Детский сад моей веры

— Женя, почитаешь мне книжку? Очень-очень хочется. Папа плохо читает, он запинается! — Да уж не сомневаюсь, — пренебрежительно фыркнул Поэт. — Ну и что ты предпочтешь из своей скудной библиотеки? — Я люблю сказки про пррринцесс и драконов. — Сколько тебе, восемь? Так себе вкус формируется. В твоем возрасте я уже переходил на более серьезную литературу. — Жень, — прервал его Володя, нахмурившись, но Лева тут же зачастила, забивая напряженную паузу: — Ну, ну, вообще-то мне нравится, когда в конце пррринцесса отбивается от ухаживаний принца и остается с драконом! Поэт расширил глаза от удивления. Помолчал. — Эм… И где ты нашла такие книги? — Папа сам их писал. У себя в голове. Володя, встретившись с Жениным взглядом, побледнел скулами и отвернул голову. — Ты почитаешь мне? — Лева прижалась щекой к ноге Поэта и заглянула в его глаза, сильно задрав голову. На всякий случай надула щеки. — Почитаю, — Женя закатил глаза. — Укладывайся. Володя присел перед лежащей Левой, которая не могла скрыть воодушевления от мысли, что какое-то время — даже продолжительное — проведет с Женей наедине. Почувствовав Володину ладонь на груди, она схватилась за нее и сжала, с мольбой заглядывая в его глаза. — Папочка, может, все-таки останешься? — Лев, мне надо пойти. Мы же с тобой договаривались, и ты согласилась. — Да, но… — Станислава, оставь его. Сто раз уже обговорили, что тебе придется потерпеть мою компанию до Володиного возвращения. Зачем эти пустые капризы, если ими ты ничего не изменишь? — Может, если ты в детстве капризничал, на тебя внимания на обращали. Левы это не касается, — насколько можно спокойно возразил Криз. — И не будет касаться никогда. Особенно в этом месте. Если ей совсем плохо, я… — Нет, — Лева округлила глаза. Голова беспокойно заметалась по подушке, пальцы сжали одеяло. — Нет. Папочка, пойди, куда тебе нужно! Я останусь с Женей. — Лев… — Я же тебе обещала. Все хорошо, я останусь с Женей. Володя глянул на Поэта, который драматичностью позы и взглядом понукал его свалить лучше любого физического воздействия. Напоследок пригладив Левину гриву и чмокнув ее в лоб — отлепиться не смог и выкроил для себя несчастные секунды умиротворения — Володя нехотя поднялся и вложил руки в карман толстовки. Нацепил капюшон по самые брови. Приблизившись к Жене, приглушил голос, чтобы Лева не услышала: — Кошку я покормил. Просто не трогай ее, ради бога. Леву посмей только обидеть. Я тебе ее доверил. — Со Станиславой все будет хорошо, — выделяя имя, сказал Поэт, высокомерно задирая подбородок. — Уж я как-нибудь разберусь, как поступать с ребенком. — Знаю я, как ты умеешь поступать с детьми. Твое дело — сказку ей почитать и не шуметь. — Уйдешь ты когда-нибудь или нет? — Пап? — слабым голосом позвала Лева, прижимая ушки к голове. — Мы не ссоримся, ребенок, — Криз поспешно мотнул головой. Выглядел виноватым, как провинившийся школьник. — Ну… я пошел. Давай, Жень. Только когда за Володей закрылась дверь, Лева поняла, насколько нервничала все это время. Конечно, она была очень рада Жене, но в то же время, оставшись наедине с ним, ощущала жесточайшую робость. С папой все было проще — он сдерживал Женю, если нужно было. А теперь, когда нет Володи, это должна делать сама Лева? Или же она оставалась полностью беспомощной перед ним, не имея возможности за себя постоять? Женя закрыл дверь на замок — резкий звук прокрутившегося механизма отпечатались тревогой в голове — «взаперти!» — повернулся и проследовал к книжной