А птицы поют на берегах Смородины

На дворе было начало Просинца*. Любава, одетая в свой лучший сарафан – алый, как ягоды рябины, горящие на снегу, и украшенный золотыми нитями, сидела на лавочке, пока вокруг неё хлопотали подруги, Мстислава и приглашённая вытница**, что завывала свои горькие песни:

Дойди, дойди-ка, батюшка,  Ко столу, столу дубовому,  Ой, подойди-ка да, родный батюшка,  Ой, ко столу, столу дубовому,  Подойди-ка да, родна мамонька,  Расплети-ка русу косоньку,  Ой, расплети-ка косу русу.

*Просинец – январь. **Вытница – плакальщица, запевала в свадебных традициях на Руси. Алексей Иванович подошёл к младшей дочери и начал расплетать толстую косу, убирая яркие ленты. Любава сжала ткань сарафана, борясь с желанием отбросить руку батюшки от себя и закричать: «Предатель!» Спустя несколько дней отъезда, Любава, весьма удивлённая и в то же время радостная, встречала тятю и Мстиславу, а узнав причину приезда, прокляла обоих и день их возвращения. Она много ругалась со своим родителем о будущем замужестве и своём несогласии, но Алексей Иванович быстро усмирил её нрав словами: «А что же? За Кощея, этого юродивого хотела? Так знай, коли станешь его женою, не быть тебе моей дочерью, и прокляну и тебя, и детей твоих!» Любава испугалась родительских угроз и замолчала. В дни молчанки Мстислава старалась наставить сестру на то, что свадьба станет её спасением и счастьем, хотя сама мало верила в свои слова. Однако она понимала – Любаве будет на радость быть женой князя, даже будь он ей не в милость, но как редко женщины встречали своих суженных и становились счастливыми жёнами! А Любава будет жить в богатстве, в защите, станет княжной! Для Любавы же речи Мстиславы стали словно огонь, который рушил её веру и любовь к старшей сестре, и потому отстранилась, уходя в самый дальний угол, где её никто не отыщет и не потревожит. В этот уголок она пускала лишь Ядвигу Виевну, обнимавшую своими маленькими тканевыми ручками Любаву за шею и напевала колыбельную, от которой на душе девушки становилось странно спокойно, словно старушка накладывала чары через песню и убаюкивала тревогу и злобу, свирепствовавших в душе:

Баю-баю, баю-бай,

Сердце любавино засыпай.

Баю-баю, баю-бай,

Сон к нам скорее в дом вступай.

Баю-баю, баю-бай,

Думы печальные отгоняй.

Баю-баю, баю-бай,

Любавины слёзы вытирай…

Маленькие ладошки смахивали слезинки с щёк, отчего куколка намокала, и тогда Любава обращалась к ней: – Что мне делать, Ядвига Виевна? А какой совет могла дать старушка? Много прожила она, много повидала, но в жизни не сталкивалась с тем, чтобы выдавали не по любви. Знала лишь утопленниц – несчастных, что стали жертвами нежеланной свадьбы. Мечтала Баба-Яга о счастливой жизни Любавы и Кощея, но, казалось, сама судьба шла против их союза. Была бы она способна – спрятала и себя и Любаву в избушке на курьих ножках глубоко в чаще Дремучего Леса. – А когда вернётся Кощей? Как мне ему в глаза смотреть? Я буду женой князя! Князя – его врага! – Любава закрывала своё личико ладошками и взывала к далёким ушам Кощея. – Забери меня, Кощеюшка! Забери меня отсюда! И никто не мог помочь её горю. Никто не был способен освободить её от предстоящей женитьбы. И некуда было сбежать-податься Любаве. Теперь же Любава закрыла глаза, сдерживая подступающие слёзы, когда к её волосам притронулась Мстиславы, чтобы закончить начатое Алексеем Ивановичем дело. Русые пряди волнами укрыли плечи девушки. Любава глядела на себя в медное зеркало и не могла поверить, что расплела свою девичью косу, чтобы сменить её на две замужние косы. Любава тихо запела, смахивая одинокую слезу:

Ты коса ли, моя косанька, Ты коса ли, моя русая! Тебя чесывала матушка, Заплетала родна сестрица! Уж как мне ли тебя, косанька, Знать-то, боле не плетать будет; Алой ленточки не нашивать. Расстаюсь с тобою, косанька! Расстаюся с девьей красотой! Расплетут тебя, косанька. Как на мелкие на прядочки, Поведут меня, девицу, В нову баню мытися. Там я смою девью красоту Ключевой водой студеною.

