Основной инстинкт

      Наруто подал руку Саске, чтобы ему не пришлось хвататься за острые края в раме, вместе с Какаши подсадил Итачи и помог ему перекинуть ноги через подоконник. Убедившись, что братья на улице и способны двигаться дальше самостоятельно, он сделал шаг назад и решительно развернулся.       Узкая ладонь омеги, кажется, была последним, что было прохладным в его мире.       Воздух горчил дымом даже сквозь прижатую к носу и рту ткань. Жар плескал в лицо, как из открытой духовки, но в разы злее, он жадно слизывал со лба пот, едва тот выступал, щипал натянутую кожу. Пламя, отражающееся в стенах, слепило — свет пробивался даже сквозь плотно сжатые веки — глаза слезились от яркости и дыма, и парень ориентировался в коридоре больше по памяти. Он протянул руку, ища ладонью опору и направление, но тут же одернул ее — к раскаленной стене невозможно было прикоснуться. Толстый слой старой краски под воздействием температуры, лопался с сухим треском, похожим на звук разгрызаемых костей, оголяя рыжее кирпичное нутро. Старое здание низко и тоскливо выло на одной ноте, огонь пожирал его внутренности, подтачивал опоры, и, казалось, стены вот-вот рухнут и все строение схлопнется, как карточный домик.       Наруто, согнувшись вдвое и опустив голову, упрямо шел вперед, считая шаги и пытаясь разглядеть хоть что-то в сизом дыму и пляшущих отблесках. Его кожа — грязная от копоти — болезненно покраснела от сухого жара, разлитого в воздухе, и местами начала покрываться волдырями, почти белые, полупрозрачные волоски на предплечьях тускло вспыхивали на кончиках и сворачивались, опаляя и без того раздраженные покровы и оставляя после себя черные точки. Кровь, ржавыми ручейками опутавшая его запястье и кисть, спеклась и источала тошнотворный запах горелого мяса, бьющий в нос всякий раз, когда он пытался стереть мешающиеся слезы. И каждый раз этот инстинктивный жест лишь сильнее размазывал по ресницам едкую сажу, от чего глаза жгло совсем нестерпимо. Губы высохли и растрескались, распухший язык казался огромным и некомфортно ощущался во рту, ноздри воспалились. В какой-то момент он споткнулся и едва не упал, но Какаши подхватил его под локоть. Больно, но надежно.       — Почти… — Голос мужчины утонул в реве пламени, угрожающе подгоняющего их.       Коридор не кончался.       Они едва не прошли мимо нужной двери, Наруто выловил ее краем глаза, едва разглядев в темном сгустке прямоугольные очертания. Он рванул к ней, судорожно дергая за ручку, но та не поддавалась.       — Неджи! — Вцепившись в края рамы разбитого окошка, парень отчаянно звал друга.       Какаши опустился на колени рядом, внимательно рассматривая замок. Нащупал цилиндр, попытался найти скважину и тихо зашипел, одергивая пальцы.       — В замке ключ. Сломан. — Он поднялся. По распоротой подушечке пальца текла кровь, но он, кажется, уже не чувствовал таких мелочей. — Эту дверь нам не открыть.       В груди у Наруто что-то оборвалось.       — Я могу ее выбить! — Он отказывался сдаваться. — Неджи!       — Дверь раздвижная! Ты скорее кости сломаешь, чем выбьешь ее! — Какаши задумчиво прикусил костяшку указательного пальца.       В этот момент в дверь с той стороны что-то глухо ударилось, как будто человек, с трудом стоящий на ногах, оперся на нее. Неджи просунул черную от копоти руку в маленькое окошко, вслепую нашел ладонь друга и судорожно сжал пальцы. Пузыри на его измучанной коже уже лопнули, истекая ярко-алой кровью и липкой сукровицей, под обломанными ногтями скопились грязь и сажа, а костяшки пальцев были разбиты.       — Мы здесь… — Наруто обхватил его горячую руку.       — Хина… — Неджи едва мог говорить. — Она вышла?       — Да. Все уже снаружи. Но я не могу открыть дверь. — Наруто тяжело привалился лбом к створке. — В замке сломанный ключ.       — Мы можем попытаться снять ее с рельсы. — Какаши положил ладонь на плечо парня, привлекая внимание. — Без рычага будет сложно, но, может, если втроем попытаемся…       — Хорошо. — Оба парня уверенно кивнули.       Наруто уперся ладонями в створку, сжал зубы — сломанное и разодранное запястье взорвалось ослепляющей болью — и прижался к двери грудью. Справа его жест повторил Какаши, а по ту сторону двери — Неджи.       — Готовы? На счет «три»!       Они навалились все вместе, толкая створку вверх. Наруто зарычал — низко, по-звериному, адреналин выбросился в кровь. Ноги заскользили по покрытому пеплом полу. Заскрипели железные механизмы, тяжелая дверь дернулась едва заметно — металлические колесики цокнули звонко — но — ничего.       — Бесполезно… — Неджи судорожно кашлял. — Нужно. Вторую…       — Да. Я сейчас. Дождись меня. — Парень поджал губы и, на ходу натягивая на нос футболку, бросился обратно, к пылающему фойе и разбитому окну.       Какаши поймал на себе усталый и полный отчаянного смирения взгляд Неджи. В нем не было больше страха, только глубокая, абсолютная тишина, подобная той, что бывает перед самым сильным штормом, когда на секунды дыхание ветра замирает и вода становится гладкой, как стекло. Зрачки юного альфы были расширены, но не от страха. Он словно пытался увидеть все — весь этот прекрасный мир со всем непознанным и невероятным — еще хоть один раз, заглянуть за пределы охваченных пламенем стен, за границы разрешенного и возможного, представить хоть на мгновение жизнь, которую у него вот-вот отберут, такой, какой она должна была быть. Первую любовь — самую сладкую и головокружительную, пьянящую, волшебную, неправильную быть может, но небезответную — он теперь это точно знал, как и знали все, заставшие скомканное и злое прощание на балконе. Первый рассвет после выпускного — ослепительно яркие золотые лучи, раскалывающие бледно-розовое небо и раскрывающиеся веером, освещающие землю и его будущее — волнительное и, безусловно, прекрасное. Первые приключения: брызги ветра в лицо, когда он впервые выедет на скоростное шоссе за рулем своей собственной машины, размеренный стук колес поезда о рельсы, облака ниже уровня взгляда в голубой дымке и бескрайнюю морскую синеву у горизонта; места, которые ранее он видел только на фотографиях, еду, которую никогда еще не пробовал, людей, с которыми ему только предстоит познакомиться. Быть может, первый секс и первое похмелье. Первые ошибки, которые лишь кажутся катастрофой, но останутся драгоценным воспоминанием и чем-то горько-сентиментальным. Первую работу. Первую квартиру. Первую достигнутую цель. Слабая улыбка тронула уголки губ Неджи. Наверное, в глубине души, он жалел, что последним живым человеком, которого он увидел, стал школьный учитель. И далеко не самый любимый. А может и нет. В нем было столько величия, красоты, угасающей надежды и невыносимой грусти, сколько бывает только в том, кто знает, что все сделал не зря, кто готов уйти туда, куда осмелился направиться только он.       