полке, длинными пальцами выцепляя одну из ее немногочисленных книжек. У папы Володи было не так много денег, чтобы покупать их каждый день, Лева понимала, но рядом с Женей впервые устыдилась этого. Наверное, он подумал, что Лева не интересуется книгами. Но она-то… еще как! Из одеяла показался кончик хвоста, бескомпромиссно вылезший из-за всплеска эмоций. Скоро еще щеки шерстью обрастут — вот будет потеха… — Спишь уже, что ли? — удивился Женя. — Это пойдет? Лева прочитала название книги, которую он отставил от себя, вытянув руку. На самой девочке даже взгляд не задержал, просматривая остатки ее библиотеки. Она кивнула. Потом, сообразив, что Женя даже не увидел робкого кивка, тихо угукнула. Он выбрал для нее «Питера Пэна». Ну, значит, пусть его и читает. — Уверена? Ты же сказку про драконов хотела, — хмыкнул Женя. Глаза у него были недобрые, колючие. Он точно, точно подшучивал над ней. — Ну, я просто… — мучительно замялась Лева. — Перехотела. Лучше Володи никто не расскажет. Он только читает нехорошо, а так у него все хоррошее. — Ладно, Станислава, переставай смотреть на меня так, как будто я тебе чем-то насолил. Скажи-ка мне лучше, кто написал «Питера Пэна», — тоном строгого экзаменатора спросил Женя, в два больших шага пересекая расстояния до дивана и присаживаясь около Левиных ног. Заметив торчащую кисточку хвоста, вскинул брови. Лева сглотнула и спрятала его одним движением. — Эм… Джеймс Мэтью Барри?.. — Ты у меня спрашиваешь? — Нет, нет… Джеймс Мэтью Барри. — Умница, — Женя улыбнулся краешками губ. Лева попросту не поспевала за его сменами настроения. Он закинул ногу на ногу и прочистил горло, перед тем как раскрыть книгу. Неодобрительно окинув взглядом карандашные закорючки на форзаце, Женя повернул к Леве голову — она согнула колени, выставив их перед собой наподобие щита, — и спросил: — Что это, Станислава? — Я тогда еще совсем маленькой была, — поспешно оправдалась она, расковыривая ногтем подушечку большого пальца. — Я сейчас так не делаю. Правда… — Еще бы, — он посмотрел на нее, как на дуру, и пролистал парочку страниц. Леву никогда еще не обуревали столь противоположные эмоции: ей одновременно хотелось исчезнуть и не пропускать ни мгновения, проводимого рядом с мучающим ее Женей. Он бросил на нее еще один взгляд, цепкий, оценивающий, даже прищурился внимательно, как будто пытался уличить ее во лжи. Сказал наставительно: — Не трогай пальцы, сложи руки поверх одеяла. И вообще, в чем дело, девочка? — Н-ни в чем, — запнулась Лева и тут же перепугалась хмурой складки между Жениными бровями: — Ни в чем, прравда! У меня просто привычка такая. Ну, честно… Дальше Женя сделал такое, от чего Лева не сдержалась и аж подскочила, — сунул под одеяло руку и тронул ее за ступню. — Ой!.. — придушенно воскликнула она, прижимая ладони ко рту. — Можно же было сказать, что ты мерзнешь. Здесь промозгло, как в хлеву! Твой папаша мог бы и догадаться, что стоит поставить обогреватель. Не надеялся же он на центральное отопление, его и в холодное время с гулькин нос… А ну, закутайся! Где тут у тебя носки? — Жень, я не хочу в носках спать, — чуть не плача, пискнула Лева. — Не обсуждается, Станислава. Все, нашел. — Он снова опустился в изножье: Лева почувствовала по просевшим диванным подушкам. Приходилось усиленно жмурить глаза, чтобы не дать вытечь непрошеным слезам. С Володей она, бывало, воевала за право ходить босиком — он бегал за ней с носками, а Лева смеялась и удирала с бешеной скоростью. Чаще всего побеждала и взирала на него с