Эльвира- повелительница тьмы- 2

— Включи радио. Ну включи. Включи. Там счас будет танцевальная зона имени Гонзы. Эм.Си Мартин передает приветы. — Мелюзга ты все-таки, Машка. Какая зона, какой Гонза. Все ветер в голове, — с улыбкой в голосе сказала Эльвира. — Ну включи, включи. На новом красном двухкассетнике с поэтическим названием Томь, который я приобрела в день очередной зарплаты и гордо выставила в нише в стенке, мы с Эльвирой слушали кассеты с любимыми записями, радио и случайно набрели на передачу «Танцевальная зона имени Гонзы». Меня смешил ведущий, который нес полною околесицу. Эльвира тоже смеялась над ним. Там была такая крутая фишка — звонишь, говоришь в прямом эфире пожелание или передаешь привет и заказываешь песню. Я задержалась на работе – Любовь Владимировна гоняла меня перед какой-то очередной ревизией. У меня разболелась голова от ламп дневного света и от постоянного подсчитывания пачек с деньгами. Мне хотелось под бок к Эльвире, которая ждала меня дома, а старая магнитола в нашем с Любовь Владимировной кабинете очень кстати разразилась позывными Танцевальной зоны имени Гонзы. Я, пользуясь отсутствием Любови Владимировны, повисла на телефоне, дозваниваясь. Когда я пришла домой, Эльвира включила запись — мой голос слышался таким жалким, и дышала я в трубку так, как будто помирала от отека легких. Да что это такое, е-мое. — Я не видела свою подругу несколько часов, я очень скучаю по ней и прошу для нее песню... Гнусавым голосом МС Мартин поинтересовался: — Как зовут подругу-то? — Эльвира, — одышливо произнесла я в ответ. — Эльвира, Маша не видела тебя несколько часов, и по этому поводу наши радиослушатели… Заиграла душещипательная мелодия. – Эльвира обняла меня, нежно баюкая в своих объятиях. От сладости момента у меня запершило в горле, хотелось прижать ее к себе и не отпускать никогда. Неужели это возможно?