Если дети так смотрят, значит взрослые не справились со своей работой.       Сердце сжалось, обливаясь кровью.       Глупый, безрассудный, наивный мальчишка…       — Береги его что ли… — Неджи усмехнулся тихо, его слова скорее читались по губам, чем слышались.       Какаши не нашел, что ответить, и только коротко кивнул, принимая его слова, как приказ. Развернулся и, согнувшись, побежал следом за Наруто, уже почти добравшимся до окна.       Мужчина нагнал его у самой пробоины. Наруто, даже не глянув на него, ухватился за раму — осколки впились в ладони, но боли больше не было — оттолкнулся с силой и выскочил в окно.       За пределами школы воздух, мерцающий синим и красным, звенел от сирен пожарных и скорых. За забором собрались зеваки, блики пламени подчеркнули их взволнованные лица. Было светло почти как днем — огонь высоко взвился над третьим этажом и плясал на фоне темного неба, рыжим отражаясь в низко нависших тучах.       Наруто, тяжело хрипя, вылетел со двора, мгновенно сориентировался и, оставляя позади направившихся к нему спасателей, игнорируя их крики и требования, помчался вдоль периметра здания. Какаши, отхаркивая грязную слюну, бежал следом.       Когда они свернули и слева наконец-то замелькали трибуны стадиона, а до второго входа остались считанные метры, земля содрогнулась — в глубине спортзала что-то с оглушительным грохотом взорвалось, и казалось, что само здание пошатнулось, а внутри него что-то треснуло. Волна ударила по ушам, дрожь охватила все нутро, и Наруто не устоял на ногах и упал. Какаши в ту же секунду накрыл его собой. Сверху посыпались куски стекла, барабаня по спине мужчины.       Наруто зажмурился, спасая глаза от острой пыли. Сердце колотилось где-то в горле.       Едва осколки, разлетающиеся белой крошкой от ударов, перестали лупить по узкой бетонной дорожке, опоясывающей здание, Наруто вырвался из-под Какаши и не оглядываясь побежал.       До двери была всего пара десятков метров.       Добежав, Наруто закричал в ярости. Ручки плотно, в несколько рядов, опутывала толстая цепь, скрепленная по центру тяжелым навесным замком.       — Блядь! — Молодой альфа зло рванул цепь на себя.       С трудом он заставил себя дышать ровно, пытаясь совладать с эмоциями. Гнев и паника — его злейшие враги сейчас. Должен быть способ…       Взгляд зашарил по земле и выцепил в тени здания крупный булыжник, которым физрук подпирал тяжелую створку, когда решал провести занятия по на улице. Наруто поднял его с усилием — мышцы протестовали после всех нагрузок, левая рука едва слушалась — и ударил по замку.       Отдача прошила нервы до плеча и ушла куда-то в желудок.       Блестящий корпус замка лязгнул и погнулся, на нем осталась глубокая царапина.       Парень замахнулся еще раз.       Костяшки его пальцев больно проехались по шершавой и вспученной краске на металлической двери.       Корпус деформировался окончательно. Круглое отверстие для дужки расширилось, внутри что-то хрустнуло, и Наруто увидел блестящий механизм, похожий на сломанные зубы.       Еще один удар — камень высек железные искры — и парень смог разбить замок.       — Есть!       Наруто рванул цепь, сбрасывая ее с ручек, и дернул дверь на себя.       Пламя с ревом вырвалось из спортзала, жар толкнул его в грудь, заставляя отступить на полшага, огонь облизал его лицо, мгновенно сжирая ресницы и брови. Молодой альфа сухо закашлялся, но упрямо шагнул вперед.       И в этот момент Какаши схватил его поперек груди, оттаскивая от входа.       — Пусти!       — Нет! — Мужчина держал его крепко, прижимая к себе с болезненной силой. — Ты ему уже не поможешь!       — Я должен… — Голоса не было и из горла донесся лишь хрип, отдаленно напоминающий слова.       — Он мертв, Наруто! — Какаши кричал, сжимая пальцы на его боках, и тащил назад. — Там никто не смог бы выжить!       Ноги парня подломились, он медленно обмякал в руках любимого. Мужчина удерживал его нежно, оседая на землю вместе.       Наруто смотрел в глубины пылающего ада внутри спортзала и происходящее вторило его внутреннему состоянию. Языки пламени отражались в его глазах — темных, как глубины океана, куда не проникает даже знание о свете.       Он не чувствовал боли — обожженное лицо онемело, кровоточащие руки были чертовски тяжелыми и мешающимися. Он не слышал криков — ни плача одноклассников где-то вдали, ни взволнованных голосов спасателей, бегущих к ним. Он полностью ушел в себя, стремясь забыть этот проклятый, отвратительный каждой своей минутой, невозможный день.       Это все — ненастоящее. Так не бывает. Чтобы за несколько часов, по воле одного безумца, все, что он считал постоянным и непоколебимым в своей жизни, оказалось сломано — Какаши, Саске, Неджи и все остальные его друзья, школа… И никто и ничто не будет прежним.       Но огонь ревел, заглушая голос в его голове, пробиваясь сквозь все наивные иллюзии, и напоминая о случившемся и о его причастности к произошедшему. Он слышал в вое сирен свое имя, они кричали на него, подчеркивая его вину. Его сознание словно раскололось надвое: одна его часть — маленькая, отчаявшаяся, по-детски бессильная и хрупкая — твердила, что он вот-вот проснется и все это окажется кошмаром; другая — холодная, расчетливая и злая — уже все знала. Также, как десять лет назад, он знал, что родители мертвы, хотя и продолжал твердить, что они просто упали.       Смерть снова пришла на его запах.       — Нет… Нет… Нет… — Он шептал одними губами, беззвучно, повторяя одно и то же слово, как заевшая пластинка.       — Мне очень жаль… Мне так жаль, малыш… — Какаши обнимал его, успокаивая, и шептал ему на ухо слова утешения, которых не хватало, чтобы унять боль внутри.       Наруто проигнорировал подбежавших к ним с Какаши врачей и безвольно позволил мужчине взять себя на руки и отнести к машине скорой помощи.

