А птицы поют на берегах Смородины

Крупные снежные хлопья облепляли выбивающиеся волосы из-под лисьего меха шапки, что покрывала золотые косы Мстиславы. Ряба скакала поодаль могучего коня Алексея Ивановича, который возглавлял отряд своих верных дружинников. Они мчались к стану*, что был разбит на берегу реки Смородины, русло которой шло через лесную чащу, облегчая для людей выбор места для осады. *Стан – военный лагерь. Уж за версту Мстислава разглядела алое свечение пламени разожжённых костров внутри лагеря. С приближением их отряда, место сбора становилось отчётливее в своей суровости и мрачности. Стан имел округлую форму и примыкал к реке, что обезопасило его от нападения врагов и риска ограничения в воде. Стан окольцовывал вал, засаженный частоколом. Пред валом был вырыт глубокий ров. В воротах их встречали двое крупных стражей, облачённых с головы до ног в железные доспехи, поприветствовали Алексея Ивановича и пропустили отряд. Внутренний стан – словно отдельный мир – поразил Мстиславу, что доселе не встречалась с военной жизнью своего родителя. Воины, чьи члены обвязаны тканью, пропитанной кровью, столпились вокруг кострищ, грея замёрзшие руки и обжаривая мясо. В ямах, что были предназначены для пленных, покоились тушки животных – от мелких кроликов, до огромного медведя. Мстислава была наслышана, что Лес взбесился, и звери стали единственными его защитниками: вся нечисть спряталась, укрылась и не стремилась сталкиваться в бою с людьми. Для заядлых охотников животина не была столь страшна, как если бы они встретились с тварями из Нави, потому большинство лесного зверья было перебито и употреблено в пищу. Граница леса стала опустелой из-за вырубленных людьми деревьев для сооружения стана. На пнях виднелась кровь враждующих, изломанные ветки и отрубленные лапы. Большая ставка* из алой ткани возвышалась центре над навесами простых воинов. У входа в палатку развевался стяг**, на котором был изображён остроклювый сокол. Алексей Иванович слез с лошади, и за ним последовали дружинники. Мстислава так же поспешила ловко спрыгнуть на землю, но к ней тут же подбежал один из мужчин, что знавал дочь воеводы с малолетства, и протянул свою руку для помощи. Щёки Мстиславы покраснели от возмущения – она приехала с батюшкой не как своевольная девица, желающая поглядеть на стан и на молодых ратников, а как воин, что положит свой живот на долг Родины. Однако тут же сдержала свой порыв отказаться от помощи и протянула руку в ответ – бунтарство и гордыня лишь уменьшит её достоинство пред глазами бравых и повидавших жизнь воинов. Пока батюшка не разгласил о своём намерении позволить Мстиславе участвовать в бое, ратники видели в ней только слабую дочь воеводы Воронова. *Ставка – военный шатёр. **Стяг – княжеское знамя. Мужик забрал Рябу и увёл в стойло к другим лошадям, а Мстислава направилась к ставке, где батюшка уже преклонил голову пред князем. Князь Игорь Дмитриевич восседал на плетённом столеце* и перевёл взгляд на вошедшую девушку. Мстислава опустила взор на ноги и поклонилась, сложив руки. Не поднимая глаз, девушка произнесла: – Здрав буди, князь, на многие лета. Раба твоя Мстислава челом бьёт. Князь кивнул девушке и с улыбкой ответил: – Здравуй, чадо, – Игорь Дмитриевич обратился к Алексею Ивановичу. – Твоя девка? – Верно, княже, старшая дочь моя – Мстислава Алексеевна. – Красавица! Наверняка пошла в твою покойную жену, Варвару Светозаровну! – Твоя правда, княже. Вновь князь повернулся к девушке. – Присядь, Мстислава Алексеевна. Мстислава заприметила лавочку и по приказанию мужчину уселась. – Ответь мне на вопрос, Алексей Иваныч, зачем ты привёл в стан свою дочь? Неужели Мстислава Алексеевна столь избалована, что решила приехать и поглазеть на нас? – Ну уж такое своеволие себе позволяет моя младшая дочь, Любава Алексеевна. Мстислава послушная и волевая девушка. С малых лет учил её воинскому делу, и от того руки стали крепче и грубее нежных ладоней обычных девиц. Она предана своему народу, а потому пожелала биться рука об руку с мужчинами. Князь захохотал. Мужчины, окружившие Игоря Дмитриевича и воеводу, с осуждением посмотрели на Алексея Ивановича и на его дочь, что с гордо выпрямленной спиной сидела на скамье, не поднимая взгляда, выказывая должное уважение. Воронов сурово взглянул на каждого усомнившегося в его ребёнке, но тут же принял вид безразличия – мол, мнение остальных было маловажным, он внимет словам лишь своего князя и никого боле. Отсмеявшись, Игорь Дмитриевич утёр слёзы и весело посмотрел на воеводу. – Ну насмешил ты меня, Алексей Иваныч! Не слыхивал я ещё, чтоб девка в бой рвалась! – Приглядев, что лицо Воронова было серьёзным и не выражало ни тени шутки, князь нахмурил брови и продолжил со строгостью. – Удивил ты меня! Не жаль собственную дочь отправлять на поле брани? – Моя дочь сама себе хозяйка, я взращивал в ней силу и волю, и теперь эти сила и воля явили себя в желание послужить тебе, княже. – Разве не будет позором, что Мстислава Алексеевна, вместо того, чтоб, как и должно бабе, быть верной мужу и растить детей, погибнет в железных латах, а не при родах сына? Алексей Иванович сглотнул. Он вспомнил