***

У Эльвиры начался отпуск. Несколько дней она отсутствовала: помогала своей матери с уборкой квартиры. Вечером она заехала за мной на работу. К сожалению, именно в этот момент из дверей вышли мы с Симоной. Мы с ней тепло расцеловались, и тут я увидела Эльвиру, которая нахмурившись, смотрела на нас из своей машины. Симона поздоровалась с ней и тут же шутливо попрощалась. Когда я садилась в машину, Эльвира приветствовала меня словами: — Что она здесь делала? Я что-то услышала в ее голосе, не смогла разобрать что. Поэтому как можно равнодушнее ответила: — Симона заходила поболтать. — А что она ходит тут, как кошка отирается? – спокойно отреагировала Эльвира, но я явственно расслышала нотки скандала в ее интонации. Симона и правда слегка приобняла меня, когда мы расцеловались. — Да никто тут не отирается, — сказала я себе под нос. – Просто зашла поболтать. — Ну ладно, — вроде бы спокойно проговорила Эльвира, внимательно глядя перед собой. Я безмятежно сказала: — А не пофиг тебе? — И необдуманно добавила: — Она когда-то спасла меня от вселенского одиночества, и я ей благодарна. — Я заметила. В следующий раз терпеть не буду — ишь, как она к тебе жмется и жмется. Ни стыда ни совести у этой блядины. Только ты ей веришь. Да она тебя в постель затащить хочет. Я ошеломленно взглянула на Эльвиру, все так же внимательно смотрящую на дорогу. — Да ничего у меня с ней нет, — глухо сказала я, опустив взгляд вниз. Остальной участок пути мы проехали в полном молчании. Также в полном молчании мы вошли в квартиру. Мои страхи были не напрасны. — Так ты спала с ней…сучка? — Эльвира подошла – светло-серые глаза от злости показались мне совсем белыми — я в страхе отшатнулась. — Ты устроила мне скандал из-за мужика-импотента, а я должна терпеть твое блядство? «Ой, Эльвира, ой, люблю тебя». Охуевшая ты сука, Белоногова. — Да не скандал, а просто спросила, — я было начала объяснять, но тут же осеклась – а какого хера, собственно, она на меня наезжает? — А кто от меня сбежал? Приду-уйду, останусь не останусь, люблю не люблю. Да я, если хочешь знать, каждый день боюсь -а ну как тебе опять вожжа под хвост попадет, и ты решишь меня бросить? А эта, как ты говоришь, блядина, никогда мне спину не показывала и несмотря ни на что, смогла подружиться. Потому что я ей важна, моя дружба… — Ага, — издевательски сказала Эльвира. — Пизда твоя ей важна… — Господи, все совсем не так. Ты же знаешь, я не могу без тебя, не могу. Я на эту поганую работу хожу из-за денег. Если б только могла возле тебя сидеть и никуда не уходить… — Знаешь, а мне это надоело. — Она опять приблизилась ко мне, не отрываясь вглядываясь в мое лицо. — Может, я и ошиблась. — В чем? — В ком. В тебе. Может, и вправду тебе нужен кто-то другой. — Да? – меня затрясло. – А может, это тебе надо освободиться от своего страха? Твои мама и брат все знают, самые близкие люди знают, что ты ебешься со мной, и им плевать. Может, это тебе нужен кто-то другой? То есть другая, которая сможет рявкнуть на тебя и заткнуть? А не слушать твои гадости? Слезы сами лились по моему лицу. Я знала, что это конец. Даже тогда, когда я устроила ей небольшую сцену ревности из-за Режиссера, она не психовала, а по-доброму посмеялась. Я чувствовала, что из моих рук ускользает кусочек счастья, мой личный кусочек, от которого я парю высоко-высоко. Она, опустив руки, смотрела на меня и не пыталась меня разубедить. Я быстро соображала – она ж Симону не первый раз видит. До меня стало доходить – эта трусливая паршивка просто придумала повод. Нельзя же Симону воспринимать всерьез. Эльвира совсем не дура. От этого мне стало совсем худо. Я кинулась к ней в ноги, обняла за колени и, раззявив рот, начала голосить: — Эльвирочка, не уходи. Не уходи так. Не уходи от меня. Я поглядела вверх, глядя на ее лицо и замолкла в волнении – ее губы сжались в прямую линию, она смотрела прямо перед собой, напряженно о чем-то размышляя. Видно, сердце ее смягчилось, потому что она посмотрела на меня уже почти ласково и сказала такую фразу: -- Вот увидишь, Маруся. Все будет хорошо. Найдешь хорошего человека, выйдешь замуж. — Ты мой человек, — горько сказала я. Светло-серые глаза взглянули на меня ласково: — Не надо мне было в шиномонтажку приезжать.

