А птицы поют на берегах Смородины

– Матушка! Варвару Светозаровну вновь бросило в страшный жар. Пот стекал с женщины ручьями. Всё семейство целыми днями крутилось вокруг больной. В доме царила суматоха. Алексей Иваныч иссыхал под гнётом приближающейся потери. Дочери не теряли надежду, каждый день радуясь, что матери стало немного лучше. Но мужчина жил на белом свете не мало лет и понимал, что на это раз жена вряд ли сможет выбраться из цепкой хватки болезни. Но Алексей Иваныч продолжал бороться, не отступался ни на миг. Может, он и не сможет спасти свою Варвару, но облегчить её страдания как хороший муж обязан. Лечец Захар уж и не знал, что поделать с хворью женщины, потому Алексей созывал к себе самых разных знахарей и шептунов. Но было всё без толку. Мстислава глядела на потуги батюшки и вздыхала. Любава же ругала тятю последними словами за его гордость, ведь как не уговаривала девушка родителя пойти за помощью к Бабе-Яге, Алексей Иваныч отказывался и набрасывался на дочь с руганью. – Не гоже княжескому воеводе якшаться с нечистью! Быть должным второй раз я не намерен! И родитель, и дочь разлетались друг от друга в разные стороны красные, словно спелые ягоды рябины. Любава сидела рядом с матерью и пыхтела от злости. – Маменька! Я позову Ядвигу Виевну! Ты только скажи! Варвара Светозаровна помотала головой. Она хорошо знала мужа, он будет крайне недоволен, и страшно представить, как разозлиться. Варвара не была глупой женщиной – хватило одного раза, когда они прибегали к Бабе-Яге и в те лета на их счастье люди закрыли глаза, что воевода князя обратился за помощью к нечисти – говорили, жена заставила и мужик поддался. На Мстиславу и Любаву, что бегали в Дремучий лес, так же не обращали внимания – дурные девки с ума сходят, ну что взять с детей больной матери. Поговаривали, что так на девок тёмные силы повлияли, что Лес зовёт их, а они и бегут. Вырастут – перебесятся. Так и случилось: выросли и стали меньше в Лес таскаться. Но если приведут они в дом воеводы Бабу-Ягу, то тогда люди точно начнут пересуды и не будет их семье, а особенно Алексею Иванычу, покоя. Одно дело – таскаться с нечистью по лесам, и совсем другое – приводить нечистого к людям. – Не стоит, Любавушка. Мне уже лучше, так что в помощи Ядвиги Виевны я не нуждаюсь. Она врала, но надеялась, что в её ложь поверят дочери.

***

Несколько дней Варвара Светозаровна, казалась, была бодра и полна сил. Мстислава и Любава сияли от счастья, ведь их матушка совсем скоро встанет на ноги. Однако сердце Алексея Ивановича изнывало от тревоги. Мужчина не отходил от жены ни на миг, и заставлял дочерей быть постоянно подле матери. Алексей Иваныч спустя время заставил себя поставить рядом с женой чашу с водой. Мужчина знал, в каком плачевном состоянии находиться его жена: она могла умереть в любой момент, и её душа должна обмыться после того, как покинет тело. Мстислава с горечью в сердце промолчала, когда увидела чашу. Если даже батюшка не верит в выздоровление матушки, то что толку тешить себя напрасными надеждами. Но Любава рассердилась и накинулась на родителя с руганью, которую прервал хлёсткий удар тяжёлой мужской руки. – Смерть – не конец жизни. Твоя матушка перейдёт в Навь, к Морене, и вернётся в свой дом. Не будь такой самолюбкой. Любава больше не плакала, но сжимала ладонью горящую щёку и с ненавистью смотрела на батюшку. Алексей Иваныч опустил руку, и девушка увидела, как он дрожит. – Улыбайся. Варвара любит, когда вы с Мстиславой улыбаетесь. Любава через силу улыбнулась. Верно. Её матушка вернётся в Навь, в свой дом, ведь Явь была лишь временным пристанищем её души. И через лета её родительница переродиться в их с Мстиславой потомках… Но даже так, самой матушки больше не будет рядом. Ни сейчас, ни потом. Не будет её улыбки, её голоса, её нежных слов. Лишь смутное неосязаемое воспоминание, что не принесёт спокойствия душе, а разорвёт её на куски.

