А птицы поют на берегах Смородины

Серое небо и буйство ветра предвещали скорый дождь, что подарит земле спасительную от иссушающей жары влагу. Ласточки жались к земле, пролетая мимо всходящих на холм ратных мужей во главе с Игорем Дмитриевичем. Дорога для идущих была проложена большими округлыми камнями, закопанными в землю, и окаймляла их поросшая за летнее время трава. Птицы затихли и спрятались в ветвях деревьев. Князь же и дружинники, невзирая на приближающуюся бурю, стремились к волхвам, ожидающим своего правителя у ворот капища. Князь краем глаза заметил разноцветные ленты, трепетавшие на ветру – украшения-обереги на верёвках, что соединяли колья частокола, огородившего капище. Их беспокойные тени метались по серым валунам, врытыми в землю между кольями. Три старца стояли рука об руку между высокими деревянными кольями, вбитыми в землю, и загораживали проход. Седовласые макушки украшали крупные венки. Порванные небрежной рукой и чуть пожелтевшие на вершинах округлых зубчиков дубовые листья были связаны друг с другом верёвкой. Они трепетали под ласкающей их рукой ветра, в котором чудилась длань самого Перуна, чьим избранником был старый дуб, детёныши которого сейчас покрывали человеческую голову. Между дубовыми листьями изредка виднелись листья крапивы. Её жгучие иглы жалили не только розовую кожу человека, но и причиняли немалую боль холодной коже нечистой силы. Только живых крапива жалела и по заслугам наказывала посмевших её сорвать, а нечисть она долго мучила и терзала. На старцах белела льняная рубаха. Затянутая широким поясом, она доходила до пят, обутых в плетёные из ивы лапти. В центре пояса красовалось вышитое золотыми нитями колесо Перуна – шестиконечный крест, заключённый в круг. Такой же громовик венчал верхушку посоха, который держал в своей сухой руке волхв, стоящий в середине. Он низко поклонился, когда князь с провожающими приблизился к вратам, и седые спутанные волосы висели, едва не касаясь земли. Не поднимая головы, старец поприветствовал пришедших. – Здрав буди, Игорь Дмитриевич, многие лета! – Голос старца был хриплым, но чувствовалась в нём былая сила, та, что в лихой молодости покорила человеческому слову колдовство. – Здраве буди, люди служивые. – Здрав буди, Далемир, – князь поклонился в ответ. – Вот мои дары Перуну. Игорь Дмитриевич махнул рукой, и вперёд вышел дружинник, нёсший пару жирных петухов за жёлтые ножки. На белых перьях поблёскивали невысохшие капли воды – убитых птиц мыли от их собственной крови. – Грядёт великое сражение и мне нужна его сила против Хозяина нечисти. Старцы расступились, пропуская князя на капище. Проходя через ворота, мужчина случайно взглянул на бычьи головы, украшавшие верхушки двух кольев. Чёрные, пустые глазницы словно глядели в душу князя, пробуждая скрывавшийся в сердце древний страх. Но не смерти боялся князь, что постигла когда-то быков, а беспомощность страшила его. Горечь терзала его душу из-за бессилия завладеть той силой, что текла в жилах дряхлых старцев. И именно их морщинистым рукам принадлежала власть управлять жизнью народа – сеять на земле добро или зло. Князь отвернулся от черепов и двинулся к алтарному камню. В центре капища чернел круг огневища, где была сложена крада, в которой вскоре будет разгораться жертвенный огонь пред взором возвышавшихся над людьми капей. Угрюмое лицо Перуна, вырубленное в дереве искусным мастером, нередко заставляло тело покрываться мурашками у дружинников, что страшились грозного бога – их покровителя. Перуна окружили образы других богов – Лады, Стрибога и Велеса. Игорь Дмитриевич поклонился в пояс перед Перуном, склонив златовласую голову. Следом за ним к жертвеннику подошёл Далемир, в одной руке который держал петухов, а в другой – переданное ему дружинником княжье копье. Белые тушки упали на продолговатый камень. Тот лежал на булыжниках, сдвинутых так тесно друг к другу, что даже самый мелкий жучок не смог бы протиснуться в щель между ними. Далемир вытащил из пояса свой кинжал. На его рукояти красовался угловатый узор – высеченные молнии-оружия покровителя. Кинжал был велик по размеру, но в дряхлой и сухой руке старца, ладонь которого в пору молодости была длинной и крупной, он казался мелким ножиком. Далемир занёс ритуальное оружие над маленькими тельцами, и полоснул по брюхам петухов. Выступила кровь. Алые капли потекли по белым перьям, стекали с тушек на камень, оглашая Перуну о принесённой жертве. Свои два сжатых пальца – средний и указательный – старец окрасил птичьей кровью и нарисовал на острие копья громовик. Он принялся шептать наговор на оружие, прижав губы к холодному железу. Игорь Дмитриевич наблюдал за ритуалом, за тем, как трясётся белая борода от движений скрытого под ней рта. Шептание прекратилось. Копьё положили на камень, а тушки петухов мигом оказались в руках Далемира, что уже направился к разожжённому другими старцами костру. Пламя тянулось высоко в небо, и язычки его, играючи, переливались жёлтым и алым светом и старательно тянулись к людям, желая обжечь. Далемир швырнул в огонь два белых тельца, повернулся к капи и возвёл руки к небесам:

