять необъятное и объяснить в простых словах то, что он сам едва ли мог даже представить.       — Я догадываюсь. — Брат неуверенно приблизился к нему. Легко поцеловал в лоб, между бровей, и замер. Саске робко коснулся его волос, намотал прядь на палец, но Итачи накрыл его ладонь своей, вынуждая отпустить. — Я попробую с этим что-то сделать.       Хмурый альфа встал и начал быстро одеваться.       — Что ты задумал, Итачи?       Брат вернулся к кровати и нежно погладил младшего по голове, коснулся ласково его лба кончиками пальцев и ободряюще улыбнулся.       — Все будет хорошо. Если я не вернусь через полтора часа, постарайся уснуть. Но, думаю, мы приедем раньше.

***

             Первые сутки гона были самыми раздражающими. Днем Наруто особого дискомфорта не испытывал и вполне мог держать себя в руках, контролируя желание и агрессию, так и норовившие окрасить его запах и вырваться наружу, но к вечеру он окончательно вымотался и хотел крушить и лезть на стены. Он уже дважды подрочил и целый час безуспешно пытался уснуть, пялясь в потрескавшийся сероватый потолок, но, несмотря на давившую на тело усталость, сон не шел, и альфа ворочался в постели, взбивал и переворачивал подушку и нырял под одеяло, надеясь, что темнота сработает на него, как на попугая. Почувствовав, в очередной раз, что задыхается, он скинул постельное белье на пол, зарычал и сел на кровати, сдавливая виски. Открыл переписку с Какаши, но, подумав, убрал телефон — в таком состоянии отказы он принимал крайне неохотно, а минет и петтинг его категорически не устраивали. Подумав, он покопался в стопке на полу, доставая учебник по физике, и с тоской открыл на одной из прошлых тем, которую успешно пропустил мимо ушей во время изучения и теперь рисковал завалить на экзамене. Смысл прочитанного ускользал, но Наруто старательно смотрел в учебник, ожидая либо озарения, либо сна.              В больнице Наруто провел почти две недели. На следующий же день к нему попытались пробиться все друзья, но персонал больницы разрешил присутствовать в палате двум, максимум — трем, если один из них был Ирука, людям одновременно, а после — когда фойе первого этажа едва не превратилось в филиал клуба — и вообще во всей больнице. Первым пришел Шикамару и долго извинялся, игнорируя заверения Наруто, что друг тут вообще ни при чем и он все равно попытался бы пролезть к Саске самостоятельно и получил бы так или иначе, а вместе с ним — Сакура, принесшая альфе фрукты и конспекты занятий и пообещавшая приносить учебные материалы каждый день, радостно приняв вымученную улыбку за искреннюю. За ними — Сай, просидевший с ним до последнего, пока его не выгнала медсестра, и Ино. Девушка несколько раз упоминала Саске, но разговор о нем не клеился. Встревоженный Наруто не знал, как много омега успел ей доверить и имеет ли он право раскрывать его тайны. Сай, принявший, видимо, исчезновение друга слишком близко к сердцу, напрягался и уходил в себя и в комнате возникала неприятная, гнетущая тишина, едва звучало имя Учихи. Один из выходных они провели вместе с Кибой и Ли, лениво перекидываясь мячом в больничном дворе, пока медсестра, застукавшая их за попыткой покурить украдкой за мусорными баками, с возмущением не выгнала их, угрожая запретить посещения вообще. Неджи заглянул на несколько минут и передал цветы от Хинаты, Гаара завез гитару и они до вечера проболтали о музыке, ловя заинтересованные взгляды молодых медсестер. А появлению Чоджи и Шино, принесших ему недельный запас газировки и снеков, Наруто был рад больше всех.       Какаши за все время госпитализации заглянул дважды — оба раза подвозя Ируку после работы. Он разумно не хотел привлекать лишнее внимание и вел себя подчеркнуто вежливо и скромно, но писал каждый день. Дежурно рассказывал новости: про грядущий спортивный фестиваль, от которого Наруто отстранили из-за травмы, но разрешили участвовать в поддержке, сопроводив сообщение ссылками на магазины чирлидерской формы и помпонов; про смену поваров в столовой и удручающе пресное новое меню, слишком здоровое и правильное даже для него, не то что для мгновенно начавших бунтовать подростков; про возможное повторное открытие обсерватории и астрономического клуба; и обсуждение мероприятий к скорому десятилетию школы будущей весной; и строил планы на каникулы и день рождения Наруто, предлагая сценарии разных романтичных свиданий. О том, что произошло первого сентября, они не говорили. Тот день, их короткая ссора, поведение Наруто и сам Саске стали темами, которых молодой альфа старательно избегал, и это молчание дорого ему стоило. Впервые за время их отношений с Какаши, в его жизни появилось то, чем он не мог поделиться с любимым, то, что он не мог и не хотел обсуждать с ним, понимая, что возможные ответы породят еще больше вопросов, услышать вслух которые никто из них не хочет. И эта маленькая ложь легла на его плечи большим грузом.       