А птицы поют на берегах Смородины

Жгучий холод, приносимый задористым и безмилостивым ветром, кусал нос и щёки Кощея, что одереневшими руками грёб против течения, и, казалось, он не сдвигался ни на пядь. Солнце, словно издеваясь над потугами парня, который не давал себе продыху с самой ночи, одаривала светом и мнимым теплом, исходившим из лучей, пробивавшихся чрез голую крону деревьев. Пока река не обращала внимание на незваного в её чертоги гостя, но чудилось Кощею, Смородина скоро опомниться и начнёт биться в ярости. Потому, не теряя времени, он изо всех оставшихся сил работал руками. Весло билось о воду и ледяные капли попадали на бедного парня, чьи пальцы на ногах и руках продрогли и еле-еле шевелились. «Солнце сейчас садиться рано, надо плыть как можно дольше!» – вдалбливал себе Кощей мысль не только в голову, но и в тело, чтобы то работало и не сдавалось под натиском холода, боли и усталости.

Эй, ухнем! Эй, ухнем! Ещё разик ещё да раз! Разовьём мы берёзу, Разовьём мы кудряву! Ай-да, да ай-да, разовьём! Ай-да, да ай-да, кудряву! Эй, ухнем! Эй, ухнем! Еще разик, ещё да раз!

Голос Кощея дрожал, но он продолжал петь, гребя в такт песни. Он начал всматриваться вдаль, надеясь увидеть песок у воды – сейчас его окружали высокие берега, которые не позволяли ему пристать. Под собственные хрипы, в которых проскальзывали едва различимые слова, Кощей грёб до самого вечера, пока рыжее Солнце не осталось лишь ярким следом на чёрных деревьях, и тогда, на радость парня, песчаный берег, омываемый водами Смородины, приютил уставшего путника. Чёлн, под стоны и брань, был вытащен на сырую землю, и Кощей упал рядом, расслабляя уставшие руки. Хотелось распластаться на песке, заснуть и забыть о предстоящем долгом пути через воды буйной реки, о встрече с бесами, встреча с которыми, возможно, будет стоить ему жизни, забыть о сваленной на него ответственности. Но парень должен встать и набрать хвороста для костра. Обогреться и поесть. Кощей через силу поднялся и взялся за новую работу с новой песней. Песней же он решил закончить свой нелёгкий день. Он лежал на устланной ткани и смотрел на звёздное небо, выглядывая белые звёздочки-глазки, смотревшие на него с высоты и, наверняка, беззаботно улыбающиеся. В былое время смеющимися звёздочками блестели глаза Любавы. И сейчас они, как звёзды на небе, были далеки от Кощея, хотя и желанны более сна.

Распечальное сердечушко Тужит и тоскует Все по прежней волюшке… Кабы была прежняя волюшка, Имел бы я сизы крылышки, Сизыя крылышки, Павлиныя перышки, Взвился бы я высокошенько, Улетел бы далекошенько: К любушке-сударушке своей; Сел бы я на окошечко. Стал бы ворковать: Своей любушке-сударушке Назолу давать. Моя любушка-сударушка По горенке ходит, Тяжелешенько воздыхает, Дружка милого дожидает.

Так и заснул, сквозь дрёму заканчивая свою песнь. Однако сон был его столь тревожен, что он частенько просыпался, подкидывал в костёр хворост и ложился дальше, навстречу кошмарам. Днём, под светом Солнца, Кощей вспоминал, как во сне Дремучий Лес был охвачен огнём, как Любава кричала и плакала, как мамка была в руках княжеских дружинников. А как вспоминалось лицо Владимира, что держал Кощея за горло, парня обдавало дрожью и страхом. Река Смородина решила не оставаться в стороне от проказ кошмаров и начала усиливать течения, поднимать волны, устроив встряску судёнышку Кощея. Парень чудом вытащил крупного, жирного зайца и бросил в воду, заклиная взбушевавшуюся реку:

Смородина, Смородина

Прими дар мой тебе

Воды успокой свои могучие

Пропусти гостя, Кощея,

Сына дочери Леса Дремучего,

Доброй подруги жены Водяного, Любомудры

И верной слуги Купавы

Ядвиги Виевны.