Гой еси, Перуне, Сварога сын!

Славу тебе поём, Громовержец!

Ты ходишь в облаках

И в деснице держишь палючие стрелы,

Ты мечешь их в землю – и небо трясётся,

И бесы трепещут, и люди крепятся!

Се приносим тебе требы кровавы,

се подаём тебе петуха во славу!

Мы, люди твои, молим тебя, Боже:

Взойди к нам на помощь в ратном деле,

Укрепи наши руки, отгони недолю,

Сохрани от меча, от стрелы каленой,

От врага лютого!

Дай нам силушки, как у тебя – грозы!

Дай нам крепости, как у тебя – дуба!

Чтоб стояли мы крепко, за род свой, за правду,

За землю свою и народ!

Слава Перуну! Гой!

На последних словах Далемир подбросил в костёр сушёной травы из мешочка, что висел на его поясе, и пламя разгорелась ещё ярче и неистовее. Старцы подали волхву связку колючего, засушенного на солнце чертополоха. Далемир поджог сухие стебли ритуальным огнём, и тут же погасил. За его отстраняющейся от связки рукой потянулся белый дым. – Прошу, княже, дай мне свой меч. Игорь Дмитриевич послушно передал своё оружие в руки старца, и тот стал плавными движениями окуривать княжеский меч. Дым медленно поднимался и распространялся по капищу по воле ветра, окружая вдумчивый лик волхва. Скрытые тенью широких белых бровей глубоко посаженные глаза были затянуты старческой пеленой. На нижними ресницами виднелся ячмень. Всё смуглое лицо Далемира было изрезано затянувшимися шрамами и морщинами, хранивших в себе горесть и тяжесть прошедших лет. По окончании ритуала, копьё и меч вернули хозяину. Волхвы пожелали князю и дружинникам желанной всеми людьми победы над Хозяином Нечисти и его бесовским войском. – Да прибудет с вами сила Перуна и его благословение, – Тихо произнёс Далемир, когда ратники покинули капище и только их широкие спины были видны его почти ослепшему взору.

