через тернии к звездам

Ноты звенят осколками света,

Звездная пыль — на ресницах.

Ломаный ритм, такты не те,

Скрипка плачет в руках убийцы.

Ласковый шелк, холодный металл,

Губы — гранат на трескучем морозе.

Ты научила: паденье — не крах,

А помощь — взмахнуть крыльями снова.

Сердце — наш компас,

Но стрелка дрожит,

Выбирая дорогу из двух.

Светлая гладь и тихий приют –

Иль опасный, желанный испуг?

Четкий порядок во всем — фраза, выгравированная невидимым резцом на внутренней стороне его век, каждый раз всплывала в голове рефреном, когда он прикрывал глаза, пытаясь ухватить ускользающую нить сна, жаждая раствориться в мире грез. Сандэй привык к порядку, как к дыханию, как к биению собственного сердца — он был основой, фундаментом его существования. Каждая секунда, отмеренная этим неумолимым ритмом, каждый час, складывающийся в дни и годы — даже время, неуклонно текущее вперед, подчинялось этому закону. В его голове мысли покоились на отполированных до зеркального блеска полках сознания, подобно книгам в идеально упорядоченной библиотеке. Каждая мысль занимала свое строго отведенное место, пронумерованная и классифицированная. Эмоции же, заключенные в хрустальные флаконы с потертыми крышками, доступные для обзора — холодные, застывшие, прекрасные в своей недоступности — но не для прикосновения. Прошлое аккуратно разложено по бархатным шкатулкам памяти, будущее — рельефная карта с прочерченными маршрутами, лишенными неожиданных поворотов и тупиков. Порядок. Система. Контроль. Вот столпы его Вселенной — твердая основа, гарант спокойствия и стабильности. Но даже самые прочные устои способна пошатнуть непредсказуемость судьбы. Яшма изменила его судьбу, освободив. Бросила в темную пучину, как птенца, вытолкнутого из гнезда в бездонное небо. Но Сандэй, лишившись привычных ориентиров, не знал, куда лететь. Свобода оказалась тяжелым даром. Ночной город распахнулся перед ним черной пастью ненасытной бездны — хаос звуков обрушился на него лавиной: скрежет тормозов, визг сирен, оглушительная музыка, доносящаяся из придорожных баров, сливались в единый грохочущий аккорд. Сандэй вдохнул полной грудью влажный, пропитанный пылью и выхлопными газами воздух — терпкий запах свободы, такой непривычный после стерильной тишины заточения. Мир вокруг — калейдоскоп хаотичных картинок, мерцающих огней и резких звуков — казался ему непредсказуемым, лишенным логики и смысла. Здания, ощетинившиеся антеннами, словно гигантские насекомые, царапали темное небо, неоновые вывески пульсировали в лихорадочном ритме, а людской поток, подобно бурной реке, увлекал его своим течением. Куда идти? Что делать дальше? Голова кружилась от обилия раздражителей. Сандэй, за долгие годы привыкший к предсказуемости, к ровному ходу жизни, чувствовал себя крошечной песчинкой, подхваченной вихрем. В его упорядоченной Вселенной зияла пустота, и эта пустота пугала больше, чем любая тюрьма. Где та точка опоры, тот незыблемый ориентир, который указал бы ему путь? Ноги сами привели его к мосту — извиву, застывшему над темной гладью реки. Холодный ветер трепал волосы, проникая под одежду ледяными иглами. С высоты огни города казались россыпью драгоценных камней на черном бархате ночи — манящие и недоступные. Отражаясь в воде, они дрожали и расплывались, превращаясь в призрачные иллюзии. А была ли свобода всего лишь иллюзией? Из одной клетки он попал в другую, просто границы стали шире, а решетки — невидимыми. — Свобода — это не отсутствие стен, а возможность выбирать, с какой их стороны находиться, — прозвучал рядом хрипловатый голос. Сандэй резко обернулся, окинув незнакомку настороженным взглядом. Она тут же достала сигарету — тонкую, изящную, как и она сама, — из серебряного портсигара, украшенного витиеватой гравировкой. Женщина, опираясь о парапет моста, смотрела на город, зажав губами незажженную сигарету. Ее красота была острой, почти хищной: не из тех, что ослепляют — скорее, она притягивала и пугала одновременно — от пристального взгляда, что она бросила и поспешно отвернулась, темных глаз, обрамленных густыми ресницами, до высоких скул, подчеркнутых резким изгибом губ. Дорогое пальто облегало стройную фигуру, а ветер играл прядями вишневых волос, выбившимися из небрежного пучка. Щелчок