***

      Саске упрямо смотрел только вперед, а внутри него все выло от тоски и тянулось назад, обратно к Наруто. Он чувствовал это в груди — связь, натянутую до предела, пульсирующую жилу, золотистую нить, что прочнее цепи. Он слышал его в своей голове — его страх, его боль, его отчаянную, безумную решимость. И больше всего он хотел быть рядом, дать ему сил преодолеть это. Но он упрямо шел, увеличивая расстояние между ними.       Наруто — это Наруто.       А Саске — это Саске.       И у каждого свой путь.       Он тащил брата, сжав челюсти. Итачи едва переставлял ноги, но упрямо продолжал цепляться за сознание, глядя вперед. Вокруг него витал призрачный запах табака и вишни — тусклый, сухой и немного пыльный, совсем слабый, почти исчезающий за пеленой крови, пота и копоти. Внезапно, откуда-то с другой стороны появилась Сакура. Девушка, не говоря ни слова, резким жестом вытерла со щек слезы, размазав по коже серую грязь, нырнула под бессильно висящую руку Итачи, повела плечами, распределяя вес, и выпрямилась, помогая Саске. Омега посмотрел на нее с благодарностью — ревность, ранее сжигавшая его в ее присутствии, теперь казалась такой глупой и наивной. Он ускорил шаг.       Вечерняя прохлада казалась чем-то райским. Влажность в воздухе приятно остужала кожу, они жадно хватали чистый воздух, дышали полной грудью и от этого у них немного кружилась голова. Темное, серое небо, словно подсвеченное изнутри отблесками огня, казалось самым прекрасным для уставших глаз.       Кто-то из одноклассников нервно рассмеялся, а в следующую секунду расплакался.       Едва они покинули школьный двор, их взглядам предстали десятки машин. Пожарные и скорые, освещавшие пространство синими и красными вспышками маячков, а среди них — массивные внедорожники частных охранных служб и несколько до боли знакомых дорогих иномарок. Возле одной из них, гневно обсуждая что-то с кем-то по телефону, стоял Фугаку. Рядом с ним, прямо на земле, прижав к заплаканному лицу платок, сидела Микото, а возле женщины нервно суетился Шисуи, держа в руках пачку чистых салфеток и бутылку с водой. Заметив сыновей, она закричала, рывком поднялась на ноги и бросилась к парням.       Сердце Саске укололо, когда он заметил, что всегда безупречная прическа матери была растрепана, колготки — порваны, а на одном из колен кровила ссадина.       Микото, рыдая, обняла их — прижала к себе так сильно, как не делала даже когда они были детьми. И Саске, уткнувшись лицом в шею матери, возможно, впервые в жизни уловил ее запах — чистую утонченную лаванду, чуть подпорченную гнилью искреннего, животного страха. Сакура смущенно отступила назад. Женщина, занявшая ее место, едва не упала под весом Итачи, но вовремя собралась и выпрямилась, крепко держа своего сына, готовая биться за него с самой смертью.       К ним уже спешили медики с носилками.       Саске не отпускал руку брата до последнего.       — Почему ты не сказал ничего мне, Итачи? — Омега не заметил даже, как отец оказался рядом. — Почему я узнал о случившемся от Шисуи? Как ты мог подумать, что я откажу вам в помощи в такой момент и не брошу все силы на его спасение?       Саске аккуратно передал Итачи врачам. Те быстро уложили его на носилки и покатили их назад, к машинам скорых, в одну из которых уже заскочил бледный как полотно Шисуи. Омега медленно повернулся к Фугаку посмотрел на отца прямо и холодно, не скрывая презрения.       — А ты дал нам хоть один повод тебе доверять?..       Мужчина набрал в легкие воздуха, чтобы привычно прикрикнуть на младшего сына, но не смог найти слов. Саске смотрел на отца не скрывая своей ярости, ненависти и презрения — всего, что копилось в нем эти три года — но в глубине его глаз, в том, как болезненно искривились его губы, читалось что-то ещё… жалость. Не сочувствие, но чувство, с которым смотрят на нечто слабое и поломанное, не способное справляться со своей работой. На человека, проигравшего общественному давлению, призракам и ядовитому наследию собственной семьи. Он смотрел, пока отец, моргнув, не отвел взгляд. И только тогда Саске бросился следом за врачами, надеясь узнать, в какую больницу отвезут Итачи.

***

      Наруто отказался от госпитализации. Какаши долго уговаривал его поехать в больницу, врачи поддерживали его, говоря о шоке, о скрытых травмах, о возможных последствиях перелома и о повреждениях, которые мог нанести дым. Но на все его разумные доводы парень лишь качал головой. В конце концов медики устали с ним воевать. Кто-то сунул ему в руки баллон с кислородом и силой надел маску, другой врач передал Какаши охлаждающие пакеты, обеззараживающую мазь и бинты. И они ушли к другим пострадавшим подросткам.       Они сидели на земле. Влага, пропитавшая почву, оставила мокрые пятна на спортивных штанах Наруто. Отблески пламени заострили черты его лица, подчеркнули глубокие тени под глазами и размазанные по коже грязь и гарь. На его плечах серебрилось спасательное одеяло, но оно было больше для успокоения тех, кто суетился вокруг, чем для защиты молодого альфы. Какаши сидел рядом и аккуратно обрабатывал его запястье.       Огонь охватил все здание — оба крыла и все три этажа. Стекла лопались от жара, стены выли и трещали. Всполохи устремлялись в небо, словно пытаясь дотянуться до низких туч. Пламя казалось живым — монстром, забравшим себе его друга и смакующим его, как ребенок — конфету. Школа казалась живой — жертвой, умирающей в когтях неумолимого дракона, несмотря на все попытки спасти ее.       Какаши закончил бинтовать его руку и неуверенно затянул узел.       — Наруто… Может все-таки поедем в больницу? Не хочешь с врачами скорой, я отвезу тебя сам. Пожалуйста.       Парень вновь отрицательно покачал головой.       Кто-то подошел бесшумно со спины, встал рядом и поставил у ног Наруто пару небольших бутылок с водой.       — Выпей. Обе. Тебе нужно.       Парень рассеянно послушался и попытался поднять одну из бутылок, но она тут же выпала из его рук — адреналин спал, и каждая мышца в его теле дрожала, обожженные ладони не чувствовали ничего, кроме боли, а пальцы отказывались сгибаться. Какаши взял воду вместо него, открыл и, сняв с парня кислородную маску и бережно придерживая его за затылок, поднес бутылку к его губам, помогая ему сделать несколько глотков. На пятом желудок Наруто судорожно сжался, и он едва не подавился и закашлялся, обливаясь.       — Давай не сразу… — Мужчина отложил бутылку и вытер его губы тыльной стороной ладони.       — Я тебя помню. — Фугаку, чуть прищурившись, смотрел на Какаши. — Хатаке Какаши. Ты был в команде Минато, единственный оставшийся из первой тройки.       Какаши кивнул неуверенно.       — Знаешь, я сначала не понимал, что он в тебе нашел — студент-первокурсник, слишком молодой и неопытный даже для ассистента. А потом, глядя на тебя в тот день и после, я осознал, что ты был самым верным его последователем. И теперь ты — учитель в школе?       — Да. — Мужчина не смел поднять голову.       — Что преподаешь?       — Математику.       — Это хорошо. — Фугаку кивнул довольно. — Это место отчаянно нуждается в тех, кто в него верит.       — Нуждалось. — Наруто хрипло его поправил. — Больше ничего не осталось…       — С чего ты взял? — Фугаку вытащил из кармана сигареты, машинально достал одну, но, посмотрев на все еще тяжело дышащих Наруто и Какаши, передумал и убрал пачку обратно.       — Законопроекты, которые он продвигал, завернули,. — Наруто закашлялся и спешно натянул на лицо кислородную маску, делая судорожный вдох. — Партия давно распалась, люди не верят в идеи интеграции, а теперь еще и школа сгорела. Все, что создавали мои родители, уничтожено… — Он сглотнул горечь, с болью глядя на догорающие руины.       Фугаку фыркнул.       — Школа — это всего лишь здание. Его можно отстроить заново.       — Как? Ее и в первый раз открывали со скандалом… — Парень изогнул губы в горькой и саркастичной улыбке.       — Щенок, на чьи деньги, ты думаешь, она существовала все эти годы? — Мужчина скосил на Наруто насмешливый взгляд. — Эта гнилая развалюха — наименьшая из наших проблем сейчас.       — Наруто? Наруто! — Крик донесся откуда-то слева.       Через весь спортивный стадион, спотыкаясь и едва не падая, к ним бежал запыхавшийся Ирука в домашней одежде и накинутой сверху куртке не по сезону.       — Боги, сынок! — Омега упал перед сыном на колени, дрожащими руками обхватил его щеки — края кислородной маски впились в кожу — и спешно осматривал. — Ты цел? Почему ты не в больнице? Даже если тебе кажется, что ты в порядке, последствия могут проявиться не сразу! Тебе… — Он замолк на полуслове, заметив распухшее, кое-как перетянутое бинтами, запястье Наруто и ожоги на его широких ладонях, опаленные ресницы, брови и волосы у лба, и его глаза в ужасе распахнулись, краска схлынула с лица. Какаши и Фугаку встревоженно подхватили омегу под локти, опасаясь, что Ирука сейчас потеряет сознание. — Тебе нужны рентген и капельница, как минимум! Вставай! Сейчас я найду тебе врача и мы поедем!       — Нет. — Наруто покачал головой. — Я хочу побыть здесь еще немного. — Он хотел сказать «до конца», но эти слова казались такими страшными, такими обреченными и неправильными, какие вслух не произносят, опасаясь того, что стоит за ними.       Ирука оглянулся на пылающее здание, и его плечи поникли. Он вздохнул тяжело, пряча за этим звуком всхлип. Сел рядом с сыном, поправил на нем сползшее одеяло и неловко обнял его — маленький, хрупкий, но такой надежный.       Вокруг папы медленно распространялся запах водяных лилий — мягкий, нежный, прохладный — с трудом, но пробирающийся сквозь ставший уже привычным привкус дыма в воздухе, и крепнущий с каждой секундой. Такой родной. Такой любимый с детства. Чуть зеленый сладкой глубиной. Похожий на утро у мельничного пруда — тихое и спокойное, когда туман еще стелется над водной гладью, а солнечные лучи едва касаются сомкнутых полупрозрачных белых лепестков, пробиваясь сквозь длинные ветви ив. Безопасный. Сознание наполнялось умиротворением с каждым вдохом, напряжение отпускало тело, и сердце билось ровнее.       В эту тяжелую минуту Ирука не стеснялся других альф, готовый утешить каждого, чье сердце разрывалось от боли, сгорая вместе со школой.       Наруто закрыл глаза на мгновение, позволяя запаху проникнуть глубже в него, потянулся за ним и пошел, как по путеводной нити, медленно выбираясь из пучин отчаяния. А когда открыл их — вспомнил.       Он оглянулся, ища друзей среди сосредоточенных спасателей и праздных зевак, снимающих происходящее на телефоны. Нашел их у одной из машин скорой помощи — они жались друг к другу, кутаясь в серебряные одеяла. Кто-то плакал и слезы оставляли отчетливые светлые полоски на грязных лицах, кто-то обнимался, покачиваясь на месте, словно пытаясь убаюкать человека в своих руках. Шикамару сидел прямо на земле, привалившись спиной к колесу машины и тихо разговаривал с кем-то по телефону. Рядом — Чоджи, опустивший голову и вцепившийся в волосы. Сай прижимал к себе трясущуюся Ино. Киба и Шино стояли рядом с застывшей в ужасе Хинатой, не сводящей глаз с горящего здания. Наруто поймал взгляд Сакуры, но тут же отвернулся, не в силах выдержать его.       — Не говори, что его наследие умерло. — Голос Фугаку прозвучал неожиданно мягко. — Потому что я прямо сейчас смотрю на него.       Он кивнул на толпу школьников, с нескрываемой болью смотрящих на взметающийся в небо огонь. На тех, кто был равен в своем горе, потеряв друга и второй дом.       — Ты и все эти дети… Выросшие, не видя разницы между вами. Не зная, что она вообще должна быть. Альфы, беты и омеги… Даже когда мы с твоим отцом учились — а это было много лет после принятия закона о равноправии — никто и подумать не мог пригласить в компанию омегу. Их считали не то чтобы вторым сортом, но кем-то неспособным на серьезность. Красивый — трофей. Некрасивый — повод посочувствовать. А что там внутри — дети, булавки и дом или что-то иное — это вообще было неважно. Если они и попадали в наш круг, то только как партнеры кого-то из своих или раздражающие младшие сиблинги, брошенные на старших, но никак не полноценные друзья.       Наруто почувствовал, как стало неловко прячущему глаза Ируке и накрыл его руку на своем плече ладонью.       — Беты были чем-то вроде пешек на побегушках — подай, принеси, исчезни. — Фугаку продолжал. — Никто не спрашивал, чего они хотят. Есть ли у них свое мнение, мечты и цели. А мы… — Он усмехнулся горько. — Королями мира. Узким кругом сильных, избранными самой природой, чтобы решать. Даже если не хотели. Даже если не справлялись. Даже если было страшно до тошноты и хотелось плакать.       Парень скосил глаза на любимого. Какаши все еще сидел, повесив голову, и по его виду нельзя было сказать, чувствует ли он что-то. Они любили друг друга, но он все еще не научился его понимать… Или это Какаши не умел выражать свои чувства, если они не являлись социально одобряемыми?       — И, в глубине души, каждый — вне зависимости от вторичного пола — помнил это чувство в ожидании перехода, которого боялся больше, чем смерти. Потому что тогда эти несколько дней, когда твой запах только-только проявлялся и ты еще даже понятия не имел, что такое «держать его», — они решали все. Те, кто был твоими друзьями на прошлой неделе, могли перестать ими быть на этой, отношение общества менялось одномоментно, даже родители смотрели на тебя другими глазами и, как будто, любили иначе. Меньше всего Минато хотел, чтобы ты жил в таком мире. Чтобы боялся быть самим собой, боялся… — Он окинул понимающим взглядом его и Какаши. — Любить.       Громкий крик пожарного заставил всех вздрогнуть. Случайные зеваки инстинктивно отпрянули от забора.       В воздухе звучно хрустнуло, заскрипело и подгрызаемая пламенем крыша спортзала, застонав, как от боли, рухнула вниз, в огненную геенну, взметнув в воздух тысячи пылающих искр и толкая во все стороны раскаленный воздух.       Хината с криком бросилась вперед, но ее удержали, девушка упала на колени, утыкаясь лицом в грязную землю и отчаянно зарыдала.       Наруто смотрел на складывающийся под собственным весом спортзал, и внутри у него все горело тоже.       Неджи…       Его родители…       Фугаку все-таки закурил, стараясь выдыхать дым в небо.       — Школу мы восстановим. А если это будет невозможно — купим другое здание и откроем ее заново. Я не позволю всему этому исчезнуть и забыться, как неудачному эксперименту. Но на ваши плечи ложится огромная ответственность. Вам предстоит стать лучшими. На деле, а не на словах доказать правоту идей Минато. К вам, как к выпускникам этой школы, всегда будет особое внимание. Каждый ваш провал будет несмываемым пятном на ее репутации, но всякий успех — еще одним незаметным кирпичиком, укрепляющим ее фундамент.       — Причину пожара вы уже придумали? — Наруто поднял глаза на мужчину.       — Скачок напряжения в старой проводке. — Фугаку кивнул, не глядя на парня. — Несчастный случай. Никаких скандалов. Жертвы — один ученик и… — Он сглотнул. — Электрик, приехавший на вызов.       Дрожь прошла по мышцам парня. Так просто. Еще одна маленькая большая ложь. Сухая запись в рапорте, наверняка, обеспеченная солидной взяткой. Фальшивое имя, фальшивая судьба. И чужая трагедия исчезнет в истории. Но не ее последствия. И им теперь с этим жить. С кровью на руках, которую они никогда не отмоют, с горьким чувством вины, с воспоминаниями, которые не померкнут до самой старости. Но эта ложь обеспечит будущее. Будущее, о котором мечтали его родители, будущее, которое заслужили его друзья, будущее, которое должно наступить ради тех, кто родится после них.       — Я не хочу знать о том, как это случилось. — Фугаку сжал челюсти, бросил окурок и вдавил его носком в землю. Возможно, он догадывался о том, что произошло, и о личности убийцы. — Скажи мне только… Он страдал?       Наруто выдохнул.       — Нет. — Ложь легко соскользнула с языка. — Он погиб случайно и умер мгновенно из-за собственной ошибки.