***

Утром в середине Версеня Варвара Светозаровна Воронова перешла из Яви в Навь. – Хорошие мои… – были последние слова Варвары. Умершую обмыли, обрядили в лучшие праздничные одежды и положили на лавку головой к красному углу – к Востоку, к Солнцу, которое для Вороновых стало холоднее зимы. На глазах и во рту покойной лежали монеты. Руки и ноги были связаны верёвкой, а тело было укрыто белым холстом. Сёстры закрыли все зерцала тканью, в доме царил холод ветра, ведь двери не закрывали – душа Варвары должна свободно ходить по своей бывшей обители до погребения. К Вороновым пришли волхвы: они говорили напутствия душе, обращались к предкам и к Морене, с просьбой принять новую душу. Когда волхвы начали рассказывать всё то хорошее, что сотворила Варвара Светозаровна при жизни, Мстислава, державшаяся с момента смерти матери, повисла на руке младшей сестры, задыхаясь от слёз. Любава не скрывала рыданий, она громко хныкала и обнимала сестру. Через три дня Варвару выносили вперёд ногами. Все эти дни Мстислава не решалась смотреть на матушку. Она пыталась заставить себя взглянуть на лицо родительницы перед её погребением, но неизвестно чего боялась. Возможно, страшилась, что в её воспоминаниях матушка будет не улыбчивой, нежной женщиной, а холодным, жёлтым мертвецом. Любава и Алексей Иваныч, наоборот, сидели над телом и изредка брали её ледяные руки в свои дрожащие ладони. Чтобы закрыть дверь в Навь, на лавку, где лежала женщина положили камень. За нёсшими труп людьми подметали дорогу, чтобы душа не потерялась в собственных следах. Встретили плакальщиц. Женщины рыдали над телом и завывали:

На кого же ты, родимая матушка, Расположилась, обнадежилась? Оставила ты своих родимых детушек, Ты их малыих и глупыих. И без тебя-то, родимая матушка, Понатерпятся твои родные детушки Они холоду и голоду, Не пригреет их красно солнышко, Не приголубит их родимая матушка, Понарушатся на них да ветры буйные, Они будут ленивые и не поспешные, Они, круглые сиротинушки. Пожалеть-то их будет некому, Понашатаются они и наскитаются, Ходючи по людям добрыим, Понаскучат они людям добрыим.

Толпа прошла к погосту, где уже ждала берёзовая домовина, похожая на чёлн – душа должна была переплыть реку Смородину, чтобы наконец покинуть Явь. В домовину положили любимые украшения Варвары, утварь и яблоки, что так любила покойница. Плакальщицы причитали и выли, простой люд так же не мог сдержать слёз. Но все Вороновы стояли с пустыми глазами. После дом Вороновых наполнился весёлым шумом и гамом – пора тризны. Люди смеялись, вспоминали Варвару Светозаровну только добрым словом и измазывали губы жиром и маслом блинов. Вдруг в центр вышли парень и девушка, и начались игры. Парень стоял хмурый и строгий, а девушка крутилось вокруг него, заигрывая и хихикая. Парень косил взгляд на красавицу, но оставался верен себе и продолжал не обращать, как ему казалось, на неё внимание. Тут к ним выбежал мужик, схватил девушку и уволок её. Парень заметно загрустил и направился на выручку любимой. Но та уже прискакала к возлюбленному со скалкой в руках, а за ней полз «избитый» мужик. Народ захохотал, и даже Алексей Иваныч не мог сдержать смех. – Тятя, ужель и вправду матушка такой была своевольницей? – Любава выпила чуть медовухи и повеселела. – А как же! Думаешь, в кого ты пошла? Не в меня же! Ох, и поколотила тогда Варвара вашего деда! – А за что поколотила? – Спросила уже Мстислава. – Да за то, что уволок её от меня. Она сказывала: «Вижу я, твой взгляд на меня изредка падает, больно интересна тебе стала, а тут приходит тятя – хвать! – и уволок меня домой! А я не пальцем делана, чтоб меня кто-то останавливал! Схватила скалку, дала пару тумаков да и убежала!» – Алексей Иваныч горько улыбнулся. – Шибко люб ей был, коли на родителя решила руку поднять. Сёстры замолчали. Всю ночь провели в шумной пляске, а на утро пришли к домовине, чтобы угостить душу Варвары сладкой кашей да блинами с мёдом. Люди начали расходиться, а Вороновы в молчании стояли до полудня. К вечеру у домовины осталась лишь Мстислава. Девушка смотрела на новый дом покойной матери пустым взглядом. К чему горевать? Смерть – это не конец… Мстислава протянула руку к домовине и робко прикоснулась. Вдруг, её настигло желание взглянуть на лицо матери, притронутся к ладоням. В носу защипало от злости и обиды к самой себе, что боялась мёртвой родительницы и изредка смотрела на тело. Мстислава осела на колени, продолжая держать руку на домовине, и тихо запела:

Баю — баю — баюшки,

Да прискакали заюшки

Люли — люли — люлюшки,

Да прилетели гулюшки.

