А птицы поют на берегах Смородины

Алексей Иванович, стоя на коленях, низко склонил голову. Стражники держали руки на своих мечах, готовые в любой момент оказать сопротивление взбунтовавшему мужчине. Игорь Дмитриевич восседал на стольце и соколиным взглядом буравил голову своего лучшего воина и тестя. Князь откинулся на спинку стольца и нахмурил брови в суровом раздумье – казалось то был не человек, а сам Перун воплоти. Провинившийся воевода послушно ждал приговора своего повелителя. – Что же, Алексей Иванович, такое делается? Я к твоей семье был благосклонен, взял Любаву Ивановну в жёны, одарил её богатством и любовью, и что получил взамен? – Князь замолчал, и молчание насело на шею воеводы, отчего голова склонилась ещё ниже. – Измена. Воевода сжал руки в кулаки, но продолжал слушать. – Ты должен быть благодарен, что я позволил тебе проводить Мстиславу в последний путь, а не тут же после сражения взял под стражу. – Я готов в ноги тебе кланяться, княже, за твою доброту. – Мужчина поклонился, положив руки на землю и ударившись о неё челом. – Однако я готов поклясться, что не ведал о предательстве Любавы, что эта мерзавка сбежала с Кощеем… Слухи о Любаве Алексеевне, жене князя, которая по доброй воле ушла с Хозяином Нечисти, заполнили стан, словно пчелиный рой. Пчёлки-сплетницы не пропускали никого и жалили языки ратников, заставляя тех болтать об увиденном на поле боя. – Кто же виноват в измене Любавы Алексеевны? – Игорь Дмитриевич встал со стольца и голосом, полным презрения, изрёк. – Ты, Алексей Иванович. Не смог должным образом воспитать свою непутёвую дочь, посмевшую опозорить меня, князя Ярославского! Она предала не только наш народ, она, как мать, бросила своё дитя! Игорь Дмитриевич подошёл к воеводе и свирепо приказал: – Подыми голову, Алексей Иванович. – Мужчина исполнил приказ. Лицо князя изменилось: морщины, полные ярости, сгладились, а глаза боле не испускали гневных искр. – Ты можешь искупить свою вину. Я предлагаю тебе выбор: лишиться головы самому или лишить головы свою дочь. Стражи, стоявшие по обе руки Алексея Ивановича, сильнее сжали мечи на поясе. Они принялись поглядывать на воеводу, которого поставили перед выбором, страшнее любой смерти: либо принять смерть от палача как последний разбойник, либо собственными руками погубить своего ребёнка. Долго в стачке длилось молчание. Князь смотрел на крупный, величественный стан Алексея Ивановича, что теперь по-холопски стоял на коленях, и ждал ответа. Сердца стражников бились о грудь, словно именно они стояли перед судом Игоря Дмитриевича и принимали решение. Сам Воронов же смотрел на свои руки, которые дрожали, но причины тому воевода не знал – то ли ярость съедала его изнутри, то ли борьба с самим собой. Алексей Иванович поднял голову и взгляд его был полон страшной решимости: – Я породил Любаву, мне и карать её за содеянное. Князь ухмыльнулся и кивнул. Того он и ожидал от своего воеводы, чьи сила и умение в бою сослужат княжеству ещё добрую службу. Однако в мыслях Алексея Ивановича жизни после убийства дочери не существовало. Он наложит на себя руки, как только услышит последний вздох Любавы – не положено родителю губить своё дитя. Вороновых больше не существовало на белом свете – и Алексей Иванович перестал быть главой и защитником своей семьи. И потому, если по земле уже никогда не будут ходить его любимые жена и дочери, то и он не имеет права дальше ступать по тропам Яви.

