Биение твоего сердца

— Суббота - Джон не встал на следующее утро, позволив себе немного поваляться в постели в свой выходной. Однако, это оказалось не таким уж расслабляющим, если говорить о поваляниях. Как только Джон открыл глаза, или, может быть, даже до этого, он пытался решить головоломку глубокой ненависти Шерлока к человеку, чью жизнь Майкрофт поручил им обоим спасти. Большинство частей уже были там — почти все, на самом деле, определенно достаточно, чтобы удовлетворить любопытство большинства людей. Джон, конечно, был более любопытен, чем большинство людей — отчасти это было просто то, каким он был, но нельзя было отрицать тот факт, что другая половина его желания знать исходила из его отношений с Шерлоком. Джону нравилось думать, что он знает Шерлока лучше, чем кто-либо другой (исключая Майкрофта, конечно), но когда дело доходило до таких вещей, как прошлое Шерлока и эмоции Шерлока по поводу этого прошлого — Джон был так же безнадежно потерян, как и любой другой. У моего брата склад ума философа, но он выбирает профессию детектива. Какой вывод мы можем сделать о его сердце? Больше всего Джона беспокоило то, чего он не знал — кого убил Херст много лет назад, и каковы были их отношения с Шерлоком? Да, Джон давно не знал Шерлока, совсем недолго по сравнению с тридцатью с чем-то годами жизни Шерлока до того, как в ней появился Джон, но он не мог себе представить, что Шерлок когда-либо был из тех, кто легко заводит друзей. Может быть, он был другим раньше? Может быть, что-то случилось. Может быть, именно это, потеря кого-то таким образом, и изменило его. И теперь его заставляли спасать убийцу этого человека. Заставлял никто иной, как Майкрофт, который в настоящее время, по мнению Джона, был фаворитом на премию «худший брат года», после того, как отправил Шерлока на путь урагана, известного как Ирен Адлер, а теперь это. Внезапно в груди Джона вспыхнул праведный защитный гнев, такой же, как вчера вечером у Анджело, когда Шерлок объяснил, что сделал Херст, когда Джон увидел в глазах Шерлока вспышку настоящего горя, несмотря на то, как Шерлок, возможно, пытался это скрыть. Он понял, с самого начала, почему ему было так безошибочно любопытно, что это значит, что Шерлок был так затронут потерей в прошлом — это было бы окончательным доказательством того, во что Джон уже хотел верить — что Шерлок более чем способен любить кого-то. Это наполнило Джона странной и ужасающей надеждой, хотя у него не было никаких реальных причин для надежды. То, что у Шерлока когда-то были чувства, не означало, что он когда-либо будет испытывать их к Джону. И кроме того, Джон уже решил молчать об этом, не спрашивать Шерлока из уважения, из потребности в том, чтобы Шерлок мог доверять ему. Тем не менее, чувствовалось, что что-то должно было произойти. Джон был достаточно рассказчиком, чтобы знать, когда все должно было измениться. Он мог только надеяться, что они изменятся к лучшему. ***** Общая комната почти всегда пустует в это время дня. Это достаточно разумный час, чтобы бодрствовать, но в основном все еще в постели. Те, кто не спят, несомненно, находятся в столовой, чтобы поскорее приступить к завтраку. Поэтому Шерлок удивлен, обнаружив, что его шаги, спускающиеся по главной лестнице, не нарушают обычную тишину раннего утра. Из всех звуков, которые он мог бы ожидать услышать в такое утро, хаотичный каскад быстро сыгранных фортепианных гамм не входит в их число. Пальцы мальчика действительно летают по клавишам, и кожа, и слоновая кость светятся в только что зарождающемся дневном свете. Мальчик, кем бы он ни был, только открыл одну из занавесок на окне, достаточно резкого зимнего солнца, чтобы играть, но недостаточно, чтобы обжечь чьи-то уставшие глаза. Шерлоку он уже нравится. Когда мальчик поднимает глаза, продолжая играть, Шерлоку он нравится еще больше. Он ругает себя за такую ​​реакцию, основанную исключительно на внешности другого человека, но все равно. Этот мальчик в разы красивее других мальчиков из круга знакомых Шерлока. Надо сделать скидку. — Она настроена, но вся в пыли, — замечает мальчик, начиная играть, в чем Шерлок быстро узнает вальс из «Лунной