А птицы поют на берегах Смородины

Ласточка свысока наблюдала, как маленький отряд во главе с воеводой Вороновым входят в стан. Князь стоял у стачки – ему доложили о возвращении Алексея Ивановича – и вид Игоря Дмитриевича был грознее тучи. Ласточка летала кругами и смотрела на зачинавшуюся бурю, что вот-вот разразится над станом. Коршун, летевший за ласточкой следом, летал под самими облаками, не желая быть замеченным людьми. – Я родитель Любавы, а потому и мне класть живот за её предательство, – Алексей Иванович не опустил головы и не преклонил спину. Он, твёрдо уверенный в своем решении, глядел на князя. – Ты что, смеёшься надо мной… – проскрипел Игорь Дмитриевич зубами. Перед ним стоит его любимый воевода, готовый идти на казнь вместо своей дочери, когда мог вернуть княжеское доверии одним взмахом руки – ему ничего не стоило с лёгкостью перерубить хрупкое девичье тело. Однако Воронов – здоровый, крепкий мужчина, способный принести множество побед своему княжеству – положит голову и сохранит жизнь изменщице. Князь не был способен понять чувства, что испытал Алексей Иванович, как только Любава оказалась в его объятиях. Чувства эти стали могучим щитом, окружившим девушку нерушимой ни мечом, ни силой стеной. – Ну раз так, то не будем затягивать. Стражники схватили воеводу под руки и пригнули к земле лицом. Но Алексей Иванович не сопротивлялся. – Тащите кол. Предателям нет пощады! Люди, окружавшие князя и воеводу, молчали и просто наблюдали, но в глазах их читались страх и печаль за то, какой конец ждёт Алексея Ивановича. Мужчина повернул свою голову и взглянул на небо, ведь знал, что теперь оно исчезнет для него навсегда. В небе, прямо над станом парила чёрная ласточка, и сердце Алексея Ивановича дрогнуло в догадке. Голубые глаза мужчины заблестели, подёрнулись пеленой, но ни единой слезы не протекло по щеке. Любава села на столб, к которому были привязаны лошади, а Кощей продолжал летать кругами. Девушка видела, как люди тащат кол, который был давно приготовлен и ждал своего часа – возможно, князь надеялся увидеть на нём тело Кощея, но тому не суждено было случиться. Как только остриё орудия оказалось направлено на тело Алексея Ивановича, Любава закрыла глаза и сжалась, боясь смотреть на пытки батюшки. Мгновение – и тишину стана разорвали крики боли. Кол долго вбивали, с хрустом и чваканьем, в задний проход воеводы, но ласточка не желала на это смотреть. Как только вопли донеслись до Кощея, он стремительно опустился на столб, где сидела Любава, и закрыл чёрным крылом. Стуки прекратились, и Любава решилась приоткрыть глаза, уже предчувствуя, какую картину увидит перед собой. Кол с телом Алексея Ивановича подняли и вставили в землю – вбивание кола было лишь цветочками, а ягодки начались сейчас. Остриё вершок за вершком будет медленно впиваться в мужчину, прорезая плоть до самой груди. Но воевода будет в сознании, будет чувствовать, как кол убивает его изнутри. Некоторые дети с интересом наблюдали за происходящей казнью, некоторые закрывали уши – им было невыносимо слышать те дикие вопли, которые издавал некогда грозный, могучий Воронов. Мужики и старики только вздыхали и отворачивались, не желая навлечь позора воеводе своими взглядами, полными жалости. Любава слышала крики батюшки, видела, как тело нанизывается на кол, как корчиться мужчина на нём. Кощей ощутил дрожь под своим крылом и тихо спросил возлюбленную: – Давай улетим, Любавушка? Нечего тебе глядеть на это. Птичье тельце вдруг замерло. Если она уйдёт, то больше никогда не увидит живого батюшку. Но сердце её желало лишь одного – запомнить родителя как хорошего воеводу и любимого тятю, а не несправедливо казнённого «преступника», что сейчас кричит и корчится от боли. – Тятя… – только это услышал Кощей перед тем, как Любава взлетела и стала летать кругами над колом, где умирал воевода Воронов. Верно, она хотела запомнить батюшку в лучшем свете перед его смертью, но и он мечтал видеть её хорошей и послушной дочерью. Однако ничьё желание не сбылось, растворившись в огне войны и испытаний, настигших их маленькую семью. Любава летала и предавалась мыслям, которые спасали её от истошных криков, постепенно переходящих в тихие хрипы, Алексея Ивановича. Мужчина перейдёт в Навь в жалком, позорном состоянии, но для девушки тятя умрёт как родитель, что пожертвовал собой ради ребёнка, даже если она была не права. Нет, он не преступник – он великий воевода и человек. Она никогда не была послушной дочерью, и никогда бы не стала. Но сейчас, как хорошая дочь, она пробудет с ним от начала и до конца: будет видеть и слышать страдания батюшки, и застанет его последний вздох. Ратники заприметили чёрную точку в небе и стали показывать сослуживцам на летающую над Алексеем Ивановичем птицу и удивлялись, отчего она пребывает в горе. Ласточка кружила над воеводой день и ночь. Всё это время Алексей Иванович хрипел и судорожно дёргался от боли, что приносила ему казнь. К утру мучения кончились, и знаменем тому стало окровавленное остриё кола, с кусочками мяса и внутренностей, вышедшее из груди мужчины, тело которого сползло к земле. Кощей следил за Любавой, за тем, как в последние часы перед рассветом крылья её стали дрожать, и птица опускалась всё ниже и ниже. Первые солнечные лучи осветили мёртвое лицо, и только тогда ласточка остановилась в воздухе и полетела на землю. Коршун всполошился и схватил лапами птичку, улетев с ней из прочь, подальше от стана. – Вот гадёныш, – бурчали старики, – сейчас исклюёт бедняжку. Кощей со всей бережностью положил утомлённую Любаву на кровать, и снял с коготка серебряное колечко. Ласточка обернулась девушкой. К лицу прилипли взмокшие от пота пряди, и Кощей не смог сдержать печального вздоха – волосы Любавы полностью поседели, став серебристо-белыми, словно у старухи. – Ох, Любавушка, – Ядвига Виевна нежно погладила девушку по голове. – Позаботься о ней, – Кощей развернулся и направился к выходу. – Куда это ты? – Алексей Иванович заслужил уйти со всеми почестями. Хозяин Нечисти вышел из опочивальни, вновь приняв облик коршуна и поспешил обратно к стану. Взмахи крыльев давались всё тяжелее, коршуна клонило в сон от тепла Небесного Светила, но он продолжал лететь вперед. Когда он пролетал над границей Дремучего Леса, взгляд Кощея зацепился за нечто, что было брошено прямо на опушке. Коршун спустился к земле и сел прямо напротив окровавленного тела Алексея Ивановича. Глаза мертвеца были жутко закатаны назад, из рта текла чернеющая кровь. Кощей обернулся в человека и прикрыл веки воеводы. Он взял труп под грудки и потянул в чащу, в тень деревьев от ненужных глаз. Одежда Кощея пропиталась чужой кровью. В нос ударял противный, сладковатый запах, от которого Хозяина Нечисти мутило, и к горлу подступала рвота. Кощей отворачивал голову от воеводы, набирал побольше воздуха и задерживал дыхание, продолжая тащить тяжёлое, мужское тело. Руки не чувствовали веса Алексея Ивановича, но плечи, казалось, готовы вот-вот оторваться от тела. Скрывшись с Вороновым в лесу, Хозяин Нечисти громко свистнул. Свист сносил листья и тонкие ветви с деревьев, долетая до каменного терема и стана, где люди думали, что скоро их настигнет буря. На зов хозяина прибежала Калина. Лошадь согнула передние ноги, и Кощей смог закинуть тело Алексея Ивановича на её спину. Он взял Калину под узды и повёл её к дому.