Волны продолжали биться о дерево, постепенно успокаиваясь. Смородина приняла дар и дала Кощею возможность плыть дальше без препятствий. Так, маленький чёлн пробивался через сильное течение, что противостояло его затее, и тихо плыл. К вечеру Кощею вновь пришлось примоститься уже к более высокому берегу, привязав своё судёнышко к молодому тополю, что прогибалось под порывами чёлна, сносимого водами Смородины. Кощей наблюдал за деревом в свете пламени костра: сухие, уже гнилые листья, трепетали на ветках от дуновения ветра, но держались за своего родителя, не поддаваясь играм озорника. Деревце чем-то привлекало внимание парня, завораживало своей хрупкостью и блеклостью, которые не мешали выдерживать тугую верёвку, на которую был привязан чёлн. Кощей долго не мог заснуть, то и дело поглядывая на тополь, словно боялся, что тот вот-вот треснет, и его судно уплывёт обратно к родным берегам. Однако на утро, к своему счастью, кощей обнаружил стойко стоявший тополь и покачивающийся на волнах чёлн. Но радость быстро сменилась грустным смирением – его тяжёлый путь продолжается. День за днём Кощей плыл против течения. С каждым днём голод реки становился сильнее, и тушек в чёлне становилось меньше. Берега, как отражение друг дружки, не меняли своего угрюмого и мрачного вида. Деревья, все сухие и чёрные, вызывали у парня тоску по дому, где даже в холодную зиму глаза радовали красавицы ели в своих пушистых шубках, а шишки, словно златые серьги на девушке, блестели на макушках под лучами солнышка. Сейчас же Кощей плыл в вечных сумерках – небо заволокло тучами и Солнце стало тяжким воспоминанием. По реке стал растягиваться туман, отчего Кощей побоялся плыть посередь Смородины, как было до сих пор, и прибивался к берегу. Когда же он оказывался на берегу, чтобы отдохнуть, то начинал чувствовать одиночество. Первое время песни и колыбельные спасали его от лишних дум, но, когда запас их был исчерпан, Кощей смастерил из лоскута ткани и верёвки куколку и принялся каждую ночь рассказывать ей сказки. Позже у куколки появилось имя – Василиса, и в те вечера, когда от одиночества Кощей чуть не выл, он яростно кричал кукле: – Что ты, Василисушка, смотришь на меня так? – Он гневно тряс куклу. – Не жаль тебе меня? Почему же тебе не жаль? Почему не говоришь со мной? А когда ярость проходила, Кощей с сожалением глядел на свою Василисушку и наяву видел, как та плачет горькими слезами и воет пуще него. Тогда ему приходилось гладить куклу по лысой голове и убаюкивать: – Ну что же ты? Хватит плакать! Я тебе вот какую сказку расскажу… Туман, словно лес, застелил собой и реку, и берега, дотянулся до небес и теперь Кощей дальше собственного носа не мог увидеть. Но то было лишь началом бед. Туман принёс с собой страшный смрад. Поначалу Кощей и не обратил внимания на вонь, но со временем она становилась невыносимой. Парень завернул в ткань зубчики чеснока и хвои, и завязал под носом, чтобы, чего доброго, нос его не отпал. Теперь Кощей принялся грести в разы усерднее. Запасы снеди начинали заканчиваться, из-за вони сон был совсем недолгий и очень тревожный. Время от времени Кощей просыпался, страшась, что платок спадёт с носа и он вдохнёт окружающий его смрад. Говорить он перестал, и Василиса была просто повязана вокруг его пояса, забытая своим творителем. Иногда он поглядывал на куклу, тяжело вздыхал и отвлекался то на весло, то на костёр. Время шло, а река не желала кончаться. В один из дней на нос Кощея упала снежинка – маленькая и холодная, она сразу растаяла, однако за ней летели её сёстры. Повалил снегопад. Близился Студень*. *Студень – декабрь. Дни становились короче и холоднее, и Кощей остро ощутил, как ему не хватает тёплых рук Любавы и горячих щей, что варила мамка. Но вскоре ему пришлось не просто вспомнить запах щей, но и побывать на месте капусты в этом горячем супе… Кощей заметил, что прежний морозный холод стал менее свирепым, будто сточил свои жуткие зубки. Ветер, приносивший стужу, потеплел. Всё тело парня потело от работы и жары, а от воды начал исходить пар. Кощей готов был зарыдать, ведь скоро его ждали огни Смородины, которые могут его зажарить. Долго ждать ненастье не пришлось – через пару ночей на водах резко разгорелось пламя, охватывая всю реку. Чёлн пламя не трогало, зато тонкую кожу Кощея обжигало с пристрастием. Парень спохватился, открыл бочонок и принялся поливать себя водой, продолжая грести к своей цели. Огонь разгорался сильнее, возвышаясь над сухими, изъеденными этим же огнём деревьями. Кощей задыхался от дыма и жара, казалось, пламя смогло обжечь даже внутренности. Теперь времени на сон у парня не было. Он грёб и грёб, вступая в бой с жаром и усталостью. Когда силы покидали его, он хватал Василису, прикладывал к своему лбу и шептал: «Прошу, дай мне сил, Василисушка!» Как он мечтал пролететь весь путь вороном! Но нельзя, ведь тогда не пройдёт он путь, не докажет свою силу и волю. Станет посмешищем и слабаком для Смородины! Вот уж три дня Кощей не смыкал глаз. Руки не могли боле подняться. Воды не осталось. Не осталось и еды. Вокруг огонь. По щекам Кощея текли слёзы. Не смог. Не смог одолеть реку. Не было сил плыть дальше. Вот-вот и парень рухнул бы на дно чёлна, как вдруг в ушах кто-то тонким голоском прозвенел, как маленький колокольчик: «Чуть-чуть!» Кощей ухмыльнулся, что за глупая надежда? Но удержался на месте, взял весло и приложил последние усилия. Вдали стало прорисовываться белое пятнышко, окружённое рыжим пламенем. Кощей устремился к нему. Пламя уступило туману, вновь Кощея обдало холодом, но не тем, что бывал во время Студеня. Холод был похож на холод в погребе – приятный, не страшный. Вода успокоилась, словно чёлн плыл не по реке, а по озеру. Тишь да гладь окружали Кощея, а впереди прямо из воды возвышался мост, украшенный черепами. Чёлн стукнулся о брёвна и Кощей долго смотрел на мост, не веря своим глазам. Весло выпало из дрожащих рук, что тут же схватили куклу, и Кощей громко завыл, глотая слёзы. Калинов мост!