сонаты» Бетховена. — Я так понимаю, ее нечасто играют. — Нет, нечасто, — подтверждает Шерлок, уже стоя рядом с пианино, хотя и не помнит, чтобы давал своим ногам разрешение вести его туда. Он проводит пальцами по глянцевой черной поверхности рояля, и его пальцы становятся грязными. — Не очень хорошо, во всяком случае. Палочки для еды едва ли считаются игрой. Можно было бы подумать, что среди них есть более образованные музыканты, но увы. — Ты здесь новичок, — замечает Шерлок. Очевидная вещь, которую стоит сказать; это начало семестра; есть несколько лиц, которых он раньше не видел. Ему наплевать на любое из них — все, кроме этого, по-видимому. — Я. Акцент мальчика выдает его городское воспитание и, следовательно, его вероятное отсутствие частного образования в прошлом и семейного богатства. — Я не должен был начать здесь до осени — списки ожидания и все такое. Но мой отец знает декана, так что я здесь, — объясняет мальчик, и Шерлок улыбается, довольный собой, хотя внезапно не уверенный, куда смотреть. Он в равной степени заворожён глазами мальчика, оттенок карего цвета которых настолько тёплый, что он почти чувствует, как они обжигают его, — и его руками, длинными, тонкими пальцами, ловко ударяющими по каждой ноте, даже когда он продолжает разговор. И его ртом. Его рот… Шерлок думает о своей скрипке в футляре под кроватью в его комнате наверху и отчаянно желает, чтобы она у него была, чтобы как-то защитить себя, хотя он не уверен, что хорошего в этом может быть, не уверен, почему он должен защищать себя в первую очередь, просто он это делает. — Это уникальная договоренность, — замечает он вслух, сглатывая скачущий пульс. Эта попытка светской беседы на самом деле совсем не ощущается светской беседой. — Она неполная. Мальчик скользит по скамейке, когда он это говорит, наклоняя голову, чтобы Шерлок присоединился к нему. Шерлок так и делает, оставаясь очень неподвижным, чтобы не позволить своему колену коснуться ноги другого мальчика. Такое может быть катастрофическим, хотя он снова не совсем уверен, почему. Он никогда не был так неуверен в чем-либо. Это ужасает. Это волнует. — Это дуэт, — догадывается он, позволяя кончикам пальцев зависнуть над клавишами. — Да, — говорит мальчик с ухмылкой, — это дикая и прекрасная вещь, и Шерлок боится смотреть на нее прямо. — Я выучил обе половины, но могу играть только одну из них за раз, — говорит мальчик. — Ты играешь? — На скрипке. — Ты хорошо играешь? — Да, — ухмыляется Шерлок, — очень. — Ну, я не знаю ни слова о скрипке, но я мог бы попробовать научить тебя игре на фортепиано. Не думаю, что это будет намного сложнее. — Маловероятно, — соглашается Шерлок, а затем: — Шерлок Холмс. Он протягивает руку и тут же жалеет об этом, потому что мальчику наконец приходится прекратить играть, чтобы пожать руку Шерлока. Его рукопожатие сильное, рука теплая, и жертва оказывается того стоящей. — Я Виктор, — отвечает мальчик, улыбаясь, словно он знает, о чем думает Шерлок, и его это нисколько не волнует. — Виктор Тревор. Шерлок уже видит, как его будущее начинает проясняться. ***** Шерлок уже был на ногах, когда Джон спустился вниз, что само по себе было примечательно, поскольку еще не было полудня. Он мог сказать, что Шерлок, по крайней мере, спал и не спал всю ночь — не было ничего, что могло бы помешать ему уснуть, и под халатом у него была пижама. Темные кудри на одной стороне его головы были приглажены, и он стоял, слегка расслабившись, наклонив плечи, мягко покачиваясь, пока его пальцы извлекали из струн скрипки ноты сладкого, хотя и несколько печального вальса. Джон почувствовал облегчение, и только тогда ему пришло в голову, что он беспокоился о том, что Шерлок потеряет сон из-за этого дела с Херстом. Вальс достиг крещендо, а затем замедлился; он напомнил Джону догорающее пламя, последние яркие вспышки перед неизбежным затуханием, пока не остались только тлеющие угли, пульсирующие слабым, теплым светом. Игра Шерлока была идеальной, как всегда, способной вызвать такие образы в сознании Джона. Однако самому вальсу, казалось, чего-то не хватало. — Прекрасно, — сказал Джон, как только Шерлок опустил скрипку. — Бетховен? — Да. Шерлок