зажигалки — и небольшое облако дыма потянулась к безразличным звездам. — Но иногда мы сами возводим стены внутри себя, запирая себя в клетку собственных страхов и сомнений. Женщина повернулась к нему, бросив беглый взгляд из-под густых ресниц. В полумраке ее лицо казалось таким бледным, словно сотканным из лунного света и табачного дыма. Странное ощущение кольнуло Сандэя — будто она видела его насквозь, выдергивая из самых потаенных уголков его души далеко зарытые мысли. Незнакомка, не дожидаясь ответа, сделала глубокую затяжку, выпуская дым сквозь едва приоткрытые губы тонкими струйками, что сплетали в воздухе узоры, прежде чем исчезнуть в ночной прохладе. Казалось, этот дым — продолжение ее мыслей, эфемерных, ускользающих, но острых, как осколки битого стекла. — Некоторые строят стены из страха, другие — из гордыни, — продолжила она, стряхивая пепел в черную пропасть под ногами. — Но все они в конечном счете, ведут к одиночеству. Я вижу лабиринты твоих мыслей, мистер…? Сандэй молчал, пораженный ее словами, словно те были брошенным в колодец камнем, всколыхнувшим гладь его привычных мыслей. Она права, эта незнакомка с глазами цвета грозового неба: свобода — не дар, а выбор, постоянный вызов самому себе. И главная битва разворачивается не на поле боя, где рекой проливается кровь, а в лабиринтах собственного сознания, где врагом выступают призраки прошлого и иллюзии будущего. Стены, о которых она говорила, были ему слишком хорошо знакомы. Сандэй сам возводил их годами, кирпичик за кирпичиком, пряча за ними хрупкое пламя собственной души от бурь и невзгод. Вечный контроль — вот его крепость и убежище. — Мое имя не имеет значения, — наконец произнес он, стараясь, чтобы голос не задрожал. — Назовите свое, раз уж Вы так хорошо видите меня насквозь. Незнакомка рассмеялась — низкий, хрипловатый смех, царапающий зеркальную гладь тишины. Тонкие пальцы с длинными ногтями, на одном из которых поблескивало массивное серебряное кольцо, отбивали по парапету моста нетерпеливый ритм. — Что ж, мистер Без-Имени, зови меня… Кафкой, — представилась женщина, бросив окурок вниз, в темную пучину реки, где тот погас, вспыхнув на мгновение, как падающая звезда. Легкая усмешка скользнула по ее губам, оставив на щеке еле заметную ямочку. — Кафка, — медленно повторил Сандэй, словно пробуя имя на вкус. Горьковато, с металлическим привкусом. — Но откуда Вы знаете, что… — слова завязли в его горле, вытесненные непониманием и нарастающим беспокойством. — Я знаю то, что нужно знать, — ответила она, не сводя с него пристального взгляда. — Вопрос в другом: знаешь ли ты сам, чего хочешь? Уголки ее губ приподнялись — лишь тень улыбки. Хищная, холодная, притягательная. Кафка наблюдала. Высматривала слабину в своей жертве. Молчание — тяжелое, давящее — звучало громче любых слов. Она видела все: смятение, с каким он пытался унять дрожь в пальцах; страх, скользнувший по его лицу; неуверенность, что сквозила в каждом его жесте. Все слабости — разложены перед ней, как карты на столе. Раньше, в его упорядоченном мире, ответ был бы очевиден: жить, дышать, существовать, следуя заданной траектории. Но сейчас, оторванный от привычных берегов, он чувствовал себя кораблем без штурвала и ветрил, брошенным на произвол судьбы. Шторм свободы разбил его о скалы неизвестности. Как собрать обломки? Как продолжать плавание? Как же теперь распоряжаться свободой? Кто эта женщина? И чего от него хочет? Куча вопросов зазубренными шестеренками вращалась в его голове, не давая покоя. — Ты ведь заблудился, птенчик? — в голосе, хрипловатом от табачного дыма, послышались игривые нотки. — Не бойся, я помогу тебе найти свой путь. Она видела — порядок в голове этого человека трещит по швам, готовясь рухнуть в бездну хаоса, раскрошиться под его натиском. Все, что ей нужно — слегка подтолкнуть. — Судьба редко прокладывает прямые пути, — Кафка загадочно улыбнулась. — Но я могу показать тебе тропу… если ты готов к приключениям. Кафка сделала шаг навстречу, протягивая ему руку. На миг Сандэю показалось, будто на ее губах мелькнула тень прямо-таки змеиной ухмылки. Какая ирония судьбы — искать спасения у той, кто сам пропитан ароматом опасности. — Судьба уготовила тебе место среди Охотников за Стелларонами, Санди.

