Детский сад моей веры

Поэту спалось хорошо. Бывали дни, когда удавалось разве что дремать на тахте с переломанными прямо под его спиной ламелями, но после основательной попойки в севкабельском баре даже такие удобства воспринимались райскими. Он не разделся. Надо сказать, Евгений вообще не раздевался, когда приходилось ночевать в таких местах, — даже если он убеждался, что никакой живности вроде блох, клещей или тараканов не водится, но в эту ночь он не удосужился стянуть и пальто. Поэт спал с ладонью под щекой и приоткрытым ртом. Его веки подрагивали, как если бы на них избитым клише из беллетристики упал солнечный луч. Он в недовольстве свел брови, махнул рукой, как бы отпугивая доставучего комара, и отвернулся к стене. Но светить стало и там. Евгений не собирался просыпаться. Он так устал, весь день шляясь по улицам и собирая информацию, что еле двигал ногами. Он бы не проснулся даже из-за всемирного потопа, что говорить о ворах? Да и что тут было воровать. — Женечка, — услышал он за несколькими слоями глубоко сна. — Женечкааа. К сожалению, мозг проснулся слишком быстро. Поэту пришлось перевернуться на спину и даже попытаться разлепить глаза, благо, что на них больше не светили. Он помог себе пальцами, оттягивая веко книзу, и увидел… — Твою мать! — вскричал Поэт, от неожиданности дергаясь и со всей мочи врезаясь лопатками и затылком в стену. От боли стрельнуло из глаз, и незваного гостя он разглядел не сразу. Существо, говоря на чистоту, опасным не казалось. Что-то среднее между пекинесом и дворовым котом. Еще менее опасным оно стало, собственно, тогда, когда Евгений его узнал. — Ты что здесь забыла, маленькая дрянь?! — зашипел он. Поэта задело, что его застали врасплох, и это выливалось раздражением. Девочка, сидящая на голых досках, прижала ушки к голове и обняла колени. — Тома сказала, что видела тебя в Зазеркалье. — Какая Тома? — выплюнул Поэт, сдергивая с себя пальто и бросая на ближайшую табуретку. Трехногая конструкция, покачнувшись, с грохотом обвалилась рядом с девчонкой. Она пискнула и отскочила в сторону, громко зарычав и махнув лапой в этом направлении. На руку ее ладонь, покрытая шерстью и удлиненная когтями, походила много меньше. Поэт только зажал виски запястьями. Голова раскалывалась. — Как там тебя, девочка-оборотень… не убралась бы ты отсюда? Кризалис должен был научить тебя не общаться с чужими людьми. Или ты хочешь, чтобы он посадил тебя на цепь? — Я думала, — пробормотала Лева, склоняя набок голову, — что ты назвал меня Станиславой. Поэт опешил. Прошло уже достаточно времени, чтобы он заставил себя забыть о том дне, но его как будто заставляли вчитываться в его перепись. — Я не думаю, что это имеет значение, — только и сказал он. — Но меня так называют в школе, — девчонка продолжала забивать гвозди в его голову, сама того не ведая. Смотрела на него оленьими глазами, практически не моргая, и словно гипнотизировала. Поэт тряхнул головой. Гипнотизирует здесь только он! Володя вписал ее Станиславой в документах? У нее есть документы?.. Он действительно оставил ее и даже не прибил в порыве сумасшествия? Ну надо же. За прошедшие полгода Поэт действительно затаился настолько, что не появлялся даже в главном Зазеркальном штабе, блуждая по задворкам. Слишком много произошло, он сильно ослабел и хотел отдохнуть перед следующим набегом за головой Рубинштейна. Потребовалась неделя, чтобы стрясти долги с нескольких лиц. Он мог бы вытянуть деньги с помощью гипноза, но побоялся пользоваться им, чтобы не сгореть окончательно. Собрав какую-то сумму, первым делом он впервые съездил в Пушкин, побродил по парку Екатерининского дворца, заглянул в Царскосельский Лицей и перечитывал Тынянова. Гостиницу снимать там было дорого, и он