выглядел одновременно довольным и удивленным, что Джон узнал ее. — Из Лунной сонаты. — Ты ее запомнил. Неудивительно — у Шерлока было много музыкальных произведений, сохраненных в чертогах его разума. Джон представлял, что музыка, должно быть, одна из самых простых вещей для запоминания. — Да. Шерлок положил скрипку обратно в футляр — Джон никогда не видел, чтобы Шерлок был так нежен с чем-либо, как с этим инструментом. — На скрипке она звучит как-то странно, — продолжил он. — Версия, которую я запомнил, для фортепиано — это дуэт, на самом деле — так что мне пришлось импровизировать. — Ты играешь на фортепиано? Опять же, неудивительно. Джона никогда не удивил бы безграничный талант, которым, казалось, обладал Шерлок. Шерлок мог тайно быть оркестром из одного человека, и Джон бы и глазом не моргнул. — Немного, — признал Шерлок. Обычно это сопровождалось бы пожиманием плечами, но в тот момент воздух казался недостаточно легким для этого. как будто это давило на плечи Шерлока всем тем, что Шерлок не говорил. Зачем ты это делаешь? — хотел спросить Джон. Почему ты не скрываешь, насколько ты гениален, но потом разворачиваешься и недооцениваешь себя, когда я один? — Да, конечно, — пробормотал он, поворачиваясь к кухне. — Спорим, ты немного играешь на пианино так же, как я немного практикую медицину. Он украдкой взглянул на Шерлока как раз вовремя, чтобы увидеть маленькую, сжатую улыбку на лице Шерлока. Она была такой невыносимо мягкой, что Джону пришлось отвести взгляд. — Хочешь яиц? Я готовлю яйца. — Да, — Шерлок последовал за Джоном на кухню, — Спасибо. Шерлок проявил инициативу и поставил чайник, а затем сел за стол, чтобы посмотреть, как готовит Джон, отводя глаза всякий раз, когда Джон смотрел на него, явно ожидая, что Джон скажет что-нибудь о том, как ад, должно быть, замерз, если Шерлок на самом деле помогал с завтраком в этот раз. Джон не собирался портить эту приятную домашнюю обстановку саркастическими замечаниями, так что Шерлоку оставалось только довольствоваться молчаливой благодарностью Джона. Десять минут спустя были чай, кофе, тосты и яйца, приготовленные именно так, как любил Шерлок. В квартире царила абсолютная тишина, пока не закончились чай, кофе, тосты и яйца. Джон уже начал думать, что Шерлок ушел в свои чертоги разума, пока… — Ты действительно не собираешься спрашивать? — Спрашивать что? — ответил Джон, не поднимая глаз, с дымящейся кружкой у губ и утренней газетой в руке. Шерлок прищурился, в равной степени впечатленный и раздраженный способностью Джона так глубоко задеть Шерлока, не давая ему отреагировать. Как все изменилось. — Ты от природы любопытный человек, Джон. Это то, что у нас общего. У меня, конечно, есть интеллект и стремление удовлетворить это любопытство, в то время как ты применяешь метод преследовать меня, задавая беспрестанно глупые вопросы. Джон все еще не отрывал глаз от газеты, хотя он прекратил читать ее в тот момент, когда Шерлок заговорил. Эта деталь, какой бы незначительной она ни была, была чрезвычайно удовлетворяющей. — За время нашего партнерства, каким бы оно ни было, я часто замечал, что твое любопытство еще больше обостряется, когда вопрос касается меня или моего прошлого. Я, конечно, не имею ни малейшего понятия, почему, но вот оно. Вчера вечером тебя буквально разрывало от желания узнать правду, но сегодня утром ты не сказал ни слова. Вот почему я повторяю — ты действительно не собираешься спрашивать? — Ты хочешь, чтобы я спросил? — Я не понимаю, какое это имеет отношение. — Шерлок… Джон наконец, наконец, положил газету и кружку. Он скрестил руки на столе перед собой, наклонил голову и посмотрел на Шерлока сквозь ресницы. Синева его глаз была цвета грозы в мрачном свете, проникавшем через кухонное окно. Та же серьезность, что была в голосе Джона вчера вечером, присутствовала и сейчас, но она была окрашена некой твердостью, которая напомнила Шерлоку о том, как Джон говорил, когда брал ситуацию под контроль. Это вызвало что-то вроде дрожи, пробежавшей по спине Шерлока. — Я же сказал тебе вчера вечером, — сказал Джон, — я твой друг. Я не собираюсь заставлять тебя говорить о чем-то, о чем