***

      Наруто — как и любой другой альфа — восстанавливался быстро, даже несмотря на то, что первая помощь была оказана гораздо позже, чем могла бы быть — Какаши и Ирука совместными усилиями уговорили его поехать в больницу только после того, как активный огонь был потушен и пожарные приступили к проливке здания. Тело заживало. Раны закрывались. Синяки бледнели. Но левая рука слушалась его теперь плохо — пальцы почти утратили привычную гибкость и чувствительность — и прогноз медиков был неутешительным.       О гитаре можно было забыть, но Наруто, отказываясь мириться со всеми потерями, упрямо садился каждый вечер и играл — пытался играть — несколько часов, выжимая из инструмента фальшивые, дерганные, плаксивые звуки. Аккорды рассыпались, мелодии не складывались, пальцы промахивались мимо ладов, едва чувствуя струну под собой. Иногда гитару хотелось разбить о стену, но он продолжал и продолжал, пока возмущенные соседи не начинали стучать по трубам и звонить в дверь, на повышенных тонах напоминая, что время уже за полночь. И Какаши слушал его каждый вечер, сидел рядом, с книгой, которую каждый раз открывал на одной и той же странице, не комментируя ни единым словом. Он не утешал, не обещал успеха и не искал оптимистично лживого прогресса, он просто был рядом. А перед сном, обнимая его со спины, долго массировал почти бесчувственную руку — осторожно, бережно, словно пытаясь уговорить жесткие пальцы вспомнить, как это — быть живыми.       После пожара школу закрыли. И прилегающие общежития — тоже. Ученики вернулись по домам, под крыло перепуганных родителей, ожидая решений, которые от них не зависели.       Наруто, не спрашивая, перебрался к Какаши.       Мужчина, не обсуждая, пустил его.       Ирука узнал об их отношениях где-то за кадром и, если и хотел поговорить об этом с сыном, то благоразумно решил дождаться более подходящего дня.       То утро было удивительно солнечным. Весна наконец-то полноценно пришла в город. Старые, узловатые деревья в парке подернулись нежно-розовой цветочной дымкой, сладко пахнущей на всю округу. Молодая трава пробилась сквозь землю, укрыв ее сочно-зеленым ковром. Небо было высоким, абсолютно чистым и гипнотически красивым — насыщенным и глубоким, им хотелось любоваться, упав на газон.       Но взгляды всех людей были устремлены в землю.       На похороны пришло очень много людей, гораздо больше, чем Наруто видел когда-либо в своей жизни. Но в зал для прощания пускали лишь самых близких — одноклассников, учителей, родственников и нескольких друзей семьи. Остальные оставляли цветы у входа в храм и слова сочувствия — в специально выставленной для этого книге.       Наруто долгое время не был уверен, можно ли ему внутрь. Он мялся у входа, сжимая и разжимая кулаки — левая рука откликалась болью, каждый раз — и сомневаясь в своем праве находиться среди скорбящих.       Мимо прошли, кажется, мать Неджи и, поддерживающая ее под локоть, мать Хинаты в траурных одеждах. Следом за ними, сопровождаемая шепотками — сама девушка в ослепительно белом платье, под руку с хмурым отцом. Омега смотрела перед собой абсолютно пустыми глазами, не отвечала на вопросы и только улыбалась бессмысленно и безжизненно, кивая невпопад, если кто-то к ней обращался.       У Наруто внутри все сжалось, и ему отчаянно захотелось исчезнуть, он развернулся и сбежал по ступеням, быстрыми — на грани бега — шагами уходя от храма.       В десятке метров от выхода, кто-то схватил его за руку.       Его нагнали Киба и Шикамару. Они оба молчали. Наруто выдохнул и отошел к забору, садясь на каменный выступ в его основании. Друзья молча прошли следом. Шикамару все также без слов достал сигареты. В пачке оставалось всего две. Киба вытащил одну и закрыл упаковку, тихо раскурил и передал Наруто. Горький дым быстро вскружил голову. Он отдал сигарету Шикамару и тихо выдохнул.       Еще один круг.       На душе стало немного легче и ужас и непринятие произошедшего отступили.       Шикамару достал карманную пепельницу и затушил окурок.       Киба хлопнул альфу по плечу и пошел обратно к храму. Шикамару задержался еще на пару секунд, пересекаясь взглядами с Наруто. Кивнул и развернулся.       Молодой альфа поднялся и зашагал следом. Оба друга, тактично глядя куда-то в сторону, словно их обоих здесь задержало что-то другое, дождались его у ступеней храма.       Лишь с ними он смог войти.       Во главе светлого зала, на возвышении, утопающем в цветах, стоял закрытый белый гроб. Перед ним — в окружении хризантем и лент — фотография Неджи. Совсем новая, с городских спортивных соревнований, где он занял первое место. Юноша на ней улыбался скромно и лишь чудом фотографу удалось поймать в камеру его взгляд — теплый, счастливый, переполненный восторгом, предназначенный явно не тем, кто сейчас стоял перед рамкой с черной лентой.       Люди подходили к фото, молились, прощались и плакали, зажигали палочки благовоний и, вытирая слезы, отходили, садясь на свои места в зале.       Наруто смотрел на все, как в тумане.       Когда пришла его очередь, он не смог найти слов и не вспомнил ни одной молитвы. Он стоял, как дурак, молча, и смотрел на фотографию, думая, что все это — все происходящее, все слезы, вся боль — его вина, пока за его спиной появился Какаши, положив руку на его плечо.       Глаза мужчины были покрасневшими, но сухими. Он сделал шаг вперед и глубоко поклонился.       — Спасибо, что спас его. Я никогда не забуду твою жертву.       Вспышка эмоций едва не ослепила Наруто — в груди все взорвалось мгновенно, горячая волна гнева поднялась вверх и дыхание перехватило, а уши заложило. Ему захотелось накричать на любимого, оттолкнуть его руку, но приличия сдержали его. Он свел губы в нить, сжал челюсти так, что заболели зубы, порывисто выдохнул и отошел, так и не попрощавшись. Для него, как и для других одноклассников, были выделены два ряда стульев сразу за семьей, но он предпочел выйти на свежий воздух, чтобы вернуться перед самым началом церемонии и тихо затеряться в толпе в конце зала.       — Все хорошо? — Ирука быстро оказался рядом.       В одной руке у него была бутылка воды, а в другой — какие-то таблетки и смятая пачка бумажных платочков. Омега заранее вызвался помогать с организационными вопросами, но отвлекся, когда увидел нервничающего сына, и оставил свой стол на кого-то из коллег.       — Да. Нет… — Наруто потер лицо и с силой сжал виски. — Я… Не должен быть здесь.       Он ссутулился, нелепо упираясь лбом в плечо низенького Ируки и всхлипнул.       — Это я виноват… Я должен был быть быстрее…       — Нет. Нет, сынок. — Омега неловко, но крепко, обнял его дрожащие плечи. — Ты сделал все, что мог. Ты стольких спас в тот вечер. Это несчастный случай… Никто не виноват.       Наруто закусил губу почти до крови. Грудь разрывалась от боли. Правда жглась в нем. Это не несчастный случай. Все гораздо страшнее. Но он не имел права рассказывать об этом — это не его тайны, и, если разбередить эту рану, последствия затронут куда больше людей, чем он мог позволить.       Ирука обнимал его и продолжал шептать слова утешения. Мимо проходили люди: его одноклассники с родителями, учителя и незнакомцы. Кто-то бросал сочувственные взгляды, кто-то отворачивался, давая пространство для горя.       По толпе пронесся взволнованный ропот. Наруто оглянулся.