жил в дровяной пристройке на частной территории сердобольной бабки. Проведенный там месяц повлиял благотворно. Перестала болеть грудь, сознание прояснилось и Поэт практически перестал прокручивать в голове события тех дней (или это был один день?), когда он обнаружил, что у Володи завелась живность. Он попутешествовал еще немного и вернулся в Петербург. Город встретил его родным запахом затхлой воды и желанием броситься в один из водоемов. Поэт ночевал на чердаке, зазеркальных точках по всему городу, барах, иногда гостиницах, когда везло с деньгами. Ни разу не останавливался нигде две ночи подряд, боясь, что вновь объявится Владимир. Он был удивительно самонадеян. Брать на себя ответственность за существо, которое он может раздавить одним пальцем? Просто смешно. Еще смешнее — свихнувшийся на почве мести Поэт, который потворствовал бы ему в этом. Во все века ребенок был хорошим методом удержать при себе. Евгению сразу и наперед ясно, что именно Кризалис планирует сделать, упрашивая Поэта помочь с девчонкой. Заманить, пригреть, вынудить привязаться — и КЛАЦ. Закрывается замок на клетке. Ни за что. Либо Владимир играет по его правилам, либо игра заканчивается. Поэт не верит в сказочки об исключительно благостных намерениях ко всему сущему. У Кризалиса есть мотив, о котором ему невдомек, и есть небрежный путь, которым он пошел, чтобы прибить поэта иглой к пробковой доске, — ребенок! Поэт прекрасно знает о свойствах Кризалиса порабощать. При большом желании он мог бы… Но девчонка была одна. Меняет ли это хоть что-то? Конечно, Кризалис мог бы ее подослать. — Зачем ты здесь? — устало спросил Поэт, обессилев от прокручивания исходов. — Владимир рядом? Станислава отвела взгляд, не сразу желая отвечать. Она наконец встала на ноги, зажмурилась и крепко обняла себя. Поэт хотел было прикрикнуть на нее, но завис на процессе втягивания ушей, шерсти на шее и руках, изменения когтей на ногти, клыков на обычные зубы. Вместо звереныша перед ним стояла девочка в розовом спортивном костюме. Вылитый Володя в детстве. Он помнил по фотографиям. — Нет, папа дома. Он спит. Я выбралась через дверь, которую незаметно открыла, когда он мылся. Притворилась спящей, — Станислава чуть улыбнулась. — У меня как взаправду получилось, я даже дышала, как спящая! — Замечательно, — Поэт иронически покачал головой. — Первый вопрос еще актуален. — Я… — девчонка замялась. — Я… Тома сказала, что видела тебя. Мы с ней подружки. — Боже, меня это не интересует, разве это нельзя понять? Хотя… ладно, не буду перебивать. Продолжай. — Поэт подошел к слуховому окну и приоткрыл его, чтобы закурить. С улицы сразу же хлынули звуки ночной жизни вроде пьяных выкриков, долбящей музыки с ближайших тусовок и собачьего лая. Как она столько прошла? Как с ней ничего не случилось? — Я бежала, — скромно пояснила Станислава, угадав его мысли. — На четвереньках. Папа не разрешает, но я перенервничала. Потом я встретила девочку на самокате и сказала, что мне нужно домой… она довезла. — Ты скармливаешь мне что-то неудобоваримое, — поморщился Поэт очевидной лжи, но удивленно замер, заметив ссадины на абсолютно черных от питерских асфальтов ладонях девочки. Он весело хмыкнул. — И все это ради встречи со мной? — Я говорила про тебя с Володей. Он хочет тебя вернуть. Ты можешь спать на диване. Только не на кровати, там мы с папой, потому что я боюсь спать одна. — Призналась Станислава доверительно, понизив голос. Поэт все же подавился дымом и, прокашлявшись, выбросил сигарету в окно и захлопнул его. — Время сделать вид, что я этого не слышал, и выставить тебя за дверь. Забудь дорогу сюда, будь добра. Иначе дядя сделает тебе очень больно, — Евгений открыл рот, чтобы зачитать стихотворение, но девчонка неожиданно