высоты шкафа, на который сама забиралась, а папа уважительно кивал и оставлял ее в покое. Но это был Женя — и в схожих обстоятельствах Лева открывала для себя совсем другие грани восприятия. Подглядывая, как он с какой-то яростной заботой натягивает на нее носки и вновь укутывает одеялом, Лева не чувствовала ничего, кроме незнакомой дотоле унизительной слабости, — Женя по ложечке отъедал от ее воли, а сам и не догадывался. — Так-то лучше… Что ж, начнем уже твоего «Питера Пена»… «Все дети, кроме одного-единственного на свете ребёнка, рано или поздно вырастают. Венди знала это наверняка. Выяснилось это вот каким образом». Каким таким образом это выяснялось, Лева не слушала ни одним из множества ушей: ее окутало странное оцепенение, обездвижив, оглушив и лишив дара речи. Пожелай она убежать — не смогла бы, закричать — и подавно. А это очень, очень хотелось бы сделать. Никогда еще она не испытывала перед кем-то страх настолько дремучий, что оставалось только дрожать и зажимать челюсти до боли в зубах — страх, природа у которого была настолько неопределенно-расплывчата, что непонятно, чего она опасалась больше — гипотетических Жениных поступков или собственного подсознания. «Мама очень уважала папу, потому что он работал в банке и разбирался в таких вещах, как проценты и акции, а в этом чаще всего разобраться просто невозможно. Но он говорил «проценты растут» или «акции падают» с таким видом, что всякий бы его зауважал. Между прочим, Венди появилась на свет первой, а потом уже Джон, а после — Майкл.» Венди, Джон, Майкл… Она выхватывала имена, но не признавала, как будто они никогда не фигурировали в ее жизни — так и с самим Женей, который предстал перед ней страшным незнакомцем. Женя, Женя, Женя… Она ведь хотела, чтобы он пришел, даже как-то отчаянно желала этого, упрашивая папу позвать его и самостоятельно выискивая по улицам, вечно задирая голову и вздрагивая в радостном предвкушении от любого незнакомца, мелькнувшего на крыше. Не понимала, почему Володя грустнеет и отводит взгляд, никогда не отвечая прямо, почему Женя так редко приходит к ним и никогда не задерживается дольше, чем на пару часов; не понимала, почему Володя с Женей не ходили на площадку с ней вместе, как родители Алисы, Кости… как родители всех ее друзей; не понимала. А сейчас поняла. Рядом с таким Женей находиться было невыносимо. Он сидел, прямой, как стрела, ни на секунду не расслаблялся и ей спуску не давал. Чтобы отвлечься, она рассматривала линии на ладонях и размышляла затуманенной головой, как всякие тетки-гадалки разбираются в такой ни о чем говорящей ерунде, как полоски на ладонях. Папа говорил, что они нужны, чтобы сгибалась рука, неужели люди умудрились придумать какие-то особые значения для… — Станислава, — она вжала голову в плечи от неожиданной строгости в голосе Жени, прервавшего тревожное, но размеренное чтение. — Где ты витаешь? Для кого я читаю? Считав отчетливую брезгливость наравне с возмущением на Женином лице, Лева чуть не потеряла над собой контроль. Хвост заметался, выгибаясь дугой, уши задрожали. — Я слушаю! — выдавила Лева со слезами в голосе. — Ты не слушаешь. Ты витаешь в облаках. Если слушала, перескажи, что я только что прочитал. Пустота. Можно подойти к краешку и заглянуть в нее, чтобы убедиться, что в ней совершенно нет дна — и от того страшнее прыгать, сознавая бесконечный полет сквозь немые этажи Левиного отчаяния. Она промямлила, сжимая кулаки: Венди, Джон, Майкл…. — Ну, — поторопил ее Женя, словно и не видящий, что