Стали гули гулевать

Да стала моя милая матушка засыпать…

Последние слова колыбельной Мстислава провыла – по щекам катились солёные ручьи. Девушка, сжавшись всем телом, громко рыдала. Она сжимала свои златые волосы и причитала, мотала головой, словно отказываясь верить, что в домовине лежит еще недавно живая матушка. Мстислава начала задыхаться, её не хватало воздуха, но слёзы не переставали литься, а из лёгких, будто ожидая именно этого момента, продолжал выходить застоявшийся крик. Громкие завывания не остались не замеченными. Заметив, что Мстислава до сих пор не вернулась, Алексей и Любава ринулись за ней. Заметив состояние дочери, мужчину подхватил девушку на руки и унёс домой, пока Любава с мокрыми щеками плелась следом.

***

Варвара проснулась от колыбельной, что пела Мстислава. Она открыла глаза в надежде взглянуть на лицо дочери, но увидела перед собой уже привычный белый туман, в котором эхом раздавался голос девушки. Женщина печально вздохнула и улеглась обратно. Берёзовый чёлн, наполненный монетами, утварью и украшениями, плыл по реке неведомо куда. Однако Варвара уже догадалась, что путь её лежит в Навь. Её не злила так собственная смерть, как то, что в чёлне лежали совершенно ненужные ей вещи. Вместо гор украшений, она была предпочла полотенца, что вышивали её дочери, кинжал Алексея – вещи, что могли напомнить о семье. Варвара стала кидать украшения в воду, как вдруг над её головой раздался незнакомый голос: – Варвара Светозаровна! Белый туман расступился и к женщине спустилась чудесная птица. Птица села на край чёлна и взглянула на Варвару, да та так и ахнула: – Ужель… Кощей?.. Тело и лицо были сына Бабы-Яги, длинные чёрные волосы прикрывали наготу парня, однако вместо рук были крылья, а ног – птичьи лапы. А в лапах виднелись три тряпичные куклы. – Мамка передала вам этих кукол и сказала, мол, взгляните на них – и мужа, и дочерей увидите! Варвара взяла куклу в ярком сарафане и вместо белой ткани увидела лицо Любавы. Женщина испугалась и чуть не уронила куклу, но, опомнившись, крепко сжала руку. – Передай от меня Ядвиге Виевне поклон, – Варвара Светозаровна поклонилась, – а тебе спасибо! – Женщина утирала слёзы, обнимая куклы. Кощей поклонился и молча улетел прочь. – Варвара… Властный голос звучал ото всюду. Женщина вертела головой, однако увидеть кого-то так и не смогла. – Варвара… Огромный, с человеческий рост, палец приблизился к Варваре, что от испуга застыла на месте. Палец дотронулся до подбородка женщины и заставил её посмотреть навверх. Белый туман исчез и теперь над рекой раскинулось ночное небо. Варвара отвела глаза в сторону. Река не была широка, но берегов её всё же было не видать – река словно парила в ночном небе над землёй. Над рекой возвышалась удивительной красоты женщины. Её бледная, едва синяя кожа, освещала речные воды. Ночное небо же оказалось ничем иным как украшенные льдинками волосами женщины, которые заполнили собой всё пространство вокруг. Губы женщины были алы как кровь, а глаза блестели синевой зимнего ясного неба. Однако лицо украшала добрая, нежная улыбка. – Морена… – пролепетала Варвара. – Я проведу тебя, Варвара. – Произнесла Морена, ладонь богини прильнула к задней части чёлна и стала подталкивать по течению, в сторону Нави.

***

Мстислава сидела на лавке, уже пришедшая в себе. Глаза опухли, а голос охрип. она наблюдала за отцом, что стоял в стороне с потерянным видом, а Любава, прислонившись к стене, опустила голову в пол. Вдруг кулаки Любавы сжались, и девушка негромко, будто неуверенная в своих словах, произнесла: – Это ты во всём виноват… Алексей Иваныч то ли не услышал, то ли сделал вид, что не услышал, потому переспросил: – Что? – Это ты виноват!