лицо своей жены, которая сильно ослабла после рождения дочерей. Вспомнил разговоры друзей, что твердили о сыне и наследнике, которого его Варвара обязана была выносить на благо рода Вороновых. Но Алексей Иванович чувствовал: рождение третьего ребёнка призовёт в его дом смерть, и потеряет он свою Варварушку навеки. Варвара Светозаровна была его женой, его милой любой. Он знал – если того захочет муж, женщина без раздумий явит на свет сына, отдав при этом свою собственную жизнь. Но самому Алексею Ивановичу это было ни к чему: он довольствовался небольшой семьёй и радовался, что жил в своём маленьком малиннике. Взгляд его стал тяжелее и, не смотря на великого князя, что восседал пред ним, голос его стал грубее. – Что ж, породить на свет дитя и умереть – смело и правильно для женщины, верно, – Мстислава навострила уши, а сердце её бешено забилось в страхе: вдруг батюшка передумает? – Однако, решиться вступить в ряды бравых воинов и взять в руки оружие, кое испачкается в крови врагов, несущих смерть и беды твоему народу – отвага, которая не присуща некоторым молокососам-юношам, а в сей час речь идёт о молодой девушке, моей дочери, чья душа наполнена бесстрашием. Мстислава, – Алексей Иванович повернулся к девушке, – подними голову, и пусть все узрят твою решимость. Мстислава глубоко вздохнула, собираясь с силами, встала и подняла голову. Каждого из присутствующих она одарила своим смелым и дерзким взглядом, которым смотрела недавно на своего родителя. В глубине души она дрожала, боясь, что выходка батюшки вызовет общую ярость и гнев князя, что может навести меч на его шею и без промедление её перерубить. Оттого взгляд её остановился на Игоре Дмитриевиче, на его изрытом морщинами от переживаний и тяжёлых дум о благе княжества лице, дерзость сменилась немой мольбой: «Прошу, дай мне шанс, и я покажу на что способна!» Игорь Дмитриевич долго вглядывался в карие глаза девушки, пока та вновь не опустила взгляд. Князь подпёр подбородок рукой и долго размышлял, осматривая Мстиславу с головы до ног. Загорелое, волевое лицо. Крупное тело, что спряталось за белым кожухом*, что был затянул на тонкой девичьей талии кушаком. И крупные с огрубевшей кожей ладони. Мстислава была похожа на молоденького ратника, достойно ожидавшего приговора о своей участи. *Кожух – это традиционная зимняя верхняя одежда с глубоким запахом, шьется из выделанных шкур животных, обычно овчины или волка, мехом внутрь или наружу. – Жаль мне тебя, Алексей Иваныч. Вырастил не дочь, а настоящего молодца, да жаль только молодец этот тебе ни славы не сделает, ни рода не продолжит. – Примирительно съязвил князь. – Спасибо тебе, княже, – улыбнулся воевода, – но жалеть меня не надо. Мстислава Алексеевна ещё принесёт почёт в нашу семью своей отвагой. А Любава уж народит детей, в коих будет течь моя кровь! Вдруг глаза князя загорелись от пришедшей в его голову мысли. – А что, Алексей Иваныч, красива твоя Любава Алексеевна? – Да уж одной из самых красивых девушек на свете будет! – Рассмеялся воевода. Мстислава тоже тихо ухмыльнулась. Давно, в те дни, когда их матушка была жива, Любава просила всем, кто спросит о ней у батюшки, отвечать именно таким образом, дабы заполучить себе самого завидного жениха. – Родительская гордость и уверенность в своём дитятке не знают границ! – Улыбнулся Игорь Дмитриевич и вгляделся в Мстиславу, отчего её пробрала дрожь. Казалось, князь старался представить лик Любавы через черты лица старшей сестры. – Есть ли муж у Любавы Алексеевны? – Нет, мала пока для замужества. – А сколько годков? – Четырнадцать. – Так уж засиделась она в девках! – Всплеснул руками князь. – Есть предложение у меня к тебе, Алексей Иванович. Я вдовец и имею лишь одного наследника – не дело это для князя, особенно, когда Владимир, сын мой, вступил в войну с нечистой силой и вскоре прибудет в стан. Я не могу быть уверенным, что он выживет. А молодая жена подарит мне сына, может и не одного, сына, что будет далёк в силу возраста от битв и будет взращён для будущего княжения. Не хочешь ли породниться со мной? Служишь мне столько лет и являешься добрым другом. Я желаю взять твою младшую дочь в жёны – будет жить припеваючи, в защите да в золоте. И тебе слава – хорошо пристроил дочь, породнившись с княжеским родом! Алексей Иванович задумался, а Мстислава не могла сдержать тихого восклицания от услышанного. Игорь Дмитриевич был ровесникам их батюшки. Князь мог похвастать красотой и изящностью линий лица, но это не могло сгладить морщин и сурового взгляда, присущих взрослым мужчинам. А её сестра ещё совсем малышкой, которой был подстать Кощей, но не князь Ярославский. Воронов же размышлял о выгоде брака, что предложил Игорь Дмитриевич. Он считал, что сделает благо, выдав Любаву замуж за государя – благо, которое, возможно, будет встречено отказом девушки в силу её бойкого и вольного нрава, но в замужество было способно выкорчевать пни её гадкого характера, и она поймёт, как ей повезло быть замеченной самим князем! – Я буду счастлив, княже! – Воронов приблизился к Игорю Дмитриевичу и поцеловал его руку. – Это честь для твоего воеводы – быть родителем девушки, что станет твоей женой!