***

Окружённый дружинниками, приставленными Владимиром Игоревичем, Алексей Иванович шёл к воротам стана. На него возложили мучительную ответственность – запачкать руки кровью родной дочери. Ратники провожали уважаемого ими воеводу глазами, полными жалости и рождающимся из неё уважения. Немногие из них смогли бы согласиться на праведное убийство своего ребёнка, особенно дочери, но Алексей Иванович шёл с гордо поднятой головой, зная, что совершит поступок, что мог притянуть из Нави проклятие. Однако проклятие не достигнет воеводы – Алексей Иванович Воронов уже будет истекать кровью рядом с Любавой. Алексей Иванович бросил последний взгляд на стан и покалеченных, поверженных в недавней битве воинов. Мальчишки выли от боли – хоть немного, но оружия бесов, не замечавших, куда целятся и в кого попадают, ранили некоторых неприкасаемых по велению Хозяина ратников. Мужики ругались на мальцов, мол, те ведут себя как бабы, однако старики старались противостоять несправедливой брани на детей. – Брось ты это, дед! Коли с каждым сюсюкаться, и вырастят из них хлюпики! Раны пустяковые, а ревут, словно девки! Мужские и детские голоса смешались в единый невыносимый для ушей гам. Но Алексей Иванович против воли вслушивался в крики и разговоры – в глупой надежде услышать один-единственный голос, который замолчал навсегда. Пробираясь между деревьев, что посадил Кощей со своими слугами, воевода и провожающие хранили гнетущее молчание. У них были силы биться на смерть день и ночь, но силы на простой разговор пропали – язык каждого стал тяжелее валуна. Алексей Иванович шёл впереди всех и, чем ближе становилось логово Хозяина Нечисти, тем его ноги отказывались двигаться дальше. Приближающийся отряд людей стал заметен для воронов, караулящих небеса и лес, и те мигом доложили Кощею о приходе чужаков. – Воевода Воронов идёт! Воевода Воронов идёт! Любава, что с дня похорон Мстиславы не вставала с постели и отказывалась говорить не только с Кощеем, но и с Ядвигой Виевной, заслышав весть, тут же вскочила на ноги. Стянув с себя белый платок, который не покидал её голову уж пару дней, она устремилась к воротам, где на противоположной стороне стоял её родитель. Все мысли девушки спутались, смешались. Она не задавалась вопросами, отчего пришёл Алексей Иванович. Сердце Любавы само рвалось к родному батюшке, к своей маленькой, но любимой семье. Она желала посмотреть на него, оказаться в крепких объятиях, почувствовать родительскую любовь, что так не хватало ей всё это время. Однако на полпути её остановил Кощей, больно схватив за руку. – Прошу, не ходи, вдруг… Любава с яростью вырвала руку и прорычала: – Не смей меня держать! И не ходи за мной! Оставайся тут. Кощей замер. Только сейчас он понял, что потерял. Милая, любящая девушка стала грубым, ненавидящим его человеком. И распущенные волосы – некогда заплетённые в две косы, говорящие о принадлежности её сердца Кощею – стали пропастью между ними. Спустился подъёмный мост, и босая Любава направилась к батюшке. Кощей покорно стоял на крыльце терема и смотрел на спину удаляющейся возлюбленной. Лишь заметив лик Алексея Ивановича, девушка побежала к нему навстречу. Глаза наполнились слезами. – Тятя!.. – Изменщица! Любава остановилась и с ужасом посмотрела на родителя. Взгляд Алексея Ивановича был хмурым, источающим гнев и презрение. Ноги девушки подкосились, но она заставила себя удержаться и не упасть. Сердце бешено забилось. Батюшка вновь был зол – зол на неё. – Ты предала свой народ – сбежала с этим выродком! Ты опозорила не только нашу семью, но и князя! Я, как твой родитель, должен предать тебя своему суду, очистить семью от позора твоей кровью! Любава тяжело задышала и ухватилась за сарафан. Она не верила в слова батюшки. Не верила, что он пришёл за тем, чтобы убить её. Однако глаза и мужская рука на рукояти меча говорили о неотвратимом намерении. Кощей, услышав Алексея Ивановича, мигом оказался у Любавы. Обхватив её рукой за плечи, он притянул её к себе и грозно взглянул на воеводу и дружинников. Любава не вырвалась из объятий: она обхватила ладошками чужой локоть, ощущая себя под защитой. – Тятя, я виновата перед тобой… – голос девушки дрожал, но ей нужно было оправдаться, попытаться переубедить суровый нрав, – …но перед народом и князем