***

Благословенное Перуном копьё своим остриём рыло в земле длинную линию перед громадным человеческим войском. Игорь Дмитриевич остановил жеребца и направил копьё на прочерченную границу, набрал в грудь побольше воздуха и громогласно провозгласил, чтобы слышали его даже ратники в засадном полку: – За этой чертой наша земля, наши деды и дети! Не дадим же переступить её нечисти поганой! Войско взревело, возбуждённое словами своего князя. Сотни сердец забились в единой песне о жажде сражения и кончине общей напасти, что тревожила народ. В грозном гуле смешались голоса от мала до велика – мужские, старческие и детские. Но не был слышен только один голосок, подавленный силой мужских глоток – голос молодой девушки, чья фигура хоть и крепкая, но всё же тонкая, как у красавицы берёзы, затерялась среди закутанных в латы ратников, ставших неотличимыми друг от друга. Игорь Дмитриевич направился вглубь войска – в большой полк, дабы поддержать своих воинов и быть каждому видным в момент сражения. Он проскакал мимо Владимира, едва заметно кивнув сыну. Владимир ответил на кивок и устремил взгляд на Хозяина Нечисти и стоявших позади него плотной стеной бесов, защищавших Дремучий Лес. Княжич взмахнул рукой, и пред ним выступили несколько десятков стрелков. Каждый из них прокусил свой палец, на котором тут же появилась кровь, и нанёс её на острый наконечник. Губы судорожно задвигались в быстром шептании наговора: «Лети в око, сердце бесовское, не знай промаха!». Воины мигом натянули тетиву луков и направили стрелы на врага. Калина словно почувствовала людскую жажду крови, фыркнула и замотала головой. Кощей ласково погладил лошадь по шее, не отрывая взгляда от стоящего перед ним войска. За спинами стрелков и Владимира стоял передовой полк, состоящий только из детей, стариков и юродивых – князь решил натравить бесов вначале битвы на слабых воинов, и потом атаковать вымотавшуюся и поредевшую нечисть лучшими воинами. Лицо Кощея скривилось в презрении. Ему было ненавистно, что он самолично возложил на себя ответственность за людей, будучи их главным и страшнейшим врагом, тогда как князь совсем не жалеет свой народ и отправляет слабейших на быструю и жестокую погибель. Однако, если бы парень отказал Владимиру, и его бесы растерзали ни в чём неповинных людей, то муки совести настигли бы то сердце, что запрятано в костлявой груди, а не то, что скрыто за богатой кольчугой. – Не смейте трогать передовой полк, – пригрозил Кощей своему войску, – ваши враги за ним! Ласточка, сидевшая на плече Хозяина Нечисти, вцепилась в его епанчу острыми лапками и, прижимаясь к шее, напряглась всем своим маленьким тельцем в тревожном ожидании. Затрубил ратный рог, и стрелы взвились в небо, чёрной тучей настигая Дремучего леса. Бесы не дожидались, пока в их гниющие тела вонзятся железные наконечники и с кличем и смехом двинулись на людей. Стрелы секли бесов на подлёте, и нечисть стала взвизгивать от боли, ибо заговорённое железо жгло их гнилую плоть. Лучники поражали стремящихся к ним врагов, пока один из бесов добрался до своего обидчика и, вытащив стрелу из своего глаза, с остервенением вонзил её в шею ратника. Мужчина схватился за горло, захлёбываясь в крови, и замертво повалился на землю. Остальные стрелки достали мечи и принялись отбиваться от нахлынувших волной бесов, что запрыгивали на людей, впивались зубами и когтями в лица и в плоть и терзали с неистовостью диких зверей. Владимир услышал детские крики за спиной и сердце его сжалось. Он взялся за меч, подстегнул лошадь и устремился к бесам, рубя не ведавших смерти уродливых старичков, а те кинулись к передовому полку. Перепугавшиеся мальчики зажмурились, размахивая перед собой оружием. Старики старались упрятать мальцов за своими дряхлыми телами, еле-еле держа в трясущихся руках оружие. Нечисть же только шутки ради попугала воинов