***

На участках жгли ботву. Осень уже началась, каникулы закончились, я сказала родителям, что поеду на дачу, сгребу эту чертову ботву и сожгу ее. Я достала несколько картофелин и кинула в огонь. Картофелина обуглится, и, если не знать, что в костре – можно подумать, что это еще один уголек.  Внутренности запекутся и есть их можно будет, но только с солью. А я ведь и не знаю, есть ли дома соль. С соседних огородов доносились голоса, рваными серыми облаками поднимался дым с костров. Вспомнилась моя дачная подружка Светка. Все детство мы провели вместе – и вот этот конец дачного сезона всегда радовал меня. Мы носились по огородам – нас все соседи угощали печенками. Взрослые радовались урожаю, радовались тому, что можно отдохнуть и не пахать на полях и в теплицах, а мы, детвора, радовались синему небу, запаху костров и возможности беспрепятственно носиться по картофельному полю. Светка вышла замуж в восемнадцать лет за своего парня. Лютин был старше ее на два года. Она ждала его из армии, и когда он вернулся, они сразу сыграли свадьбу. А потом он избил ее, и после этого один глаз не видит. И прихрамывает она. И ребенка воспитывает. Андрюшеньке уже пять, и он очень противный ребенок. А Светка всегда говорит на мои робкие замечания: «Что ты хочешь? Безотцовщина растет». Я в ответ лишь пожимала плечами да вспоминала бесстрашную девчонку, кубарем скатывающуюся с сеновала под проклятия злой соседки. К Светке идти не хотелось. Перекинувшись парой слов с соседями через забор, я ногой затоптала остатки прогоревшего костра, лениво вынула обуглившиеся клубни и потащилась домой. Слезы опять подобрались совсем близко. Я все проговаривала про себя наш с Эльвирой диалог. — Не надо мне было приезжать в эту шиномонтажку. И я эхом: — Не надо было. Я кинула картофелины на верстак, забрякала штучкой рукомойника, пытаясь помыть ледяной водой с мылом грязные руки. Взяла фанерку, уместила на ней три картофелины и бухнула ее на стол на веранде. Потянув на себя тяжеленную дверь, вошла в избу – было натоплено – я приоткрыла дверку – дрова прогорели, и лишь угли, тлея, отдавали большой кирпичной печи свой жар. Я села, привалившись к теплому печному боку, прикрыв глаза – сгребание ботвы и прочего мусора, костер, свежий воздух утомили меня. Надо бы помыться… Господи, о чем я думала, когда согласилась на это дерьмо. Да е-мое. Баня!.. Мне в жизни не натаскать столько воды. Может, соседи помогут – у них есть и скважина, и электрический насос. Хотя... Взяв оцинкованное ведро, я поперла к колодцу – выливая его в бак в бане, я подумала, что таким макаром я скорее заработаю однобокое развитие мышц, чем наберу воды. Подойдя к забору, я истошно заорала – соседка уже вошла в избу: – Тетя Тамара, тетя Тамара. — Чего тебе, Машенька? - выглянула она из-за двери. — Водой не поделитесь – мне бы баню истопить. — Ладно, лови шланг. Шланг всего чуть-чуть не дотянулся до бачка в банной печи. — Тетя Тамара, погодите. Я счас ведра наполню, все лучше, чем к колодцу бегать. Я притащила еще четыре ведра. Наполнила бак, наполнила бочку в предбаннике. — Спасибо вам, тетя Тамара, — прочувствованно сказала я. Вынула несколько поленьев из поленницы за баней, надрала бересты и затопила печку. Я напихала полешки вовнутрь, просунув между ними закручивающиеся ленты бересты. Береста занялась, весело треща, струйки дыма потянулись вверх, я подождала пока займутся дрова и закрыла дверцу. Искупаться будет как раз кстати после всех трудов праведных. Почему все эти действия так важны, приобрели значение и надолго врезались в память? Потому что разлука с Эльвирой была мучительной, хотелось рухнуть на кровать и рыдать, рыдать, рыдать. Потому что после того, как она ушла, я не плакала ни секунды, отдаваясь полностью работе. Шины, колеса, учет, мышиная возня в подсобках, клиенты – приобрели первостепенное значение. Миха щедро оплачивал мою инициативу. Потому что Катька приходила ко мне на работу несколько раз, так как не могла застать дома, и я ей так ничего и не рассказала, болтая с ней об ее интересном положении, но ни слова о себе. Но сегодня вот эта тупая концентрация на дурацкой деятельности разматывала спутавшиеся нити горя, болезненно отделяя их друг от друга. Нити, которые однажды спеленали мою грудь, перекрыв возможность свободного дыхания. В избе то и дело мигала лампочка, я взглянула на трансформатор – стрелка ходила ходуном в такт моим душевным метаниям. Эльвира, господи, Эльвира. Почему? Но вот опять, бросив все, я поплелась в баню – открыв дверцу печки я пошурудила кочергой, пытаясь разбить угли, но мне не повезло – вроде попалась головешка. Я прикрыла дверцы, прикрыла заслонки – открыла крышку бачка – оттуда вырывался пар. Нестерпимо захотелось снять пропахшую потом и дымом одежду, но сначала головешка. Я опять приоткрыла дверцу, попыталась разбить головешку кочергой – но она не поддавалась. Я подтянула ее к краю, приподняла широкую железную лопатку, предназначенную для этой цели, вывалила на нее головешку, внимательно оглядела пол и вынесла на улицу. Бросив головешку в траву, я рванула обратно, набрала в кадке воды, облила пол у печки, набрала опять полный ковш воды и вышла с ним на улицу, щедро полив водой проклятую головешку – глядя на шипящие угли, на воду, обратившуюся в пар – я грустно думала об Эльвире. «Выйди замуж, займись своей жизнью, повзрослей, мы больше не будем встречаться», – в изнеможении я упала на колени рядом с погасшей головешкой, и весь день удачно сдерживаемые слезы прорвались. — Господи, Эльвира, — рыдала я, размазывая грязными руками слезы по щекам. Несмотря на трагедию, промелькнула мысль о том, что не зря я баню истопила. — Эльвирочка. Я… Наревевшись, я встала и побрела в избу. На улице уже стемнело. Я приготовила банное полотенце, шампунь Видал сассун и мыло Палмолив. Про кондиционер для волос я тогда ничего не знала. Тогда только-только появились. Зато был шампунь Видал сассун два в одном. Он был куплен за двадцать тысяч, и я решила пользоваться им по особым случаям, как и мылом Палмолив. Сегодня был тот самый случай. Я свалила в кучу на кровать все, что приготовила. Скинула лишнюю одежку, оставшись в папином трениках и майке, накинув сверху какую-то ободранную кацавею. Приготовила шлепки. Проделав все эти нехитрые действия, я выключила свет, приготовившись выйти из дома. В деревенской ночной тишине прозвучал звук едущей машины и свет фар полоснул по окнам — я остановилась. Я прошла к окну – к соседям что ли кто-то приехал? Тупость вообще. В такой темени легко заблудиться, заехать в яму или наехать на камень – наши улицы не асфальтировались… И в подтверждение моим мыслям раздался неприятный скрежещущий звук. Отодвинув штору, я пыталась разглядеть сквозь кусты сирени хоть что-нибудь — фонарь еле-еле светил. Вдоль палисадника стояла машина. Некоторое время она натужно гудела – я тупо глядела, боясь подумать о том, что видели мои глаза.  Потом фары выключились, хлопнула дверца, водитель вышел, потом вернулся назад, завел машину, включил фары, в это время фонарь решил заработать в полную мощь своим желтоватым светом – и я увидела Эльвиру. Она опять вернулась в машину, выключила фары и заперла ее. Подошла к калитке и постучала. Что она тут делает, в такую темень? Как нашла дорогу? Я толкнула скрипучую дверь, прошла на веранду, включила там свет, вышла на улицу — сентябрьский холод обдал меня – я отперла калитку. — Машка, — сказала Эльвира, — Машка. Я так хочу в туалет и, по-моему, я опять наехала на булыжник. И еще… Прости меня. — Да , — счастливо улыбаясь, ответила я ей. – Ты опять наехала на булыжник.