моей вины нет. – Как ты смеешь такое говорить? – Я чиста сердцем перед Игорем Дмитриевичем. – Любава с трудом нашла в своей душе былую смелость. – Правда в том, что я изменила Кощею, когда стала женой князя. Я родила ему сына, и мой долг исполнен. Отныне свой долг – перед Хозяином Нечисти. Алексей Иванович сжал зубы. Твёрдость и суровость лика дочери стали его собственным отражением. – Раз ты признаёшь свою вину передо мной, то должна по доброй воле выполнить свой дочерний долг. Любава сильнее сжала локоть Кощея и замолчала. Парень притянул любимую к себе сильнее, готовый взять её на руки и скрыться в тереме от людей. – И я исполню его. Кощей застыл в оцепенении. Любава попыталась выбраться из объятий, но Хозяин Нечисти не желал отпускать свою «пленницу». – Отпусти меня! – Нет! – Выкрикнул Кощей прямо на ухо Любавы. – Не отпущу. Не позволю тебе погибнуть. Любава лишь хмыкнула. – Ты позволил погибнуть Мстиславе, меня оберегать уже ни к чему. Рука Кощея ослабла, и девушка с лёгкостью сбросила её с себя. Любава отошла от него на пару шагов и вновь остановилась, обращаясь к Алексею Ивановичу: – Тятя, прошу… исполни моё последнее желание. Воевода молчал, и Любава поняла, что он даёт ей права говорить дальше. – Перед смертью… поцелуй и обними свою дочь. Алексей Иванович дрогнул и коротко кивнул, и Любава с горькой улыбкой приблизилась к родителю. Маленькая девушка оказалась в объятиях крупного, грубого мужчины. Она обхватила чужое тело своими ручками и прислонилась лицом к груди. Мужская ладонь легла на голову Любавы, и только теперь Алексей Иванович увидел раннюю седину дочери – не шрам, полученный в бою, а шрам на своей красоте. Мужчина закрыл глаза, прислонился губами к макушке своего ребёнка и долго целовал, сжимая маленькое тельце всё крепче и крепче. Время шло, а он, к своему стыду, не мог заставить себя выпустить Любаву из объятий. В голове возникали образы маленькой дочурки, улыбчивой и постоянно смеющейся. Голубые глазки всегда так ярко блестели, словно отблески солнца на воде. Он был первым человеком, взявшим в свои руки из рук повитухи ребёнка. Раньше Варвары он прижал Любаву к своему сердцу. Теперь мужчина прижимал своё дитя перед тем, как убить его. Алексей Иванович поклялся её уберечь от горя и боли, как только увидел, какая та была кроха в его руках. То же самое он обещал своей жене и Мстиславе, старшей дочери. Сейчас никого не осталось – он никого не защитил. Алексей Иванович не мог представить, как убьёт Любаву: как он мог причинить боль своему ребёнку? Всё его существо шло против этого. Он не желал, не мог позволить себе пролить кровь дочери. Мужчина открыл глаза и медленно поднял голову, бросая суровый взгляд на Кощея. «Может…» – пронеслось в голове воеводы. Может, если он принесёт князю голову Хозяина Нечисти заместо дочери, Любава будет прощена? – Мои дочери были добры к тебе, а ты, выродок, ополчился против всего людского рода, – Начал наседать Алексей Иванович. – Неужели теперь ты позволишь мне убить свою возлюбленную? – Тятя?.. – Прошептала Любава, взглянув на родителя. – К чему ты клонишь? – Кощей таким же суровым взглядом отвечал воеводе. – Отдай свою жизнь вместо неё. Любава схватила Алексея Ивановича за грудки и грозно проговорила: – Не позволю. Раз пришёл за мной, то меня и убей. Любава вперилась в батюшку взглядом, полным звериной ярости. Казалось, она готова разорвать зубами любого, кто посмеет тронуть его любимого. Сердце мужчины ёкнуло – девушка, стоящая с суровым лицом перед уважаемым воеводой, была поистине его дочерью. – Что же ты, Алексей Иванович, запамятовал об обещании? Голос, похожий на скрип, раздался за спиной Кощея. У ворот стояла старуха, подбоченившись. Она оглядела собравшихся и сплюнула, бранясь на людских выродков. Воевода молчал. Он не забыл. Помнил всю жизнь. Но признавать того не хотел, иначе власть над ним окажется полностью в крючковатых пальцах Бабы-Яги. Дружинники с удивлением поглядывали на Алексея Ивановича – никто из них не слыхивал о давнем договоре между воеводой Вороновым и ведьмой. Однако приказом для них было проводить виновного до Любавы и удостовериться в исполнении казни, и потому мужчины молча наблюдали за происходящим. – Что же молчишь, Алексей Иваныч? – Голос Ядвиги Виевны задрожал от