передового полка – то глаз из глазницы вытащат и запустят в старика, то ущипнут, улыбнуться и покажут свои сгнившие, чёрные зубы, – и промчалась мимо слабых ратников. Те удивлённо провожали взглядом убегающих к большому полку бесов и падали наземь, ибо ослабевшие ноги не могли боле держать своих хозяев. Вдруг крупный и неуклюжий ратник передового полка будто очнулся и с нечеловеческим рёвом двинулся на врагов. Бес, к которому бежал громила, фыркнул и, решив, что можно убить одного человека, вонзил заострённую длинную палку прямо в живот ратника и пригвоздил к земле. Парень взревел от боли и заплакал как маленький ребёнок. Мыча, он извивался на узком колу, ставшем для него рвущим плоть смертным одром. Когда громила испустил последний вдох, бес хмыкнул и убежал, позабыв о своём оружии, на которое был насажен юродивый. Из рта ратника текла кровь, окропляя холщовый мешочек с вышитым медведем, что свисал с шеи убитого. – Дивислав! – закричали хором старики и дети. Возглас людей подхватил ветер и донёс до ушей Мстиславы, что разила мечом крутившихся вокруг неё бесов. Ряба постоянно вставала на дыбы и топтала уродливых старичков своими копытами. Потому девушка крепко держалась в седле, чтобы не полететь на землю и не быть раздавленной своей ратной подругой. Но услышав имя юродивого, к которому Мстислава успела привязаться нитью жалости, она невольно отвлеклась от своих врагов и глянула в сторону кричащих. В этот миг Ряба замерла, встав на дыбы, и Мстислава успела рассмотреть страшную картину: в отдалении от стариков и детей, ближе к большому полку, из земли торчал кол с насаженным на него трупом. Мстислава с трудом вздохнула. Казалось, легкие в её груди срослись, и теперь своим вдохом она с тянущейся болью вновь разъединила их. Перед глазами возник расплывчатый образ неизвестной ей женщины, которая напрасно будет ждать сына домой. Образ пропал, и Мстислава, ощутив хватку на ноге, полетела на землю – один из бесов заметил замешательство девушки и сбросил её с седла. Ратница быстро опомнилась и перекатилась в сторону от напуганной Рябы – на место хозяйки вскочили два беса и стали хлестать бедную лошадь по бокам вицами. – Не троньте её! – Мстислава в ярости вскочила на ноги и выстрелила из самострела в голову старичка, что схватился за поводья. Бес свалился с Рябы от удара стрелы, вонзившейся в его висок, и забранился. Его соратник перехватил болтающиеся поводья, рванул ими, и лошадь устремилась прочь от хозяйки, оставляя ту один на один с раненым врагом. Однако бес не собирался нападать. Он со стонами вытащил стрелу из головы и злобно зыркнул на девушку. Он помнил слова Хозяина: «Не убивать Мстиславу Воронову, ратницу, и Алексея Воронова, воеводу!». Старичок сплюнул и с досадой на лице побежал вымещать злость на другом воине. Мстислава в удивлении глядела на удаляющуюся от неё горбатую спину и хмурила брови. Но тут же опомнилась и отправилась вдогонку: – А ну стой! Старичок обернулся. Ему стало весело: ратница бежала за ним с поднятым оружием, как маленькая девочка с палкой за обидчиком. Он глумливо захохотал и стал вилять между мужчинами и братьями, заставляя девушку попыхтеть в попытках добраться и прикончить своего врага. Заметив, что Мстислава не поспевает, он легкомысленно остановился и начал прыгать на одной ноге, показывая свой чёрный язык. Что-то холодное и железное прошло вдоль его туловища, и верхняя часть тела упала на землю. Ошеломлённый бес повернулся и увидел, как его собственные ноги убегают прочь, сверкая пятками. Над ним же стоял молодой парень. В руке он держал меч, которым и разрубил старичка напополам. Парень скривился в отвращении – бес выпучил на него свои маленькие глазки и открывал рот, проклиная ратника, но даже с половиной тела старичок оставался жив-живёхонек. Парень подбежал к Мстиславе и весело поприветствовал свою боевую