тебе, очевидно, трудно говорить. Но если ты хочешь поговорить об этом, то, конечно, я выслушаю. Тебе не нужно ждать, пока я спрошу. — Спрашивай, — все равно прошептал Шерлок. Он наклонился вперед к Джону, так близко, что мог видеть свое отражение в зрачках Джона. Джон усмехнулся и закатил глаза, отстраняясь. Шерлок хотел притянуть его обратно за перед свитера. — Ну ладно, — уступил Джон. — Кто это был? Кого убил Херст? Шерлок сделал глубокий вдох и на мгновение отвел взгляд от Джона, потянув за рукава халата и прикусив внутреннюю часть щеки — оба эти действия он делал, когда чувствовал необходимость занять руки или рот, а рядом не было скрипки или сигареты. — Когда я был мальчиком, я посещал частную школу-интернат на севере страны. Она называлась King David's. Ученики в основном состояли из сыновей людей с деньгами и связями, которые могли позволить своим детям такое формальное образование. Подавляющее большинство этих мальчиков были глупыми, тупыми и скучными и совсем не заслуживали академических возможностей, которые им были предоставлены. У меня было впечатление, что большинство из них были отправлены сюда, потому что их родители их не любили или даже не заботились о них и хотели, чтобы они были где-то за городом, где они не были бы позором. — Я нашел весь этот опыт утомительным, конечно. Я никогда не ладил со своими однокурсниками, и у меня не было никакого желания это делать. В середине моего четвертого года появился новый ученик. Я всегда замечал, когда появлялись новые студенты, но я никогда не удосужился узнать что-нибудь о них. Но Виктор… Шерлок на мгновение замолчал — кончики его пальцев барабанили по крышке стола, как будто это было пианино. — Виктор был первым в этом месте, кто не был невыносимо, отупляюще скучным .. Он был твоим другом, — понял Джон. — Твой лучший друг. Шерлок кивнул. — Моим единственным другом, на самом деле. — Каким образом Херст оказался в этом? — В то время он был профессором. Он преподавал историю и политику и был наставником тех студентов, которые, по его мнению, показывали наибольшие перспективы. У него был специальный класс по выходным для учеников шестого класса — каждую весну он вывешивал восемь имен, восемь учеников пятого курса, которые должны были быть приняты в его специальный класс осенью. — Виктор был одним из этих имен, — догадался Джон. — И ты тоже. Шерлок не подтвердил и не опроверг то, что предположил Джон. — Мне не очень хотелось быть частью такого дела, — наконец сказал он. — Оставаться запертым в комнате на три часа каждую субботу с самыми высокомерными и самоуверенными из моих сверстников не представляло для меня абсолютно никакого интереса. Но Виктор, он был умен, и он считал, что благосклонность Херста может быть полезна — он не был силен в академической сфере, хотя он более чем компенсировал это своей природной харизмой и музыкальными способностями. — Фортепиано? — догадался Джон. Шерлок кивнул. — Я знал Виктора чуть больше года на тот момент. Он никоим образом не был лучшим в нашем классе, но Херст все равно предложил ему место во внутреннем круге, что я считал странным, мягко говоря. Он знал, с какими трудностями ему придется столкнуться, если он присоединится, но он был убежден, что быть в классе Херста — это то, что ему нужно для его транскриптов в университет — деньги его отца были новыми, его влияние не было таким далеко идущим, как у отцов некоторых других наших одноклассников. У него было гораздо больше амбиций, чем у меня, — амбиций хватило бы на нас обоих, — он не хотел быть в классе, пока я не соглашусь быть в нем тоже. — И поскольку он был твоим другом, ты не хотел, чтобы он упустил возможность, — закончил Джон. — Он уговорил меня на это, — просто заявил Шерлок. — Уговорил тебя на это? Джон присвистнул. — Я бы хотел познакомиться с этим парнем. Он, должно быть, был чем-то. Джон хотел этим разрядить атмосферу вокруг них, поднять разговор с его нынешних глубин, но он был почти уверен, что ему это не удалось, хотя и не полностью, поскольку Шерлок улыбнулся на кратчайшее мгновение. — Теперь ты должен знать, Джон, что я трачу время и силы только на то, чтобы подружиться с людьми, которых я