ярости. – Ужель запамятовал? – В глазах блеснул огонь. – Так я припомню. Старуха стала вбирать в себя воздух, и травы, деревья и подолы одежд потянулись за ветреной воронкой. Тело Ядвиги Виевны увеличивалось, превращалось в тело высокой – выше мужиков на пару голов – женщины. Прекрасное лицо, усыпанное веснушками, окаймляли густые рыжие волосы, волнами спадающие до колен. Величественный стан был окутан в пламя. Шаг за шагом Ядвига Виевна приближалась к Алексею Ивановичу, и следом за ней тянулась огненная полоса, выжигающая траву и цветы. – Отвечай, кто спас твоего ребёнка? Скрипучий голос сменился громовым раскатом. – Отвечай! – Ты, окаянная… – То-то же! Я, Ядвига, дочь Вия, что некогда властвовал над всеми бесами Нави, отринула страх перед вами, людьми, изводившими меня, и вылечила от хвори ребёнка княжеского воеводы. Зашумел ветер, срывая листья с деревьев. – И воевода дал мне слово – помнить, кто спас его дочь. И я желаю, чтобы по твоей воле и твоими руками никогда не был убит мой сын! Алексей Иванович молчал и лишь смотрел на ведьму, думая, как поступить. – Ужель всегда честный воевода нарушит своё слово? – Рассвирепела Ядвига Виевна, и глаза её налились кровью. Раздалось шипение, гулом долетавшее до самых дальних окраин лесной чащи. Все – и люди, и нечисть, – обернулись на каменный терем, на который наползал громадный чёрный змей. Чешуйки блестели на солнце, словно самоцветы. Янтарные глаза сначала взглянули на людей, после чего с теплом остановились на Ядвиге и Кощее. Дружинники, чьи мечи уже пробовали на вкус плоть бесов, оробели, и отошли от воеводы на несколько шагов, приготовив оружие к бою. Алексей Иванович крепче обнял дочь, и развернулся к змею боком, направляя меч на эту явившуюся из ниоткуда нечисть. Ядвига Виевна не верила своим глазам. Женщина потеряла дар речи, и лишь тихо произнесла: – Велес… Змей открыл свой рот, в котором торчали два гигантских клыка и из глотки раздался громогласный голос: – Я – Велес, владыка над скотом. Я – родитель Кощея. И не будет вам позволено тронуть моё дитя. Всё застыло, вслушиваясь в сказанные богом слова. Руки дружинников дрожали, и мужчины переглядывались меж собой, не зная, как поступить. Ядвига Виевна сплела пальцы рук над грудью и с счастьем смотрела на змея. А Алексей Иванович и Велес буравили друг друга взглядами – два родителя, что стоят за своих детей. Но лишь сердце Кощея не дрогнуло. Он смотрел на своего батюшку отстранённо – словно стоял перед ним чужак, а не тот, чья кровь текла в Хозяине Нечисти. Оружие воеводы опустилось. Любава почувствовала, как слабеет хватка батюшки, как с плеч убирается тяжёлая рука. Алексей Иванович развернулся спиной к дочери и приказал дружинникам: – Мы возвращаемся. Брови мужчин нахмурились, и они возмутились: – Но Кощей! Нам нужна его голова или голова Любавы! – Ты передумал и решил сам принять смерть? При этих словах Любава вздрогнула и ухватилась за руку Алексея Ивановича. – Тятя… Мужчина обернулся и увидел в голубых глазах дикий страх. Маленькая ладошка с силой сжимала его плечо, не желая отпускать. Однако воевода выдернул руку из хватки дочери, и направился прочь от каменного терема. – Коль жить надоело – шуруйте и попытайтесь схватить этого выродка. Я же положу свой живот по велению князя. Алексей Иванович в последний раз взглянул на Любаву, и взгляд его наполнился теплом, которое он давно не дарил своей дочери. – Прощай, Любавушка. Люди скрылись в тени могучих деревьев под провожающим взором чёрного змея. Девушка упала на колени и упёрлась ладонями в землю. По щекам текли слёзы и капали на трясущиеся пальцы, но Любава, казалось, не замечала их. Она сидела с широко раскрытыми глазами и тяжело дышала, стараясь осознать произошедшее. Кощей осторожно подошёл к любимой, присел рядом с ней и нежно приобнял. Любава прижалась к костлявому телу – сил противостоять чужим объятиям не было, да этого и не хотелось. Сейчас она желала лишь одного: почувствовать любовь близкого человека. Голова Велеса приблизилась к Ядвиге Виевне. Та неотрывно смотрела на змею, которая с закрытым ртом тихо и ласково произнесла: – Скоро мы вновь встретимся, голубка моя, а пока, прощай! Змей поспешил скрыться в тёмной чаще леса, оставив женщину с протянутыми руками и невысказанным вопросом на губах.