подругу. – Прости, я снова забрал твою добычу. – Воимир! Не успела девушка сказать слова благодарности, как заметила надвигающегося на друга беса. Не проговорив ни слова, она подбежала к старичку и обезглавила его. Ругающаяся голова покатилась вниз по склону, а стоявшее тело беса Мстислава тут же порубила на куски. Времени на разговоры не было, и потому друзья встали друг к другу спиной, готовые защищать друг друга. Мстислава обрадовалась, встретив Воимира в гуще боя, – теперь они снова сражались рука об руку. Они стояли в полку левой руки, ибо у каждого была своя лошадь. Когда прозвучал ратный рог и враг настиг всадников, друзей разделили бесы, что кучами напрыгивали на одного воина за другим, отделяя их от соратников. Теперь оба – Мстислава и Воимир – остались без лошадей и сражались на своих ногах. Бесы подступали со всех сторон, но нападали только на парня, оставляя его подругу незамеченной. Думать о странном поведении врагов не приходилось: Воимир отбивался от непрекращающегося потока старичков, а Мстислава прикрывала его спину. Любава с беспокойством следила за ходом битвы, не покидая плеча возлюбленного. Кощей не вступал в бой, а лишь наблюдал. Его войско справлялось с врагом само и им, в отличие от людей, не нужен был правитель для поддержания силы духа. Ведь сила духа нужна была для пробуждения в человеке отваги перед ликом смерти. Бесы смерти не боялись. Они смеялись ей в лицо. – Ох, у меня сердце не на месте! – пролепетала Любава Кощею. – Я должна глянуть, не случилось ли чего с тятей с сестрой! Не дожидаясь одобрения возлюбленного, ласточка взвилась в небо, высоко над бойней, боясь быть задетой, и стала искать своими крохотными глазками родных. Кощей сжал поводья Калины, но продолжал стоять и стеречь границу Дремучего Леса. Враги поредели. Мстислава и Воимир могли чуть выдохнуть и приготовиться к новой атаке. – Сколько этих бесов! И не мрут же поганые! – выдавил из себя парень, желая перекинуться с подругой хоть парой слов. Но Мстислава промолчала и только кивнула. Было тяжело дышать. Руки, словно налитые железом, больше не поднимались. Меч теперь казался тяжёлым, как громадный булыжник, который не способен поднять ни один здоровый детина. Взгляд Воимира помутился, и он на миг прикрыл глаза, дабы ясное зрение вернулось к нему. В это мгновение Мстислава краем глаза заметила, как сбоку появился новый бес. Он вырвал копьё из руки мёртвого ратника и бросил прямо в Воимира. Девушка из последних сил схватила локоть друга и повалила на землю, наваливаясь на него сверху – ноги не могли более держать её тяжёлого от лат тела. Копьё пролетело мимо друзей, и Мстислава с облегчением выдохнула. Где-то в глубине души билась мысль: «Вставай!» – но тело не слушалось. Слёзы отчаяния перед собственной слабостью навернулись на глаза, и она с ужасом глядела на Воимира. Тот попытался привстать на локтях, но изнеможение сковало всё его тело. Сил хватало только на то, чтобы повторять: – Мы встанем… надо подняться… – голос парня был сиплым, но он продолжал вернуть себе силу, – мы должны подняться… Бес разозлился, что его мишень уклонилась. Он нашёл новое копье и теперь решил поразить не только свою первую добычу, но и ратника, что спас её – старичок не узнал в воине, схожем с десятками других, молодую ратницу Мстиславу. Она смотрела на Воимира, слушала его еле слышные хрипы в шуме окружающей бойни, чувствовала дрожащее тело под собой, но сама она могла только плакать – всякие мысли покинули её голову, как сила покинула тело. – …должны подняться… Гх! Хрипы прервались общим вскриком боли. Бес проткнул лежащих на земле ратников копьём и, обрадованный своей местью, поспешил к новым жертвам. Было больно. Боль, что испытала Мстислава после смерти матери, когда ранила свои руки, была несравнима с тем, какая боль разлилась по её груди сейчас. К горлу подступала