с ней происходит, — это и с прошлых прочтений легко было запомнить. — Он закинул ногу на ногу, оставив книгу лежать на коленях, и повел носом в сторону, пренебрежительно фыркая. — Удивительно, как ты читать умудряешься самостоятельно, если не способна сконцентрироваться на пяти минутах чтения вслух детской литературы. Хотя, может, папаша переоценил твои возможности? На, прочти, — он сунул корешок ей в руки, а сам встал во весь огромный рост, заслоняя ей свет от робко светящего ночника. — Но я слушала! — всхлипнула Лева. — Меньше оправдывайся, больше читай. Сколько с тобой можно возиться? Господи… — он тронул лоб и опустил подбородок, нахмурившись, как от боли. — Что? Все нормально. Приступай. — Я слушала! — Молчать! — рявкнул Женя. — Читай, я сказал! Она бы хотела, чтобы слова застряли в горле, но в сложившихся обстоятельствах это было невозможно: приходилось выжимать из себя слова, перемолотые, как через мясорубку, — и самой же пытаться понимать смысл прочитанного в страхе, что Женя попросит пересказать. — В-все д-дети, кроме одно-одно-одного-о-о единственного на…. ррррано или поздно вы… вы…. рррастают… — задыхаясь слезами, пролепетала Лева, ладонями стараясь загородить страницы книг, чтобы не испортить их. В голове появилась мысль, которой испокон веков в ней не объявлялось, — она влетела, как беспокойная бабочка врывается в квартиру и мельтешит перед глазами — а бабочек по обыкновению сложно выдворить обратно. Мысль твердила, что Питер Пен — горький неудачник, несчастная, неудовлетворенная душа, вынужденная всю жизнь влечь за собой бремя быть ребенком, то есть существом подневольным, легко гнущегося под волю любого мало-мальски довлеющего над ним взрослого. — Еще раз, — бросил Женя. — Ты пропустила слово. — Вс…се… в-с-е дети, кро-рроо… роме одного-един… ственного на свете рр… енка, рано или поздно… — Ты сама не слышишь, что читаешь с ошибками?! Еще раз! — В-все де-дети… Женечка, по-пожалуйста, я не… к-кроме одного-един… един… е-еди… — текст начал не только плыть, но и ходить туда-сюда в бешеном ритме. Лева, чтобы заполнить молчание, щипнула себя за краешки век и потянула к носу, чтобы собрать их в кучу. Стало еще хуже, она запаниковала и часто задышала, одной рукой продолжая держать глаза, а другой трогая себя за горло, вдруг переставшее дышать. — Станислава? — Женя изумленно вытаращился на девочку, качающуюся взад-вперед с высокой амплитудой, словно через определенное количество она могла бы высоко отпружинить от дивана. В голове проносилась череда неприятных воспоминаний о других… нет, о самом Жене, который точно также себя укачивал, когда невмоготу было мириться с чем-то в одиночку: так появлялась иллюзия, что кто-то разделяет с ним горе, что он — беспомощный ревущий младенец, которого взяла на руки мама. Он вспомнил. До такого состояния его доводили озлобленные дети в детдоме, недовольные жизнью нянечки, вечные отказы от него людей, которые могли бы стать ему родителями. Никогда не приходилось думать, что он может довести до этого ребенка сам. Он вспомнил. Очнулся. В груди разболелось так, как будто он беспрерывно использовал силу на себе, и действие ее кончилось в эту же секунду. Поэт согнулся от боли, но приблизился к Станиславе, тронул ее плечо. Она не издала ни звука, но губы конвульсивно дернулись, заходил кончик носа — и девочка отстранилась. Женя только сейчас заметил, что она не могла вдохнуть. — Станислава… ты слышишь меня? Послушай меня! — нельзя повышать голос. — Девочка, маленькая, не волнуйся… я