считаю по-настоящему замечательными. Джон, который выбрал этот момент, чтобы сделать еще один глоток кофе, чуть не поперхнулся от удивления — не только от смысла того, что сказал Шерлок, но и от выражения лица Шерлока, когда он это сказал. — Ш — начал Джон, внезапно осознав, что он собирается произнести имя Шерлока тихо, задыхаясь. — И что случилось потом — после того, как ты начал ходить в класс Херста? Шерлок открыл рот, чтобы заговорить, но раздался чей-то голос. — Мальчики! Доставка для вас внизу! Это была миссис Хадсон, окликнувшая их с лестничной площадки. — Я пойду, предложил Шерлок и пошел. Он вернулся через несколько минут с двумя сумками для одежды, перекинутыми через плечо, и двумя коробками для обуви, зажатыми под мышкой — за ним по пятам следовала миссис Хадсон, которая все время пыталась разглядеть, что он несет. — Поздравления от моего брата, — сухо сказал Шерлок; он положил одну сумку для одежды на стол рядом с Джоном и поставил на нее коробку для обуви. Затем он исчез в своей спальне, не сказав больше ни слова. — Тогда что все это значит? — спросила миссис Хадсон, уставившись на закрытую дверь Шерлока. — Это для дела, — ответил Джон. — Должно быть, что-то важное. Миссис Хадсон постучала по логотипу на сумке для одежды Джона. — Это от лучшего портного в городе. И с этими словами она поспешила обратно вниз. Джон провел следующие несколько минут пристально глядя на сумку для одежды и сопротивляясь желанию открыть ее. Глупое желание сопротивляться, на самом деле. Этот костюм был сшит для него, в конце концов. Ему не нужно было проверять, подойдет ли он ему, — он не сомневался, что Майкрофт оценил его в тот момент, когда они впервые встретились. И вечеринка в любом случае должна была начаться только через несколько часов. На самом деле не было никаких причин что-либо делать, кроме как сидеть и доедать свой завтрак. Только это означало бы иметь непрерывное время, чтобы ничего не делать, кроме как гадать, что повлечет за собой остальная часть истории Шерлока. Джон знал, что у него уже было довольно хорошее представление о том, что произошло, к сожалению, — но на самом деле он задавался вопросом, было ли заклинание разрушено — захочет ли Шерлок рассказать ему остальную часть или что-то еще в этом роде. Одно было наверняка — теперь у Джона было подтверждение того, что Шерлок действительно мог заботиться о ком-то каким-то образом — или раньше. Джон еще раз посмотрел на сумку для одежды и вздохнул. Затем он отнес ее в свою комнату. Поднимаясь по лестнице, он услышал, как дверь Шерлока хлопнула, а затем снова захлопнулась. — Шерлок? — позвал Джон. — Просто вышел на минутку, Джон. Ненадолго. — Ладно, — кивнул Джон, затем вспомнил, что Шерлок его не видит. — Пока. Шерлок уже ушел. ***** На территории усадьбы короля Давида сумерки; огни общежития светят, как маяки, сквозь бледно-голубой туман раннего вечера. Небо начало темнеть в середине, хотя по краям все еще горит — земля вся в тени, цвет деревьев почти высосан из них, присутствует только на самых верхушках ветвей, все бутоны и зелень с обещанием лета. Мир здесь кажется захваченным, время приостановлено, окутанное помятым пурпурным покрывалом ночи. Старая часовня стоит заброшенной, как всегда, молчаливая колокольня возвышается и слегка наклонена влево над заброшенным кладбищем. Древние надгробия торчат из заросшей травы под странными углами; разбросанные, кривозубые памятники давно забытым душам. Кончик сигареты Шерлока светится, медленно движущийся светлячок парит где-то около его пальцев. Он взгромоздился на один из больших камней, оглядываясь на широкие луга в сторону школы, вне поля зрения всех там, существуя только на окраине этого места, как он всегда знал и всегда будет. Здесь ему дышится легче, глубже. Уединение ему подходит. Он всегда это знал. — Эти штуки убьют тебя. Уединение ему подходило, по крайней мере. — Еще несколько лет. Шерлок внимательно наблюдает, как Виктор поводит плечами и прислоняется к камню рядом с ним. — Тем временем меня может убить множество других вещей — эпидемия, голод, несчастный случай, стихийное бедствие… — Или ты, думает он, хотя он уже доверяет Виктору свою