А птицы поют на берегах Смородины

Пред Любавой раскинулась могучая река Смородина, чьи волны бились о берега, и моросила девушку ледяными каплями. Лес нависал над молодой княгиней, скрывал от мерзких взглядов, что хотят залезть под юбку, скрывал от рук, сжимающих горло и раздирающих грудь. Закатное Солнце ласкало рыжими лучами-лисами щёки Любавы и прощалось до утра. Река блестела, словно гигантская рыба, чья чешуя отливает золотом на солнце. Любава желала прирасти к берегу ногами, чтобы никто не сумел забрать её. Обрасти ветвями и листьями, чтобы никто не сумел отыскать её среди деревьев. Руки поднялись сами собой и притронулись к ткани на волосах. Голову украшал венец, украшенный жемчугом, на который не пожалел растратиться князь для своей молодой жены. За покрывалом были спрятаны две косы, в которую вплели золотые ленты, тяжёлые, словно златые цепи. Звёздами они светили в темноте покрывала и напоминали о богатстве мужа Любавы. Мужа. Любава вскрикнула и сбросила венец со своей головы на землю. Топтала головной убор, вырывала жемчуг и бросала в воду, расплетала русые косы и волосы укрывали дрожащие в ярости плечи. Она тяжело дышала и глядела на ленты в своих руках, проклиная свою потерянную красу и молодость. «Кабы стала я юродивой, точно Ядвига Виевна, не вздумалось ни тяте, ни Игорю Дмитриевичу меня в жёны выдати да взяти!» – Вновь и вновь повторяла в своём сердце Любава. Последний луч осветил её бледное лицо, когда вдали послышался плеск воды под ударами весла. Силуэт странника на маленьком чёлне приближался к замершей в радостном ожидании Любаве. Он вернулся! Вернулся за ней! Её суженный! – Кощей! – Девушка устремилась к чёлну, но споткнулась о дорого вышитый подол своего платья, упала наземь, однако не отвела взгляда от парня, быстро поднялась и подбежала к самому краю берега. – Кощеюшка, тута я! Слёзы радости текли по её исхудалым щекам. Она махала своей белой ладошкой, подзывая вернувшегося парня к себе. И Кощей заметил её. Красивая и румяная, с живым блеском в глазах, девушка встречала его в любимом ею розовом сарафане, обшитый золотыми нитями. Однако волосы были распущены и струились волнами к земле, отчего Любава была ещё краше. Тут Кощея настигла несравнимая мука вины и ненависти к самому своему существованию: его возлюбленная сияла здоровьем и завидной для всех красой, а он вернулся мерзкого вида скелетом, чьи костяные руки смели желать заключить в объятия девушку перед собой. Но один лишь взгляд, полный любви и радости, одна лишь широкая улыбка на лице Любавы развеяла все сомнения и страхи в своей ужасности, и Кощей выпрыгнул из чёлна прямо в ледяную воду, и доплыл до берега, где поджидала его возлюбленная. Напрасно тревожился Кощей о своей юродивости, в глаз Любавы он предстал прежним красавцем, которого она видела в крайний раз перед расставанием. Взобравшись по глине к Любаве, он обхватил её тонкую талию и поднял на своих руках над землёй и, переполненный счастьем от встречи, закружил. Любава в ответ обняла его за шею и прижалась сырой щекой к волосам, и на сердце в единый миг сделалось спокойно. Кощей осторожно опустил Любаву на землю и стал целовать её губы и глаза. Не мог Кощей сыскать в себе тех слов, чтобы передать, как рад он видеть Любаву, как тоска съедала его сердце по кусочкам и какую боль причиняли острые зубы. Потому он мог лишь целовать девушку и крепко держать её пухлые ладошки в своих руках. Любава уткнулась головой в его тощую грудь и стала причитать: – Знал бы, Кощеюшка, как плохо мне без тебя жилось! Как изводили меня батюшка и Мстислава… Вдруг горло заполнилось мерзкой гнилью, словно на девушку напустили порчу для молчания, и Любава оттолкнула от себя Кощея и согнулась в три погибели, хватаясь за живот, раздираемый жуткой болью… Любава проснулась в холодном поту, перегнулась через кровать и её вырвало кушаньями с вечери*. Сенные девушки, заслышав шум из опочивальни княгини, вбежали к своей хозяйке и стали помогать любавиному недугу, беспокойно переглядываясь меж собой. *Вечеря – вечерняя трапеза. Бледная, Любава хваталась за горло, что горело и противно першило. Девушка протянула руки в немой просьбе дать воды. На дворе прощался с Явью и её поселенцами – зверями, птицами и людьми – холодный Сухень, забирая с собой последние морозы и снегопады, вьюги и метели. На смену брату спешил Цветень в своих солнечных санях, запряжённых улетевшими на зиму птицами – чёрными грачами да скворцами, нежными ласточками да дивными соловьями, что пели приветствующие песни земле, своему родимому дому.