Голова стала тяжелой, мозг отказывался принимать слова в учебнике за связный текст. Наруто раздраженно захлопнул его и бросил на пол, пинком загоняя под стол. Но строптивая книжка срикошетила о ножку и улетела под соседнюю кровать, врезаясь в сумку Саске.       Наруто вздрогнул. Связи с другом все еще не было. Со слов Шикамару, Какаши звонил пару раз его родственникам, но не добился ничего, кроме тех же скупых ответов про обучение на дому и будущий перевод в новую школу, которые и передал старосте.       После возвращения из больницы, он сложил все вещи Саске — едва ли больше, чем то, с чем он приехал в общежитие — в его сумку и спрятал от глаз подальше. Только возмущенный долгим отсутствием надлежащего ухода палочник переехал на его стол, где продолжил свое скромное существование, часами выслушивая экспрессивные, эмоциональные и громкие монологи Наруто, предназначенные хозяину насекомого. Мысли о друге вызывали непонятную, смутную тревогу. Недосказанность, оставшаяся между ними, отравляла его жизнь, невозможность завершить все нормально, объясниться, поставить точку в произошедшем, выматывала. Наруто ответственно проходил все стадии принятия, от отрицания того, что они больше не встретятся, и гнева за обман и собственное бессилие, до унылых торгов с самим собой, когда он раз за разом прокручивал в голове тот злополучный вечер, придумывая, что он мог сделать и сказать иначе, и застревания в стадии серой депрессии.       В дверь постучали. Альфа удивленно поднял голову и посмотрел на вход, решив, что ему показалось. На часах была половина второго. Стук повторился.       Наруто спешно натянул штаны и поднялся, проходя к двери и отпирая ее без вопросов.       На пороге стоял тот, кого он совершенно не ожидал увидеть.       Эмоции взяли его под контроль быстрее, чем он успел их осознать. Схватив Итачи за грудки, Наруто затолкнул его в комнату, прижал альфу к стене, предплечьем надавливая на его горло, и зарычал утробно, распространяя сильный, тяжелый запах гнева — его собственный девятый вал — яростное биение грозных свинцовых волн о скалы, соленые, разъедающие легкие, брызги в воздухе, которыми невозможно дышать, и горчащие смертью водоросли; грубая, едкая йодистость, подчеркнутая пряной цитрусовой нотой, не смягчающей запах, а — наоборот — заостряющей его, подобно стальному клинку. Оружие, обнаженное в схватке с явно неравным противником, одинаково способное обеспечить ему как смерть, так и бессмертие.       — Какого хрена ты приперся?!       Итачи вдохнул глубоко и поморщился.       — Естественно… — Он раздраженно зажмурился, выравнивая дыхание. — Отпусти меня. Я пришел не за ссорой.       Наруто рыкнул, обнажая клыки, его запах заполнил комнату и медленно выбирался за ее пределы, но свой Итачи держал при себе и смотрел на молодого альфу спокойно и немного сверху вниз, что бесило особенно. Парень усилил напор, но на лице Учихи не дрогнул и мускул.       — Ты уверен, что хочешь еще одну садку? — Итачи саркастично искривил губы.       Парень тряхнул его со всей силы, с наслаждением услышав глухой звук, с которым затылок противника столкнулся со стеной, и отпустил Итачи, отступая на шаг назад.       — Что тебе нужно?       Итачи поправил одежду и смахнул с плеча несколько влажных капель дождя. Пожевал губами задумчиво, словно в последний момент засомневался в своем решении. Окинул циничным взглядом Наруто, задержав взгляд на широкой груди, рельефе пресса и немного ниже.       — Я отвезу тебя к Саске.       — Мне запрещено появляться рядом с вашим домом. — Наруто фыркнул, чувствуя, как жгучая злость снова пытается взять над ним контроль.       — Я знаю. — Итачи пригладил волосы. — Это было моим решением и я его отменяю. Собирайся. Ты ему нужен.