Разноцветные ленты, – розовые, алые, синие – украшавшие любавину косу, она раздала своим любимым подругам, а самую красивую и дорогую её сердцу, что была подарена матушкой. Вдруг в дом влетели смеющиеся девушки, что стали зазывать: – Чой же вы ещё сидите? Пойдём-ка, Любавушка, в баню по мостам да по калиновым со кумушками да с подруженьками! Любава одарила их взглядом, полным печального недоумения. Они были веселы и полны сил, тогда как невеста желала провалиться в сон, чтобы укрыться в объятиях Дрёмы от частых слёз и окружающих её людей, что подбрасывали сучья в огонь её горечи. Подруги не обратили внимания на её угрюмый вид, списывая состояние Любавы волнением пред свадьбой – подхватили девушку под руки и вывели на улицу, где их поджидал дружка. Девушки шли по улице, и освещало их радостные лица красное солнышко, чей лик в счастливый для семейства Вороновых день не омрачён был тучами да облаками – Солнце едино властвовало сегодня на небе. Оттого на земле господствовал трескучий мороз – кусал щёки и носы людей, вздымал дым из печей точно к небу. Снег сверкал, поблёскивая, словно рассыпалось по сугробам ночное небо, и теперь звёзды украшали крыши домов и дороги. Стали девушки стучать зубами от холода, и тогда начала одна из подруг запевать своим тонким голосом:

Собирайся-ка, невестушка,  Во нашу парушку.  Полочки-то у нас дубовые,  Мыло-то камфорово,  Венички-то шелковые,  Да наша баня хороша, хороша.

Другая подхватила песню подруги, уже грубым, низким голосом:

Уж просим мы тебя в банечку.  Уж мы соорудили тебе эту банечку,  Уж помыться тебе, попариться,  Побелиться, порумяниться  Со подруженьками, со голубушками,  С приближенными соседушками,  Чтобы смыть девью красоту  И намыть бабью красоту.

Мстислава шла с Любавой рука об руку. На ней блестел мех её соболиной шубы, спускающейся до самых валенок, которые выглядывали из-под подола зелёного шёлкового платья, украшенного узорами из серебряных нитей. Завершал шествие Алексей Иванович, нос и щёки которого покраснели то ли от морозца, то ли от выпитой медовухи. Дружка же шёл себе да размахивал кнутом, приговаривая: – Наше Солнце великое, сожги нечисть юродиву, избави нас, человеков бедных, от страшной силы Нави! Сгинь, юродивый! Сгинь! Мужчина плевался, бранился, отмахиваясь от далёкой нечисти, что пряталась в Дремучем Лесу. Подруги подхватывали речи дружки, ругая нечистую силу последними словами. Мстислава же обернулась на сестру. Та нахмурила брови и опустила голову. Любаве было горестно слышать про нечисть столько бранных слов, да и как иначе – душой она была не здесь, не среди людей, а в объятиях Кощея, чья семья – нечистая сила. Вдруг на неё полетело зерно, больно осыпая её замёрзшее лицо. Дружка благословлял их брак с князем на плодовитость! Лицо Любавы скривилось от отвращения. В бане её долго парили березовыми да еловыми вениками, на чьих веточках сияли цветные ленты. Вход в баню охранял Алексей Иванович, слушавший завывания девушек, что прощались со своею горячо любимой подругой, с его маленькой дочерью…

