IV. Горе лёгкое — болтливо, тяжёлое — безмолвно
13 августа 2025 г., 00:17
– Верно ли я поступил? – Парень свалился на лавку, обхватывая тяжёлую от мыслей голову.
– Кто знает… Толку зазря гадать, коли ты уже дал свой ответ.
И сердце Кощея упало. Синие от вздутых вен руки сжимали до боли в костяшках волосы, наматывали на тонкие пальцы, плетя чёрную паутину – ловушку для вырывающегося желания броситься, догнать Владимира, встать на колени и умолять о его помощи. Но не гоже Кощею предаваться унижению, отдаться чувству трусости и дать дёру от людей, от Дремучего Леса.
– Не кори себя, Кощеюшка. Люди – твари жадные, злые. Толку ли – сбежим? Ну уйдём, запрячемся, затаимся – а там: хвать! И свернут нам шею длинные руки князя. Может Владимиру и хочется нам помочь, да только колется. Не в почёте он у родителя своего.
Кощей слушать мать и успокаивался, словно все, что происходило сейчас – очередная мамкина сказка. Вот добрый молодец хитростью обхитрит князя-злодея и будет жить-поживать, на пиру мёд-пиво хлебать. Предстоящая война, в которой будет пролита кровь, коей питалась река Смородина, казалось далёкой, чужой.
– Ложись-ка спати, утро вечера мудренее, – ласково прошептала на ухо сына Ядвига Виевна.
Кощей повиновался нежному голосу матери и отдался сну: тихому и мирному, как зимняя тёплая ночь, а Баба-Яга в одиночестве сидела на крыльце и смотрела на синее небо, на большую белую луну и сердце её замирало от мимолётного шороха со стороны сына, от тихого стона. И вспоминалось ей, как желтоватого и морщинистого держала она на руках мальчика, чьи волосы и глаза блестели, словно вороново крыло на солнце. И не могла сдержать она в ту пору слёз каждый раз, как глядела на дитя своё: хотелось спрятать его, оставить, убежать. Но не могла бросить мальчонку – своего любимого, дорогого сынишку, что глядел на свою матушку её же глазами: уставшие, повидавшие горе два зелёных, словно лес в летний солнечный день, самоцвета смотрели в глубь тёмной чащи, сокрытой в маленьких ребяческих глазках.
За лесом солнце воссияло, Где черный ворон прокричал. За лесом солнце воссияло, Где черный ворон прокричал.
Слеза на грудь ему упала, Сказал в последний раз: «Прощай!» Слеза на грудь ему упала, Сказал в последний раз: «Прощай!»
Прощайте, кустики, березки, Прощай, родительский мой дом! Прощайте, кустики, березки, Прощай, родительский мой дом!
Луна холодным светом гладила морщинистую жёлтую кожу, но не младенца, а старухи, и ветер смахивал слёзы с дрожащего подбородка. И ночь стала свидетельницей немого предательства клятвы, данной Лесу. На утро Кощей был полон решимости и княжеской жадности сохранить свои владения. – Как же поступить, мамка? Как защитить нечисть? – Думаю, Лес и сам способен позаботиться о детях своих. – Угрюмо прокаркала Баба-Яга. – Нечего тебе соваться супротив князя и его людей. – Что ты брехню несёшь? Как я, сын Леса и твой сын, стражницы Леса, могу стоять в стороне и смотреть, как люди чинят беспорядки, уничтожают мой дом? Кощей насупил брови, не уступая матери, чьи поросячьи глазки скрылись за мохнатыми щётками. – Не дитя ты Леса. Моё дитя, не его.– Ревностно прокряхтела старуха. – Не нечисть ты. – Как же это?.. – Выпучил свои угольные глаза Кощей. – Ты же нечисть, почему я нет? – Я стала нечестивой после твоего рождения, – просто ответила Ядвига Виевна, решившая, что непринадлежность клятвой к Дремучему Лесу поумерит пыл её сына. Кощей сел на скамью и долго думал, прежде чем встал и горделиво произнёс, источая высокомерную уверенность всем телом: – Раз не нечисть я отроду, то стану дитем Леса по своей воле. И по велению сыновьего долга защищу своего родителя! Ядвига Виевна прижала тощую руку к губам и ахнула: кощеево лицо излучало неземную, неприсущую людям силу духа и красоту, до сего прячущуюся за бледной синеватой кожей, и родной лик проступил на миг, одарив старуху забытыми, но желанными чертами. – Поведай, мамка, как стать мне нечестивым? – Не помню, не ведаю, – отмахнулась от просьбы сына старуха. Кощей сжал кулаки, в молчании провожая взглядом выходящую из избы мамку, что закрыла свой рот на крепчайший замок.***