его опередила: — Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх/И можете держать себя свободно,/Я разрешаю вам. Поэт вздрогнул, так и замерев с открытым ртом. Конечно, он помнил. — Вы знаете, на днях/ Я королем был избран всенародно, /Но это всё равно./ Смущают мысль мою/ Все эти почести, приветствия, поклоны…/ Я день и ночь пишу законы/ Для счастья подданных и очень устаю. Евгений не останавливал ее, а Станислава продолжала читать стихотворение, как мантру, как камлающий монах. Она не отводила от него взгляда, и он почему-то поддавался ей и тоже смотрел в глаза, хотя мог бы давно вышвырнуть в окно. На первый взгляд она читала совсем без выражения, но интонации все же чуть заметно сменялись, притом именно в тех местах, где это бы сделал Евгений. Не было напыщенности, закидывания голов и величественных разводов руками, как он это любил, но, впрочем, исполнения не лишено было шарма. Когда она закончила, Поэт пожал плечами. — Да, хорошая вещь. Даже Гаспаров писал про это стихотворение, что… — Что это классическая поли… ритмия восемнадцатого века. Ямб — основной размер и проходит красной нитью через все стихотворение, а… ээээ… трехстопный дактиль — маркер ремиссии лирического героя. Это мы с Володей разбирались, — поспешила добавить Станислава, напуганная видом Евгения. Он испытывал священный ужас. — Я бы хотела, чтобы ты жил с нами. Володе без тебе грустно. И мне… тоже. — Он подослал тебя об этом сказать? — Я пришла сама. — Ты врешь! Какое-то время они молчали, каждый погруженный в свои мысли. Девочка подолгу рассматривала под собой неровный паркет и ковыряла его ногтями. Забитой она не выглядела. — Он обижает тебя? — вдруг спросил Поэт. Станислава вскинула голову. Волосы задвигались на затылке, вздымаясь кверху: — Нет! Никогда! — Больше не срывался? — Нет. Несколько месяцев у нас то Лера, то Тома ночевали. Тогда они стали моими подружками! Они следили за папой и мной. Но за папой не надо было, он очень, очень добрый. А я иногда плакала, как тогда… — она сглотнула и утерлась рукой, вспоминая тот день. — Мне хотелось, чтобы ты, как тогда… — Довольно. Я не хочу иметь никаких дел с вами обоими. Уходи и впредь не ищи со мной встреч. — Но Женечка… — Женечка?! — Поэт опешил и стремительно подскочил. Станислава отпрянула. Он подошел к двери и распахнул ее так широко и резко, что она чуть не сошла с петель: — Пошла вон! Девчонка вдруг задохнулась и сиганула за пропыленное кресло, как будто увидела кого-то в проеме. Евгений закатил глаза: — Не надоело устраивать сцен? Что если… — он развернулся и замер в изумлении. Перед ним стоял взмыленный диковатый Кризалис. Видно было, что оделся он наспех и не по погоде: вышел в полинялой футболке с растянутой горловиной и спортивных штанах. Поэт не смог даже разозлиться. — Так и знал, что она у тебя. Лева, идем. Мог бы и позвонить. — Что? Разве наш последний диалог не дал тебе понять, что я не очень хочу тебя видеть? — в недоумении спросил Евгений. Ему было удивительно, что Кризалис не злился на выходку девчонки и вроде как не был поражен этому поступку. Как будто подозревал, что рано или поздно это произойдет. Станислава с покаянно опущенной головой подошла к Владимиру. Тот прижал ее к ноге и мягко похлопал по плечам. — Ладно, спасибо, что не обидел. Тебе не нужна помощь? Кризалис обвел взглядом помятого Поэта, от которого в придачу несло перегарищем, не дождался ответа и затворил за собой дверь. Евгений сразу завалился на тахту, не обращая внимания на щелчок очередного треснувшего ламеля. Кризалис не знал, что девчонка к нему придет. Он не подсылал ее. Значит, что-то от Поэта нужно лично ей. Но что? Все васильки, васильки… Поэт откинул голову на свернутые тряпки, служащие подушкой, и тихо рассмеялся.