***

      Саске не мог с уверенностью сказать, какой сегодня день.       С тех пор, как он отправился в больницу следом за Итачи, прошло явно больше суток, но точно меньше недели. Дни слились в бесконечную череду поездок между домом и частной клиникой, в которую перевели брата. Дорога, больничные коридоры, жесткий стул в палате, дорога обратно. Снова и снова.       Шисуи проводил все время с Итачи. Периодически Саске предлагал сменить его, чтобы бета съездил к себе — переоделся и хоть несколько часов поспал на чем-то удобнее составленных в ряд стульев — но тот лишь один раз на это согласился. В итоге, Саске просто стал по пути заезжать в его квартиру в одном из небоскребов в центре города и привозить ему сменную одежду.       Где-то между срочной операцией и днем, когда врачи сообщили семье о диагнозе Итачи, пока брат был в реанимации и к нему никого не пускали, Саске сам нашел себе врача. Человека, достаточно компетентного, чтобы легко определить, что случилось и какое омеге необходимо лечение, но, при этом, достаточно бессовестного, чтобы, за небольшую сумму наличными в конверте, закрыть глаза на протоколы и несовершеннолетие пациента.       Сегодняшний день должен был стать такой же пустышкой. Он планировал заехать в кафе с принцами и извиниться перед всеми, но все изменилось внезапно.       Мать зашла к нему рано утром — он еще не успел даже встать — и сообщила, что машину подадут к десяти часам, а Аяме уже почистила и отгладила его школьную форму, в которой ему стоит быть на похоронах. Микото села в изножии кровати, робко погладила сына по худым, обтянутым одеялом коленям, но ничего больше не сказала. Через минуту она встала и вышла и Саске вдруг осознал, что она впервые зашла в его спальню с тех пор, как он переехал во флигель.       Они шли через окружавший храм парк. Итачи все еще был в больнице, так что сегодня их было трое. Родители — оба в строгом черном — шли впереди, Саске — на шаг позади них. В руках у него была белая роза.       Светлый гравий дорожки шелестел под ногами. Вишни цвели нежным розовым, воздух пах чуть сладко и волшебно, птицы звонко пели в ветвях деревьев и все это ощущалось насмешкой над произошедшей трагедией. Кажется, лишь безмолвные каменные божки понимали, что такое уместность и провожали его пустыми глазами, с отчетливыми, оставленными дождем, полосками, похожими на слезы, на плоских, обветренных лицах.       Родители подошли к траурной книге у входа и склонились над ней, отец быстро написал несколько слов, мать задержалась дольше. Для них не было места в зале, но они сопровождали Саске, которого ждали на прощании.       В этот момент омега заметил его в толпе. И, что хуже всего, он его тоже увидел.       Саске сделал инстинктивный шаг назад, все внутри кричало от ужаса и велело ему бежать как можно дальше от этого места и, особенно, от этого человека. Искренний, животный страх охватил все его существо.       Какаши, прочитав все в его глазах, замедлился. Сделал еще пару неуверенных шагов к парню, пока тот не напрягся каждой мышцей, очевидно готовый сорваться с места, едва расстояние между ними станет хоть на сантиметр меньше, а затем опустил голову и медленно встал на колени, касаясь лбом земли у ног Саске.       Люди вокруг зашептались, указывая на странную картину, по толпе пронесся ропот, равно удивленный и возмущенный.       Саске смотрел на коленопреклоненного мужчину сверху вниз и сжимал в руках розу с такой силой, что шипы впились в ладонь. Боль отрезвляла.       Омега, поджав губы, присел на корточки, протянул руку к плечу мужчины, но в последний момент дрогнул и резко отдернул ладонь обратно к груди.       — Не надо. — Его слова были совсем тихими, выверенными, подчеркнуто спокойными. — Встаньте, учитель, вы привлекаете слишком много внимания. Это некрасиво.       — Мне очень жаль. — Голос Какаши звучал глухо и чуть хрипло, в нем было столько боли и раскаяния, что не поверить было не возможно. — Если я могу сделать для тебя что-то, пожалуйста, скажи мне. Я не надеюсь искупить свою вину, но…       — Для начала, встаньте. — Саске твердо перебил его.       Они оба поднялись. Омега смог взять себя в руки и больше не дрожал, но все равно предпочел держаться на расстоянии вытянутой руки.       Какаши продолжал смотреть на носки своих ботинок.       Молчание затягивалось.       — Я никогда не смогу простить себя за это.       Саске поднял голову. Страх все еще выкручивал каждую мышцу в его теле, закостенелая, выматывающая усталость и невыразимая тоска, поселившиеся внутри него с того дня, давили на грудь и плечи, но решимость была сильнее. Раньше в такой ситуации он бы промолчал, просто сбежал от этого разговора, а после, закрывшись в ванной, долго стоял, поливая спину кипятком, но не теперь. Он выдохнул, позволяя себе редкую фамильярность.       — Тогда я тебя прощаю. Не буду лгать, того, что ты сделал, я никогда не забуду. Но… — Он перевел дыхание. — Это не твоя вина. Обито сделал это с нами обоими. И если тебе нужно найти крайнего, то это он, а если кто-то должен быть несчастлив, то пускай это буду я. Ведь ты забираешь себе мою лучшую половину и — ради него — ты обязан быть счастлив. — Он сглотнул кислоту в горле и посмотрел в глаза Какаши, всего несколько секунд, прежде, чем мужчина отвернулся. — Ты спрашивал, можешь ли ты что-то сделать для меня? Да, можешь. Стой прямо, гордо подняв голову, и никогда не отпускай его руку. Люби его так, чтобы это чувство стоило всего произошедшего. Обито отнял у него родителей, не позволяй отобрать еще и тебя.       Не дожидаясь ответа, Саске отвернулся и поспешил по ступеням в храм.