кровь, и девушка выхаркивала её на Воимира. Она посмотрела на друга и зарыдала, задыхаясь от крови и мучений. – Воимир… нет! – она через силу шептала слова. Мстислава хотела его спасти. Она должна была его спасти! Но он лежит под ней, проткнутый тем же копьём, что и она. Они оба умрут. Лицом к лицу. Девушка чувствовала, будто копьё проткнуло не только её тело, но и душу. И теперь чувства смешались с кровью, выходили с ней изо рта Мстиславы, а мысли сливались с горячими слезами и утекали из головы по щекам. Дрожащие руки Мстиславы сами собой обхватили часть копья между ней и Воимиром. Но зачем они это сделали, она не знала. Может, хотели вытащить его из друга, надеясь, что ещё не поздно. Мстислава не отводила глаз от побелевшего лица Воимира и могла только ощутить, как его крупные, холодные руки накрыли её ладони. – Спасибо… дома… Дыхание оборвалось, но последнее, что она успела увидеть сквозь наплывающую тьму – улыбку, мокрую от их общих слёз. Улыбку, которая говорила не о прощании, а о новой встрече дома. Любава летала над сражавшимися и выискивала Рябу. Но лошади не было видно, как и её хозяйки. Вдруг её внимание привлекла жуткая картина – два человека лежали друг на друге и были проткнуты одним копьём. Пробегающий мимо бес с трудом вытащил оружие из погибших – копьё держалось за плоть и кости верхнего ратника, поэтому старичку пришлось стряхнуть воина. Мёртвый человек свалился и с силой ударился о лежащее под ним тело. С головы свалился помятый шлем, и ласточка заметила златые волосы. «Это не она!» – молилась про себя девушка. Ласточка не жалела своих крыльев, пока спускалась к земле: она желала поскорее убедиться, что убитый ратник не её сестра. Грудь разрывалась от бешеных ударов растревоженного сердца. Птица опустилась рядом с воином и, всмотревшись в лицо того, не веря собственным глазам, тихо произнесла: – Нет… Она обернулась человеком и перевернула лежащую на животе девушку на спину. Кольчуга была порвана и окровавлена, а в груди зияла дыра. Любава сидела на коленях и убирала мокрые и прилипшие пряди с изуродованного синяками и ранами лица, целовала щёки и уговаривала сестру: – Мстиславушка, очнись, пожалуйста, очнись! Я прошу тебя, открой глазки! – а в ответ только молчание и холод белой кожи. Любава обхватила руками шею девушки и вся прижалась к ней. Дыхание стало тяжелее. Мстислава мертва. Любава мотала головой, отказываясь верить собственным мыслям. Голос её срывался, но она продолжала шептать на ухо мёртвой сестры, словно слова могли вернуть ту к жизни. – Нет! Мстислава, не оставляй меня. Пожалуйста, Мстиславушка, очнись. Ты должна. Ты не можешь оставить меня. Мстислава мертва. Её старшей сестры больше нет. Слёзы безудержным потоком покатились по щекам. А из груди вырвался истошный крик. Казалось, весь мир замер. Люди и бесы в непонимании смотрели на молодую девушку, что выла над мёртвым телом одного из воинов, словно вокруг не существовало ни сражения, ни угрозы. Девичья печаль в пылу схватки на бранном поле была чем-то чуждым, и каждая сторона стояла в изумлении, не смея шевельнуться. Крик возлюбленной дошёл до ушей Кощея. Он тут же обратился в коршуна и в мгновение ока долетел до Любавы. Девушка крепкой хваткой вцепилась в мёртвое тело и задыхалась от собственных рыданий. Сердце Кощея замерло, но предаваться горю он не смел. Ратники пришли в себя, и заприметив Хозяина Нечисти, что явился к девушке, приготовились к нападению. Кощей обхватил Любаву и с трудом оторвал её от Мстиславы. Приставив пальцы ко рту, он засвистел, да так громко, что люди прижали ладони к ушам, чтобы не оглохнуть. Калина, услышав призыв хозяина, устремилась к нему, будто ветер – даже бесы были не способны задеть оружием хотя бы кончик чёрного хвоста, и потому остановить её на пути к Кощею было невозможно. Хозяин Нечисти с девушкой на руках, в которой многие