Ай-люли, ай-люли,

Дома встретят снегири!

Ай-люли, ай-люли,

Что спровадили нас в Прави!

Ай-люли, ай-люли,

Батюшка цветень, нас подхлыстывает!

Ай-люли, ай-люли,

А человеки на земле посвистывают!

***

Во дворе послышался топот конских копыт. Любава выглянула из своего терема на прибывших. Владимир Игоревич, окружённый добрыми ратниками, передавал своего коня в руки конюха, наказывая напоить да накормить жеребца. Девушка устремилась к воротам, держа на руках хлеб да соль, дабы попотчевать своего пасынка. Сенные девушки засуетились, когда их хозяйка вышла на улицу без шубы и стала ожидать княжеского сына на ступенях, заругались и стали накидывать меха на плечи княгини. Любава улыбнулась девушкам и поблагодарила за заботу. Когда Владимир поднялся к Любаве, та поклонилась ему и протянула хлеб: – Здрав буди, Владимир Игоревич, на многие лета. Прошу уважить меня и батюшку своего, отведать хлеба с солью. Мужчина снял шапку, и поклонился девушке в ноги. – Здрав буди, княгиня Любава Алексеевна. Добро, спасибо за хлеб, за соль. Да что ж стоишь на эдаком морозе, уж и поберечь себя тебе пристало! – Владимир стал загонять Любаву в терем. – Знаем мы о том, что несёшь под сердцем наследника, брата моего младшего. От батюшки твоего, Алексея Иваныча да сестры твоей, Мстиславы Алексеевны, по поклону тебе. Любава улыбнулась и склонила голову, благодаря Владимира Игоревича. Передав хлеб девкам, молодая княгиня ухватилась за округлившийся живот, словно только после слов Владимира вспомнила о дитя, и обратилась к мужчине: – Что же, Владимир Игоревич, как там мой тятя и Мстиславушка? Здравствуют? – Добро. Здоровья как у младых коней, не жалуются! Любава широко улыбнулась, радуясь, что семью её пока не постигло горе, что оба были живы-здоровы. – А нечисть ещё не повылазила из Дремучего Леса? – Немного замявшись, поинтересовалась Любава. – До сих пор прячется, носа не казывает! И не знала Любава, радоваться ли, что русалок не тронет холодное железо мечей или гневаться, что судьба всего Дремучий Лес, чья тёмная чаща раскинулась на многие вёрсты, в руках одного лишь Кощея. Владимир ушёл к князю – поведать об обстановке на границе, поведать сколько было убитых. А Любава скрылась в тереме, где проводила дни и ночи в окружении сенных девушек, кои развлекали свою хозяйку песнями да историями. Любава села на кровать, сняла с себя кокошник и стала теребить спущенные на плечи косы. – Подите девушки, дайте одной побыть, отдохнуть! – Но княгиня, как же мы вас оставим? Князь-батюшка велел от вас ни на шаг не отходить… От упоминания князя Любава взвыла и зло уставилась на девушек: – Подите прочь! Не желаю вас видеть! Надоели вы мне! Девушки испугались, расстроились, однако поклонились княгине и вышли из опочивальни. – Чой же ты на бедных девок обозлилась? – Тряпичная куколка вышла из-под постели и влезла на колени Любавы. – Поласковее надо быть. Любава накрыла лицо ладонями и зарыдала навзрыд. В животе своём носила она ребёнка князя, нежеланного, нелюбимого ребёнка. Как бы не был добр Игорь Дмитриевич со своей молодой женой, как бы не приветил, а сердце её оставалось черство к его ласкам. – Ядвина Виевна, молю! – Любава рухнула на колени, и стала бить челом перед куколкой. – На коленях молю, избави меня от ребёнка! Изведи его своими чарами! – Чур тебя! – Баба-Яга подняла личико Любавы и приказала. – Встань, несмышлёныш! Встань! Ты под сердцем не яблоки носишь, а жизнь! Живого человека носишь! Не бери на себя вину в детоубийстве! Опомнись! – Не нужно мне это дитя! – С полной решимостью выкрикнула Любава, не пугавшись, что служанки могли подслушивать. Долго она пыталась смириться с тем, что вскоре станет матерью, да только не могла взрастить себе любовь – только ещё более жгучую ненависть. – Да как же это? Баба ль ты? Да ведь это твоя плоть и кровь! Твоя семья! – Этот ребёнок мне никоим не приходиться! Это ребёнок князя, его одного! Я этого ребёнка не желала и не желаю! Об одном лишь желаю, и каждую ночь молюсь – чтобы Кощеюшка поскорее вернулся!