***

Теперь же его маленькая дочурка сидела подле самого князя, Игоря Дмитриевича Ярославского, являясь самой красивой в глазах родителя молодой невестой. Князь не скупился на свадебный наряд своей невесты, поэтому девушка притягивала к себе взгляды всех присутствующих гостей и слуг, что восхищались красотой молодой княгини, нежность лика которой подчёркивал кокошник, сплошь унизанный жемчугом. На кокошнике висели колты*, что имели вид солнца. Волосы скрывала фата из тонкого шёлка. На Любаве в свете лучин блестел сарафан из золотой парчи, обшитый сверкающими самоцветами. А на шее красовалось ожерелье из золотых монет. Любава вся горела, словно князь доселе таил в своих хоромах живую жар-птицу! *Колты – полая металлическая подвеска, которая прикреплялась к головному убору.  Свадьбу устраивали впопыхах, потому поздравить князя с женитьбой и поприветствовать новую княгиню прибыло мало количество людей – на пиру не было и двух сотен гостей. Столы трещали от кушаний: жаренных лебедей и зайцев, свинины и баранины, разных каш и пирогов. Мужчины поздравляли князя и княгиню частым осушением чарок с медовухой или квасом. Музыканты играли на гуслях, а скоморохи веселили гостей танцами. Все гости смеялись и радовались за Игоря Дмитриевича, только трое людей на пиру сидели, понурив головы. Владимир Дмитриевич наблюдал за пьяным родителем, что частенько поглядывал на свою молодую маленькую жену, и качал головой. Мстислава смотрела на сестру и сердце её болело от укоров совести. А Любава, казалось, превратилась в тряпичную куклу, чьи губы были нарисованы неумелым мастером и потому были вечно опущены. Она не слышала и не видела ничего вокруг себя. Всё пиршество проносилось мимо её очей в бешенном вихре из огней и цветов. Батюшка пил и пел песни, забыв о своей дочери, сестра сидела поодаль, и Любава не могла перекинуться с ней ни словечком. А рядом толкал её в бок и нашёптывал чушь старый князь, морщинистый, бородатый, точно её тятя. Пир прошёл, и сенные девушки* отвели свою княгиню в опочивальню. *Сенные девушки – служанки. Лишь завидев богато устеленное ложе, Любава замерла, не желая делать ни шага. Девушки стали ласково уговаривать, бережно подводить, а по щекам Любавы уже катились слёзы. Девушки стали успокаивать княгиню, вытирать слёзы и приговаривать: – Княгиня, ты не бойся! Князь у нас добрый, князь не обидит! Девушки стали выходить из опочивальни, а напуганная Любава протянула к ним руки и прокричала: «Не уходите!», но двери уже захлопнулись, и она осталась одна. Через время в опочивальню вступил и сам князь. Пьяный и веселый он подошёл к своей жене, сел рядом с ней, обнял за хрупкие плечи и ласково произнёс: – Что, моя маленькая жёнушка, приглянулся тебе старый бес али нет? Любава с испугом взглянула на Игоря Дмитриевича исподлобья и промолчала. – Ей-ей! – Пригорюнился князь. – Не люб я тебе оказался, Любава Алексеевна? И столь добрые глаза смотрели сейчас на Любаву, что готова она была рассказать Игорю Дмитриевичу про своего любимого, которого ждала, но батюшка выдал её замуж против воли. Но язык не поворачивался признаться в страхе разозлить новоявленного мужа. И тогда Любава решилась рассказать иную историю. Девушка спустилась с постели, стала бить лбом о пол и молить: – Прости меня, князь, муж мой! Но не чиста я телом, давно потеряла невинность свою девичью! – Любава сглотнула ком в горле, что появился от пронёсшихся воспоминаний. – Не по своей вине потеряла я невинность! Опорочил меня один гад, мой возлюбленный, возжелал после убить, да не сумел! – Девушка подняла голову и взглянула смело на князя. – Делай со мной чего хочешь: прогони, придай суду своему, к палачу пошли, а только должна была я признаться тебе! Игорь Дмитриевич задумался, нахмурив брови, а Любава стала ждать его решения, надеясь, что тот прогонит её с позором, но не тронет её тела. Князь же спросил: – А батюшка твой, Алексей Иваныч, знает? – Нет, не знает! Никто, кроме нас с сестрой не знает о том происшествии. – И ходит этот выродок безнаказанным? – Нет, Мстислава за меня, за сестру свою, придала его страшной мести. – Добрый поступок, великое уважение у меня к Мстиславе Алексеевне растёт с каждым днём! А ты, Любава Алексеевна, не кручинься. Прощаю я твою порочность, понимаю, что не по своей воле потеряла ты невинность! – То ли медовуха сказалась на решении князя, то ли его нрав, но не углядел он в признание Любавы позора, а потому готов считать её хорошей женой. Игорь Дмитриевич поднял Любаву с пола, уложил в кровать и, не видя скатывающихся на одеяла слёз, придался любовной утехе, что должна принести ему наследника…

***

Храп князя наполнял тишину опочивальни. Любава, нагая, укатанная в меха, сидела на полу. Она в отвращении стирала рвоту с губ и пыталась убрать семя мужа со своих бёдер с помощью сарафана. В её глазах уже не было слёз – казалось, она исчерпала запас своего маленького озера. Любава окончательно превратилась в безвольную куклу, которую скинули на пол и не вспомнят до самого утра. Она глядела на окошко, что было затянуто слюдой* и не было видно за ней ничего, кроме тьмы. *Слюда – природный минерал, который в прошлом использовался для изготовления окон. На сердце девушки стало невыразимо грустно. По непонятной причине, она желала взглянуть на звёзды, на которые они смотрели всей семьёй когда-то давно, во времена счастливых, беззаботных дней. Но теперь звёзд не было видно, как и маленького лучика света в нескончаемой мгле, окружившей жизнь Любавы. Любава укрылась в мех с головой, легла на холодный пол и тихо запела:

Встрень-ка, встрень-ка Ты меня, родимая матушка, Со пути ты меня да с дороженьки, Со пути ты меня да со широкого. Подкосились у меня белые ноженьки. Опустились у меня белые рученьки…