узнали похищенную княгиню Любаву Ярославскую, вскочил на лошадь и поскакал к Дремучему Лесу. Любава вырывалась и кричала, прося отпустить её, вернуть к Мстиславе. Кощей было мучительно видеть, как его любимая сходит с ума от скорби, но только и мог, что крепче прижимать несчастную к своей груди. Ядвига Виевна вместе с русалками прятались за деревьями. Они мигом выбежали навстречу Кощею и приняли Любаву под свою заботу. Утопленницы укрылись в лесной чаще и прижали девушку к земле. Баба-Яга вытащила из мешочка на поясе сушёные травы, подожгла и, когда они задымили, принялась окуривать Любаву. – Тише-тише. Спи, дитя, спи. Глаза девушки начали медленно закрываться – Любава уснула крепким сном, позабыв о печали, об убитой сестре и о том, что показалась всему людскому войску, среди которого был и её батюшка. Алексей Иванович не мог поверить собственным глазам, когда увидел свою похищенную дочь на поле брани. Не мог поверить, когда Кощей явился за ней и увёл с собой. Вокруг все недоумевали. – Неужто Любава Алексеевна? – Она, она. – Может выбралась из лап Кощея? – Не похоже, кабы сбежала, то сразу бы домой и побежала, а тут… – Да и от Кощея она не отбивалась! – Кажется, она плакала над чьим-то телом… Алексей Иванович больше не вслушивался в чужие разговоры. Он побежал к тому месту, где была Любава. Бесы скоро очнулись и стали нападать на людей, но воевода, не слезая с лошади, с лёгкостью пробивался через них. Издали он заметил воина со златыми волосами, что мёртвый лежал на земле. Приблизившись, он рассмотрел лицо убитого, и рука крепче сжала меч. Он спешился, поднял тело дочери и положил его на лошадь. Глаза заблестели от подступающих слёз, но ни единой слезинки не скатилось по грубой мужской щеке. Смерть ребёнка пробудила в нём ярость, которую Алексей Иванович направил на нечисть и стал ожесточённо рубить её. Но даже с его силой, бесовское войско не редело и не слабело, зато люди всё чаще падали если не от смертельных ран, то от изнеможения. Продолжать битву было тщетно. Половина народу полегло, другую половину составляли тяжело раненные или слабейшие из ратников – старики, дети и юродивые. Игорь Дмитриевич прекрасно сознавал своё поражение. Над полем прокатился гул ратного рога и голос князя: – Отступаем! Бесы захихикали над трусостью человеческого рода и хотели посмеяться над проигравшими, отрывая руки и ноги убитых и размахивая ими. Однако веселье продолжалось недолго. Хозяин Нечисти, заметив отступление врага, приказал отступать и своим слугам. Чёрная лошадь Калина скрылась в Дремучем Лесу со своим хозяином, за ними поспешили разочарованные старички. Их провожал взглядом Владимир Игоревич, после чего обернулся на место сражения. Стонущие мужчины лежали на земле и просили убить их, не выдерживая мучений. Кто-то еле ковылял, хромая на одну ногу. Кто-то окликал своего друга, надеясь, что тот остался жив. К княжичу подходил Алексей Иванович. Он вёл за собой лошадь, то и дело поглядывая на лежащую на ней Мстиславу. Теперь они вдвоём осматривали поле брани. Им нечего было сказать друг другу. Они оба знали ужасы войны. Оба были к ней готовы. И теперь могли только посочувствовать тем, кто столкнулся с ней лицом к лицу впервые. Но грудь воеводы Воронова продолжала болеть: за крупной спиной, которая должна была стать щитом для семьи, лежал его мёртвый ребёнок. Он с трудом пережил смерть жены, и потому не представлял, как сможет пережить смерть старшей дочери. – Любава… – он тихо произнёс имя младшей дочери, будто только что вспомнил о ней, и обратился к Владимиру. – Эта мерзавка, ведь сбежала с Кощеем, верно? Как он мог поверить тому, что его непослушное, своевольное дитя, которое, казалось, любило этот проклятый лес больше родной семьи, будет похищена своим дружком, выродком нечисти? Владимир посмотрел на Алексея Ивановича и отвернулся, не проронив ни слова.