вышел из себя. Прости меня, я… я идиот, можешь называть меня так, если хочешь. Хочешь, маленькая? — Он сделал движение, чтобы подхватить ее, но Станислава с ревом бросилась в сторону и свалилась с дивана на согнутые руки. Она не могла сказать, чтобы Женя не подходил к ней, но из последних сил махала на него рукой. Верх пижамы задрался, открывая ощетинившуюся шерсть, вылезшую вдоль позвоночника; Поэт вдруг осознал, что у нее не исчезали уши с хвостом начиная с того момента, как он зашел к ним в квартиру, — то есть, выходит, она не переставала нервничать, только распалялась, как и шерсть по ее телу. Глупо было думать, что когда-нибудь Женя сможет стать здесь своим. Неодолимо потянула к двери, а лучше — к окну, но оставить ее распластанной на полу было бы верхом садизма, и он не мог так поступить. Хотел. Не смог. — Стани… — осекся и присел рядом с ней на пол. — Лева, у тебя паническая атака. Знаешь, что это? Ты думаешь, что задыхаешься и умираешь, но на самом деле в тебе играет страх. Это иллюзия, которой нельзя поддаваться. Закрой глаза и попытайся глубоко вдохнуть… нет, нет, слушай… Лева, послушай! Во сколько сторон смотрят Володины шрамы? В три? В четыре? Во сколько, ты помнишь? Или… ты знаешь, сколько ему лет? Может, в каком году он родился, или… А-а-а, к черту! «Кто это возле меня засмеялся так тихо? Лихо мое, одноглазое, дикое Лихо! Лихо ко мне привязалось давно, с колыбели, Лихо стояло и возле крестильной купели, Лихо за мною идет неотступною тенью, Лихо уложит меня и в могилу. Лихо ужасное, враг и любви и забвенью, Кто тебе дал эту силу? Лихо ко мне прижимается, шепчет мне тихо: «Я — бесталанное, всеми гонимое Лихо! В чьем бы дому для себя уголок ни нашло я, Всяк меня гонит, не зная минуты покоя. Только тебе побороться со мной недосужно, — Странно мечтая, стремишься ты к мукам. Вот почему я с твоею душою так дружно, Как отголосок со звуком». «Однажды утром Венди открыла миссис Дарлинг нечто, что чрезвычайно её обеспокоило. В детской на полу обнаружились листья, которых наверняка там не было, когда дети ложились спать. Миссис Дарлинг безуспешно пыталась найти ключ к этой загадке, когда Венди произнесла со снисходительной улыбкой: — Наверно, это опять Питер. — О чём ты говоришь, Венди? — Как только не стыдно не убрать за собой! — продолжала Венди со вздохом. Она была очень опрятной девочкой». — Ты иногда прямо как Питер Пэн. Вламываешься без приглашения, а папа потом за тобой убирает, — хихикнула Лева. — Ах ты, жучка, — улыбнулся Женя, схватив ее за нос и потянув вверх. Лева захохотала, схватилась за его руки и попыталась отцепить от себя, и даже, кажется, преуспела в этом, но освободившейся рукой Женя начал щекотать ее пятки. — Нет! — взвизгнула она, задыхаясь от смеха. — Щеко-о-о-отно! — Тише! Соседей перебудишь, — шикнул Женя. — Но мне же щекотно! Хватит! — Ладно-ладно. Я перестал, а ты давай не вопи. Лева обняла его за шею, приблизилась к уху и шепнула доверительно: — Женечка, я тебя люблю. Останься с нами? Тишина длилась дольше всяких дозволительных минут промедления. Она обвалилась на них камнепадом, заполонила пространство, раздавила наклевывающуюся идиллию. Женя чуть не задохнулся, зрачки беспокойно заметались по комнате. Ответ должен был прозвучать, в этом не было сомнений, но он не мог сказать ей это прямо сейчас… После всего того, что сделал с ней. Услышав сопение рядом с ухом, Женя с облегчением выдохнул. Тело сразу обмякло, и стали слипаться глаза. Он даже не осмелился сказать, что тоже любит ее.