***

      Началась церемония. Люди — члены семьи и самые близкие друзья — выходили к небольшой стойке с микрофоном и произносили прощальные речи. Тихие голоса звучали так громко в тишине похоронного зала…       Хината сидела, сминая на коленях пухлую стопку тетрадных листков, исписанных мелким почерком. Каждый раз, когда предыдущий оратор заканчивал свою речь, она вздрагивала, сжималась всем телом, ее пальцы цеплялись за бумагу с такой силой, что несколько листков порвались, она напрягалась, словно собиралась встать, а затем — замирала. Когда все, кто хотел, попрощались, мать обняла ее за плечи, прошептала что-то на ухо, но девушка отчаянно замотала головой.       Она так и не вышла.       Наруто внимательно наблюдал за ней из угла зала, гадая, ненавидит ли она его также сильно, как он сам себя.       Когда-то Хината его любила. Это видели абсолютно все, кроме него, долгое время. И даже когда сплетницы позаботились о том, чтобы чувства робкой омеги стали достоянием всей их компании и, особенно, самого Наруто, она так и не призналась. Возможно, знала, что это бессмысленно. А возможно, все было гораздо запутаннее. Но он чувствовал ее взгляд на себе всегда, когда она была рядом, даже после того, как они с Саске стали парой и, казалось, она должна была потерять всякую надежду.       Но сегодня Хината не смотрела на него.       И, в какой-то степени, Наруто нравилось это.       Он наконец-то чувствовал себя наказанным.       Фото убрали. К гробу подошли отец Хинаты, один из школьных учителей — физрук, который сопровождал Неджи на всех соревнованиях и выглядящий как-то неестественно и даже нелепо в строгом черном костюме, вместо излюбленных зеленых спортивок — и еще несколько людей. Они взялись за серебряные ручки и аккуратно подняли гроб.       Присутствующие встали.       Процессия двинулась к выходу из зала. Когда они проходили мимо, Наруто заметил, что по щекам вечно оптимистичного и бодрого учителя катятся крупные слезы, которые он даже не пытался скрыть или вытереть.       Дорога к крематорию шла через весь парк.       Они двигались медленно. Торжественно. Невыносимо. Впереди — священник, поющий молитвы на языке, которого Наруто не понимал. Следом — люди, несущие закрытый гроб. За ними — семья. И только потом все остальные.       Проклятый путь казался Наруто бесконечным, он не смел поднять голову, глядя на носки своих кед и на тени своих случайных спутников. Люди, шедшие рядом, менялись, кажется, кто-то даже пытался тихо заговорить с ним, но он не слушал и не отвечал.       Дорога шелестела под ногами, а потом вдруг оборвалась. Он едва не врезался в спину впереди идущего человека и поднял голову. Они стояли у входа в крематорий, где образовалась небольшая заминка. Сердце Наруто сжалось от ужаса и боли, ему вновь захотелось сбежать, но толпа внесла его в похоронный зал.       Внутри было до боли в глазах светло — золотистый солнечный свет проникал в окна под потолком, отражаясь от отделанных белой мраморной плиткой стен.       В центре — огромная серебристая печь и металлическая рама с колесиками перед ней.       Ни цветов, ни фотографий, все стерильно-чисто и безлико.       Наруто почувствовал, что ему не хватает воздуха, но путь назад был отрезан — люди заполнили маленький зал, заняв все допустимое место, оставив лишь несколько метров между теми, кто стоял в первых рядах и машиной для кремации.       Белый гроб положили на раму.       Физрук провел по лакированной крышке ладонью, вытер слезы злым жестом и вернулся к другим учителям. Отец Хинаты поклонился гробу, прикоснулся к нему лбом и отошел.       Наруто дышал часто и мелко, смотрел на гроб и не мог отвести глаз. Хотел, но возвращался всякий раз, когда взгляд соскальзывал на что-то другое.       Загудели механизмы. Металлическая заслонка поднялась, открывая черный провал печи, похожий на пасть чудовища, готового сожрать подаяние.       — Нет… Нет, пожалуйста, только не в огонь снова! — Хината бросилась вперед, протягивая руки к гробу.       Кто-то в соседней комнате в панике нажал на кнопку. Механизм звякнул и встал.       Отец попытался остановить Хинату, грубо схватив за плечо, но девушка вырвала руку и свирепо оглянулась на него, зло хлестнув в воздухе своим запахом, как плетью. Впервые она звучала так сильно и яростно, обращаясь к своему статусу и власти, данной с ним, в ее семье. Альфа, прикрыв лицо ладонью, отступил на шаг потерянно, не смея больше ей перечить. И в этот момент дорогу ей перегородил Киба, останавливая ее и заключая в объятья.       — Отпусти! Отпусти меня! Они! Они!.. Ему же было так больно… А они снова… — Омега зарыдала, теряя силы и оседая на землю.       Гроб вновь пришел в движение.       Парень бережно придерживал подругу, опускаясь на колени рядом. Он спрятал ее лицо в изгибе своей шеи, давая выплакаться. Но, вцепившись в его плечи, она упрямо подняла голову, провожая гроб несчастным, отчаянным взглядом, кусая губы до крови и набирая в грудь воздуха, чтобы снова закричать. К ним подошел Шино. Медленно сел, собой закрывая от Хинаты происходящее впереди, и обнял обоих. Следом за ним, Сакура обхватила ее дрожащие плечи. Рядом с подругой присела Тен-Тен, прижимаясь к спине омеги. Затем Ли. Сай. Ино. Чоджи. Шикамару неловко устроился рядом, накрывая всех, кого мог, руками и неловко прижимаясь лбом к чьему-то затылку. Последними подошли Канкуро, Гаара и Темари, кладя ладони на спины тех, кто прятал Хинату и друг друга от общей боли.       В эту секунду они наконец-то позволили себе выплакаться. Отпустить со слезами свое горе, осознавая страшную реальность произошедшего.       Наруто смотрел на друзей, не находя в себе решимости подойти. Вина легла на его плечи неподъемным грузом. Он сжал пальцы в кулаки, и его ногти впивались в ладонь так остро и глубоко, что по все еще грубым от полученных ожогов костяшкам тонкими струйками потекла кровь.       Гремя, опустилась железная заслонка. Пламя внутри крематория взревело.       Отец Хинаты спрятал лицо в ладонях.       Учителя украдкой стирали слезы со щек.       Наруто ощутил, что задыхается. Он попытался вдохнуть ртом, но тоже не вышло. Перед глазами поплыли пульсирующие пятна. Стены давили на него, он слышал в своей голове чужие, осуждающие голоса. Кислорода не хватало. В груди было мучительно больно, словно кто-то железной перчаткой сжал его внутренности, намереваясь раздавить. Сознание начало темнеть. Наруто сделал шаг назад, заставляя людей за ним неловко расступиться. Еще один. И еще, пока не уперся спиной в стену и, наощупь следуя ладонью по белому облицовочному мрамору траурного зала, он добрался до выхода, ослабляя узел школьного галстука на шее.       Шатаясь, он брел сквозь окружающий крематорий парк, не видя дороги перед собой, игнорируя таблички, предупреждающие о запрете хождения по газону.       Прямо.       Не важно куда.       Лишь бы подальше от этого места.       