***

Что вам рассказать? У этой истории есть конец – Эльвире шестьдесят два года. Она все еще преподает – учит математике несчастных детишек. Я проработала еще два года в Янычарской шиномонтажке . В каком-то там году я ушла от Эльвиры – поработала сначала в Москве, потом на Кипре, у меня были разные женщины, но Эльвиру я не забывала никогда. Именно поэтому я притащилась к ней обратно. Мама ее уже умерла, брат уехал на Север. Я вернулась с виллой на Кипре, Кипрским гражданством и работой. Попросила ее переехать со мной. Естественно, она мне сказала, что она уже старая и никуда не поедет. И уж точно не на ПМЖ. Янычар умер в 2001 от рака прямой кишки. Бума уехал в Израиль. Я ничего не знаю про Шапочку, Таньку и Жанку. Митрофанова с Серегой живут все в той же хрущевке, сын их, уже большой и женатый дяденька, живет неподалеку от них. Симонин муж очень хорошо заработал – они купили небольшую виллу в Аликанте и , если не ошибаюсь, не единственную. Муж ее отошел от дел, открыл винный магазинчик и живут они там. Я не теряю надежды уговорить Эльвиру уехать – но она говорит, мол, работа, без нее сразу зачахну… Не знаю, что ей еще можно сказать. Родители мои погружены в закрутки и работу на даче – они по-прежнему не понимают меня, но по своей полезной привычке не мешают. Выйдя из реал стейт адженси, я посмотрела на серое сентябрьское небо – редкие холодные капли равнодушно летели вниз. Я купила квартиру на Вторчермете.