Мстислава проснулась и вздрогнула от удаляющего гогота и громких взмахов крыльев. Бледное лицо исказилось в гримасе крайнего неудовольствия. Когда солнце светило высоко, к сёстрам прилетел ворон со страшным известием: близиться война между нечистью и людьми. Любава только нахмурила брови и сжала губы, будто пытаясь хорошенько осмыслить весть, принесённую птицей. Взгляд был устремлён в пол, когда ворон слетел с окна и по-хозяйски сжал своими чёрными лапками плечо девушки, приближая свой клюв к розовому ушку. – Кощей ждёт! Любава кивнула. Распаханный морщинками тяжёлых дум и неподходящей суровости прожитых испытаний для молодой девушки лоб разгладился, вновь став ровным лугом, цветущий юностью и беззаботностью. – Пусть ночью прилетит за мной. Ворон вспорхнул и скрылся, оставив сестёр наедине. Маленькая Мстислава, что скрывалась в сердце, сурово топала ножками, кричала и запрещала Любаве идти к Кощею. Но большая Мстислава лишь пустым взглядом окинула погружённую в думы сестру, лишь открыла рот, желая сказать: «Не ходи!», но вырывающиеся наружу слова застряли в горле комом, что Мстислава, словно кошка, выхаркала из себя, промямлив нечто нечленораздельное. И вот, под покровом ночи Любава сбежала, скрылась в синем небе вместе с Кощеем. Мстислава глядела в темноту, что царила на улице и стучала пальчиками по дереву. Мимолётное движение кистей до сих пор проходило по руке болью, словно над ней нависла невидимая мастерица, в чьих пальцах иголка становилась продолжением члена и без заминки исполняла волю умелицы. Мысли Мстиславы заволокли тучи, в сером пуху которых громыхал гром батюшкиного голоса и сверкали молнии, пускаемые в родителя Кощеем. И дождём лились слёзы Любавы. И не было места, где могла бы укрыться Мстислава от настигших её ненастий, что сотворили близкие для неё люди. Но громыхания и ливень были не так опасны, как молнии, что ненароком, по оплошности Кощея могли попасть и в Мстиславу. Девушка не хотела отрекаться от своего друга, но опасность, грозящая дружбою с ним была слишком велика, непереносима её истончившимся от горестей сердца.***
Гуси-лебеди спустились к избушке. Любава спрыгнула с птицы и кинулась к Кощею, что едва успел встать на землю, как девушка обхватила его тонкую шею и прижала свою щёчку к холодному лицу. Первые мгновения Кощей глупо смотрел перед собой, не понимая, что нашло на подругу. Когда он прилетел за Любавой, они молча сели на птиц и сразу взмыли в небо: предаваться нежностям у дома Вороновых было опасно. Но сейчас парень стоял, заключённый в ласковые, материнские объятия девушки, которая будто вобрала в своё тело через щёчку все страшные мысли, заполнявшие голову Кощея. Белые тонкие пальцы крепче сжали девичью спину, холодный нос спрятался в тёплом плече, и Кощей позволил себе тяжело вдохнуть осенний воздух, пытаясь развеять удушающий дым отчаяния и ненависти, что оставил после себя дым злобы и наглой уверенности в свою силу. Любава услышала шмыганье и тут же схватила худощавое лицо, поворачивая его к себе: – Эй, оглобля, ты что это удумал – слёзы лить? Спина Кощея больно горбилась, чтобы поравняться с низенькой девушкой, но даже так, парень немного возвышался над подругой. – Брехни не неси! Я попросту озяб! Любава облегчённо выдохнула: значит Кощея ещё не покинула сила духа. – Эх ты, холодрыга мой, – ухмыльнулась девушка с ласковой улыбкой, взяла руки Кощея в свои и начала растирать, греть горячим дыханием. Парень почувствовал жар в щеках и смущённо отвел глаза: – Нам стоит идти. – Куда? – К Любомудре.