Через пару минут он наткнулся на одинокую скамейку в самом углу парка, под кривым и разлапистым, едва зазеленевшим, дубом. Сел на нее тяжело, упираясь локтями в колени, роняя голову и зарываясь пальцами в собственные волосы. Перед взглядом все плыло. Голова раскалывалась. В носу было мокро. Он дышал с трудом, с рваными, болезненными хрипами, и воздух, который он втягивал силой, пламенем оборачивался в горящем горле, обжигая легкие.       На землю закапали слезы. Сначала редкие, но постепенно — все чаще и чаще.       Наруто издал надрывный звук, похожий одновременно на стон и на кашель. И наконец-то смог заплакать так, как, оказывается, хотел все это время. Не скрывая эмоций. Не уступая место тем, чья боль — по его мнению — была куда серьезнее и оправданней. Позволяя чувству вины захлестнуть его с головой, утягивая в черную пучину.       — Я знаю о чем ты думаешь. — Спокойный голос прозвучал совсем близко, но Наруто не стал поднимать головы.       — Сомневаюсь. — Голос звучал неестественно, словно он проглотил сломанную пищалку из детской игрушки и теперь звуки то хрипели, то обрывались, то взлетали куда-то вверх.       Саске горько усмехнулся.       — Ты не виноват.       — Виноват. — Он сглотнул, пытаясь справиться со своими непослушными связками. — Мне стоило настоять на том, чтобы это он поднялся.       — Тогда сейчас хоронили бы не одного человека. — Те же слова, что говорил ему Неджи в спортзале. Болезненный, невыносимый прагматизм.       — Прекрати. Вы все говорите одно и то же, но я же знаю, о чем все думают. Я вижу, что меня сторонятся и это заслуженно. — Он зло вцепился в свои волосы дрожащими руками, до боли, пытаясь наказать себя еще сильнее.       — Ты не знаешь. Этого ты точно не знаешь. — Саске выдохнул тяжело. — Ты думаешь, что знаешь, и проецируешь на других свои мысли и чувства. Но это не правда. И это ты сторонишься других. Ты хоть раз ответил на сообщения Сакуры или Сая?       — Хватит! — Наруто выкрикнул и вспугнул с дуба пару голосистых птиц. — Ты нихрена не понимаешь!       Саске пожал плечами.       — Я убил Обито. И стрелял в собственного брата. Тоже так себе опыт.       Наруто поднял голову. В голосе Саске было что-то такое, что заставило его на секунду забыть о своей боли.       — Твой брат выжил… — Он резко выдохнул, с трудом беря себя в руки. — Как он?       Омега отвернулся, пряча взгляд.       — Он потерял много крови. Ишемия и инфаркт зрительного нерва.       Звучало непонятно, но страшно. И еще страшнее было то, как об этом говорил Саске — отстраненно, глядя куда-то в пустоту, словно прячась внутрь себя от него и от реальности. Наруто облизнул соленые губы.       — Что это значит?       — Он ослеп.       Альфа почувствовал, как дрожат его руки. Холодный пот выступил вдоль хребта. Возможно, в словах Саске была доля истины и он действительно разделял его чувства.       — Я… Сочувствую.       — Не мне надо это говорить.       Они молчали какое-то время.       Вокруг пели птицы — беззаботно и звонко. Где-то за забором проезжали машины.       Саске сделал шаг вперед.       — Я могу… Помочь тебе. — Он протянул руку к лицу Наруто, кладя ладонь на его покрытую шрамами щеку, провел кончиками пальцев нежно по жесткой паутинке, запоминая ее рельеф. — Я могу забрать это чувство.       Сердце Наруто сжалось. Альфа испугался на секунду, что сейчас почувствует запах Саске, а у него совершенно не было сил сопротивляться ему, но омега держал феромоны крепко, как во времена, когда он принимал подавители.       — Не надо. — Наруто прикрыл глаза и обхватил его кисть, переплетаясь пальцами, благодарно прижимаясь к холодной коже мокрой скулой, зная, что это безопасно. — Это… Не то, что я бы хотел оставить тебе на память.       — Сейчас? — Омега вскинул брови чуть удивленно.       — Почему бы и нет. Рано или поздно нам придется об этом поговорить.

***

      Саске медленно опустился на скамейку рядом. Все внутри кричало от отчаяния, страх перед грядущим разговором льдом сковал его голос. Он положил голову на плечо Наруто. Позволил себе эту слабость, последнюю близость. На секунду ему отчаянно захотелось еще раз почувствовать его запах, но он быстро прогнал эти мысли, понимая, что если кто-то из них сдастся сейчас, подчинится своим низменным желаниям, они оба проиграют.       — У тебя какие планы на будущее? — Омега вздрогнул. Это был совсем не тот вопрос, который он ожидал. — Сомневаюсь, что те же, что месяц назад.       Горькая улыбка подняла уголки губ Саске. Он посмотрел на небо.       — Я переезжаю летом. Закончу учебу экстерном и поступлю в университет за границей.       — Все-таки уедешь?.. — Наруто слабо усмехнулся.       — Да. — Он кивнул коротко.       — Не пожалеешь? Ты так старался избежать этого…       — Не попробую — не узнаю. И даже если пожалею… — Он собрался с мыслями. — Я всегда смогу вернуться. Теперь это мой собственный выбор, а не чужая воля. И… Я думаю, так для нас всех будет лучше.       Наруто вслепую нашел его руку и сжал ее.       — Ты тоже это ощущаешь?       — Да. И мне это не нравится. — Саске прикусил губу. — Я не спрашивал дорогу у других. Я знал, где ты. Мои ноги сами шли к тебе.       Феромоны жглись в венах. Ядовитый голос внутри шептал, соблазняя его отпустить их, уговаривал ласково. Один выдох и он получит то, о чем все мечтают — истинную пару. Человека, живущего только для него. Того, кто не предаст и не обманет, того, кто всегда будет рядом, того, кто отдаст ему всего себя без остатка. Но… Взамен возьмет столько же. Двое, созданные друг для друга. В равных пропорциях уничтожающие друг в друге все, что не альфа и омега.       Саске сжал зубы, заставляя себя дышать ровно.       — Я не предам свои идеалы. — Голос дрожал. — Мое тело не возьмет надо мной верх.       Наруто выдохнул. Повернулся, касаясь губами темной макушки.       — Возможно, в этом настоящее определение «истинности». — Он звучал непривычно тихо и мягко, от его голоса приятно теплело внутри. — Связь с человеком, полностью разделяющим твои взгляды и идеи. Со своей второй половиной. С тем, кто способен поддержать тебя на твоем пути. Даже, если этот путь — тропинка для одного.       — Возможно.       — Я не люблю тебя, Саске. — Шелест его дыхания шевелил волосы. — Как бы меня к тебе не тянуло. Ты делаешь меня настоящим, наполняешь меня. Но я тебя не люблю.       Саске улыбнулся. Эти слова должны были ранить, но вместо этого они дали ему свободу.       — Рад это слышать. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся. — Он поднялся со скамейки. Замер на несколько секунд и склонился, робко касаясь мокрой щеки альфы губами. — Прощай, Наруто.       — Прощай, Саске.       Омега шел быстро. Внутри все обливалось кровью. Слезы жгли глаза, но он не позволял себе заплакать. Он смотрел вперед, туда, где стеклянные здания нового центра щекотали высокое небо. В будущее.       — Саске!..       Он вздрогнул и споткнулся, внутренне сжимаясь. Омега в груди ликовал. Саске — сопротивлялся из последних сил.       Пожалуйста… Только не проси остаться… Не говори, что передумал. Не ломайся в последний момент.       Омега оглянулся.       — Да?       — На кого поступаешь?       Саске замер, а в следующую секунду просиял. Ветер трепал его черные волосы.       — Юрист. Образовательное право.