жизнь или что-то вроде того, поскольку ему шестнадцать, и ему не нужно доверять кому-либо свою жизнь в таких буквальных терминах. Они не знакомы еще один семестр, и они уже запланировали навестить друг друга во время каникул. Шерлок вздыхает и снова затягивается сигаретой. Даже на таком расстоянии его вспышка отражается в глазах Виктора. Он знает, что доверять кому-то — значит давать ему силу причинить тебе боль, веря, что он этого не сделает. Шерлок никогда ни во что не верил, и поэтому он не может точно определить момент, когда он дал Виктору силу причинить ему боль, метафорически или как-то иначе. Поэтому он не моргает, не двигается и даже не вздрагивает ни на йоту, когда Виктор встает и наклоняется, вытаскивая сигарету прямо изо рта Шерлока и вставляя ее между своих губ. Его рука касается щеки Шерлока, когда он это делает. Его дыхание становится горячим на шее Шерлока мгновение спустя, дым окружает их и быстро исчезает. Шерлок сосредоточен только на сигарете; его пронзает дрожь, в груди вспыхивают молнии от этого жеста, этого поцелуя непрямого рода, от этой мысли, что Виктор так очевидно знает, что это значит, что он имел в виду именно это. Ни один из них не отрывает взгляда, пока Виктор держит сигарету между большим и указательным пальцами, бросая вызов Шерлоку, чтобы наклониться ближе и забрать ее обратно, чтобы продолжить цикл. Шерлок так и делает. ***** Костюм, без сомнения, был самой красивой вещью, которой когда-либо владел Джон. Он разложил его на кровати и уставился на него, как ему показалось, целую вечность, пытаясь угадать, сколько месяцев аренды он стоит. Он был невероятно сделан на заказ, совсем не такой, какой выбрал бы Джон, хотя ему нравилось, как он выглядел. Темно-синий в голубую полоску, пиджак на трех пуговицах и даже жилет, темно-синий без полоски, галстук в тон полоске. На рукавах накрахмаленной белой рубашки были круглые золотые запонки, которые можно было приколоть. Коричневые оксфордские туфли были начищены до блеска — он мог сосчитать собственные ресницы в отражении. Джона подмывало, о, как подмывало, сбежать вниз и посмотреть, как выглядит костюм Шерлока. Он мог сделать это так легко. Он сопротивлялся этому искушению. Сопротивляться искушению, когда дело касалось Шерлока, стало обычной практикой; этот случай не был исключением. ***** То немногое, что осталось от Виктора — на самом деле только пепел его машины — было похоронено на переполненном городском кладбище, его могила была простой и утилитарной. Небольшой надгробный камень, бледный и простой, — вот все, что от него осталось, только его имя, высеченное на нем над датами его рождения и смерти, застывшими в семнадцать лет на всю оставшуюся вечность. Семнадцать лет, казалось, прошли целую жизнь. Шерлок закурил, держа пламя зажигалки близко к руке дольше, чем было необходимо, позволяя ей погаснуть только тогда, когда она действительно начала жечь. Он отступил от могилы и выдохнул тяжелое облако дыма, ожидая, когда небеса разверзнутся и пойдет дождь, как и предполагалось. Он не был здесь с момента похорон, влажным, оранжевым днем ​​в разгар августовской жары, день, который был совсем не похож на этот. Ему и в голову не приходило, что он когда-нибудь должен был навестить его — Виктора на самом деле здесь не было. Утром прошел дождь, отчего земля стала мягкой, скользкой и мокрой, хотя солнце было видно полностью, когда они накрыли гроб все еще влажной землей. Шерлок испортил колени своих лучших брюк, заляпал их недавно потревоженной грязью, которая превратилась в грязь и оставалась под его ногтями в течение нескольких дней после этого. На мгновение показалось, что он должен что-то сказать. Он ничего не сказал тогда, слова отказывались приходить, зная, что человек, с которым он будет говорить, больше никогда не услышит его голоса. Он молчал, тогда и сейчас — он уже сказал все, что мог сказать. Шерлок сделал последнюю затяжку из сигареты и шагнул вперед, оставив все еще дымящийся окурок на вершине надгробия. Его пальцы задержались на холодном мраморе, и он отстучал безмолвный ритм, прощание, своего рода последний поцелуй. Затем он повернулся спиной и ушел. Начался дождь.