***

Любава открыла глаза и увидела перед собой каменный потолок. Она почувствовала, как кто-то крепко сжимал её руку. Повернув голову, Любава увидела спящего Кощея – он так долго ждал, когда любимая проснётся, что и сам уснул. Парень сидел на коленях перед кроватью, а на его спине лежало меховое покрывало. – Проснулась? – тихо спросила Ядвига Виевна. Старуха заходила в опочивальню и несла в руках деревянную чашу. Любава молчала. Говорить совсем не хотелось, как не хотелось и видеть сейчас Бабу-Ягу с Кощеем. Девушка продолжала смотреть на Кощея. Она постаралась высвободить ладошку из чужой руки, но хватка парня была слишком крепкой, и потому Любава оставила попытки. – Не хочешь говорить? – Ядвига Виевна уселась на край кровати и тяжело вздохнула. – Понимаю. Выпей. Старуха протянула чашу, в которую было налито молоко, а наверху плавали розоватые, высушенные цветы душицы. Любава приняла чашу и долго смотрела на напиток. – Пей-пей, пока молоко не остыло. Оно с мёдом, сладкое. – Голос Ядвиги Виевны стал тише. – Успокоит твою скорбящую душу. Любава сделала глоток и по груди разлилось тепло. Вдруг глаза девушки увлажнились, и по щекам, прямо в молоко, потекли горькие слёзы. Любава неосознанно сжала руку Кощея, отчего тот проснулся. Услышав рыдания, которые эхом отражались от каменных стен, он сделал вид, что спит – сил принять на себя поток печали и ненависти у него не было. – Завтра мы должны проводить Алексея Иваныча в Навь, – Ядвига Виевна положила свою сухую, морщинистую ладонь на предплечье девушки, обхватывая его крючковатыми пальцами. Любава в недоумении посмотрела на старуху. – Кощей принёс тело твоего батюшки в терем. – Тело тяти?.. – Любава глупо повторила услышанное. – Тятя здесь? Старуха коротко кивнула и с беспокойством поглядела на девушку. Однако Любава оставалась невозмутимой. – Отведи меня к нему, – Любава рванулась всем телом к Ядвиге Виевне. Кощей резко выпрямился, когда ощутил пустоту в руке. Он увидел, как Любава вскакивает с постели и, босая, побежала к двери. Умытый от крови Алексей Иванович лежал на полу, покрытом мехом, и был переодет в длинную белую рубаху. Любава подошла к родителю и опустилась перед ним на колени. Она взяла его за ледяную руку и прижала к своей щеке. Лицо родителя было покойно, отрешено от мирской суеты. Но в глазах Любавы лик Алексея Ивановича источал величественность и суровость – черты, что с самого малолетства вселяли в сердце девушки страх и гордость за своего тятю. – Спасибо, тятя, – Любава с нежностью смотрела на родителя, чувствуя глубокую любовь, о которой раньше и не подозревала. Девушка прикрыла глаза, и в свете лучины заблестели слезинки на её ресницах. На следующий день на реку был спущен чёлн. В нём мирно «спал» воевода, готовый встретиться с Мореной. Любава стояла по пояс в воде и держалась за лодку. Руки отказывались отпускать батюшку в путь – вниз по Смородине. Глаза не могли насмотреться на родное лицо и оттого блуждали по каждой чёрточке, по каждому маленькому шрамику. Когда взгляд достиг век, Любаве показалось, что они дрожат. Девушка вздохнула и в испуге отпрянула. Течение подхватило чёлн и понесло Алексея Ивановича Воронова. Любава повернула голову к Кощею и Ядвиге Виевне. Они все поняли. Старуха взмахнула рукой и бросила семена огонь-травы в лодку. Чёлн тут же охватило высокое, яркое пламя. Одна из русалок, что сидели на берегу, тихо спросила у Любомудры: – Разве по порядку этакие проводы воеводе устраивать? Кабы князь в лодке лежал… – А разве мой тятя не достоин таких проводов? Любава услышала вопрос утопленницы и грубо осекла нерадивую подругу. Девушка продолжала стоять в воде и смотреть чёлну вслед. – Мне нужно проводить его… – Любава с немой просьбой взглянула на Кощея. Парень кивнул возлюбленной и повернулся, направляясь к лесу. Русалки и Ядвига Виевна последовали за ним. Любава обернулась ласточкой и взлетела ввысь, следуя за горящей лодкой. Когда птица скрылась в чёрном дыму, Кощей вернулся к берегу и уселся на землю, поджидая возвращения Любавы. Ласточка летела за чёлном, пока огонь не сжёг не только тело её батюшки, но и дерева. Пепел покрыли водную гладь, и серо-чёрные угольки окрасили чистую воду. Птица села на берег и превратилась в девушку. Солнце давно село, и Явь погрузилась в тьму. Любава посмотрела на небо, где блестели звёздочки. В ту ночь, в далёкий Жнивень, они всей семьёй лежали на сене и смотрели на звёзды и слушали тихую колыбельную Варвары Светозаровны. Любаве казалось, что она и сейчас слышит ласковый голос матушки:

Тишина в лугах, в лесах,

Звезды ходят в небесах,

И дудит им во рожок

Тихий месяц-пастушок.

Девушка больше не плакала – слёзы закончились, и все тревожащие чувства испарились вместе с ними. Она осела на землю и сложила руки на коленях, смотря в сторону, куда шло течение, словно желая в свете звёзд заприметить силуэт уходящего в Навь тяти. Любава стала тихо мычать давно потерянную в ворохе бед и испытаний мелодию, и губы сами собой залепетали песнь:

Мы дочурку покачаем

Под припевочку свою:

В ней начало: «Баю-баю!»

А конец: «Баю-баю!».