***

Звезды — вот что завораживало Сандэя в его новой жизни. Раньше он видел их лишь крошечными точками света на безразличном полотне ночи, холодными и далекими, недостижимыми в своей неземной красоте. Теперь же, ступив на борт межзвездного корабля, он смотрел на них совсем по-другому. Звезды были близко, так близко, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться их пламени, ощутить жар их древней энергии. Они стали частью этой новой реальности, вечными ориентирами в бескрайнем океане космоса, по которому он бороздил вместе с Охотниками. Ведь Сандэй все-таки присоединился к ним. Кафка оказалась права: судьба действительно петляет, словно заяц, спасаясь от преследования. Кто бы мог подумать, что тот самый порядок, который он так ценил, окажется хрупкой скорлупой, которую легко разбить одним лишь ударом судьбы? Что та самая свобода, в которую его бросили, будет соткана из риска, из ошеломляющих полетов сквозь звездную пыль и схваток с существами, рожденными в глубинах космоса? Тем не менее, он учился принимать новую реальность — с ее головокружительными взлетами и падениями, с непредсказуемостью и опасностью; учился сражаться плечом к плечу с теми, кто еще вчера казался ему странным и чужим. Впрочем, одно осталось неизменным — желание порядка. Только теперь он искал его не в прошлой работе, не в строгих рамках расписания или безупречной чистоте своей комнаты, а в чем-то большем, не поддающемся рациональному объяснению. В том, что делало хаос осмысленным, а риск — оправданным. Сандэй искал его в мерцании звезд, в хитрых улыбках Кафки, в странных попытках Светлячка с ним заговорить, в совершенно идиотских играх Серебряного Волка, в собственном отражении в зеркале, где на него смотрел уже другой человек. Незнакомец. Незнакомец с усталым, но решительным взглядом, с практически затянувшимися ранами на душе, но с непоколебимой волей к жизни. С темными кругами под глазами, отражающими бессонные ночи, проведенные в раздумьях и тренировках. С морщинками в уголках глаз, которые появлялись, когда он улыбался в ответ на шутки товарищей. Человек, который потерял иллюзию порядка, но обрел нечто гораздо более важное — свободу выбора, самому решать — кто он, во что верить и к чему стремиться. Однако свобода, как оказалось, имела горький привкус. Ибо истинная свобода — это не только возможность выбирать свой путь среди бесконечности звездных систем, но и нести бремя ответственности за каждый шаг, за каждое решение, за каждое биенье своего непокорного сердца. И чувства… что были спутаны, переплетены в тугой узел, который Сандэй никак не мог развязать — легко было порезаться от малейшего движения. Но тоска по сестре — неизменный маяк в ночном море его души — светила ему, напоминая о том, что он еще способен чувствовать. Миллиарды звезд. Их холодный, далекий свет. Смотрел на них — а видел ее. Сандэй часто ловил себя на том, что, глядя на звездные россыпи, вспоминает ее прекрасный голос, заразительный смех и песни, которые когда-то наполняли его жизнь теплом и мягким светом. Он представлял сестру на сцене — сияющую, недосягаемую звезду, кумира миллионов — его маленькая любимая птичка, улетевшая из гнезда. И от этой мысли — мысли о том, что он теперь так далек от нее — становилось невыносимо больно. Разлука — острый нож, проворачивающийся в ране раз за разом, день за днем. — Звезды не так уж и далеки, как кажется, — раздался за спиной знакомый, ласкающий слух голос. — Достаточно протянуть руку… или выбрать правильный курс. Сандэй вздрогнул, резко вырванный из зыбкого мира грез и застигнутый врасплох. Он не слышал, как Кафка подошла, но ее присутствие, что ощущалось скорее кожей, чем слухом, казалось, всегда витало в воздухе, как предчувствие грозы — желанной или пугающей, но неизбежной. — Ты опять думаешь о ней, — констатировала она — в ее тоне не было вопроса, лишь понимание, от которого хотелось сжаться в комок на ледяном полу. — Не нужно даже быть телепатом, чтобы понять, что или кто крутится в твоей светлой головушке. Она всегда умела бить в самое сердце, не пролив ни капли крови, но оставляя глубокие, зудящие раны. Да, он думал о Робин. Постоянно. Это было похоже на зуд под кожей, на навязчивую мелодию, застрявшую в голове — словно осколок прошлого, впивающийся в грудную клетку, который он носил в себе, не в силах ни вытащить, ни смириться с его присутствием. — Непросто забыть то, что было частью тебя, — тихо произнес Сандэй, не оборачиваясь. Кафка бесшумно подошла ближе, почти вплотную, и он ощутил исходящий от нее аромат — смесь табака, дорогого парфюма и еще чего-то неуловимого, волнующего, похожего на запах грозы. Сандэй не продолжил свою мысль, боясь спугнуть хрупкую нить разговора, боясь, что стоит ему заговорить, как плотина сдерживаемых эмоций рухнет, погребая под собой и непрочный мост понимания, который возник между ними за все время. Изящные пальцы коснулись его светлых волос, затем — скользнули ниже, очерчивая линию скулы невесомым движением. Легкое прикосновение к его крылу заставило Сандэя вздрогнуть и замереть, недоуменно распахнув глаза. Кафка провела тонкими пальцами по перышкам, едва их касаясь, и он, к собственному удивлению, невольно подался вперед, к этому касанию, что отзывалось в нем странным трепетом. В этом жесте Кафки не было ни похоти, ни желания задеть за живое — лишь понимание и какая-то горькая нежность, от которой хотелось закрыться, спрятаться, укрыться от всего мира. Или же — приблизиться вплотную. Но выбирать из двух зол совершенно не хотелось. Крылья его были не просто анатомической особенностью, а запретной зоной — местом, где хрупкая красота граничила с острой уязвимостью, которую он охранял пуще зеницы ока. Никто и никогда не трогал крылья без его на то согласия. Никто, кроме Кафки — та всегда играла по своим правилам, не обращая внимание на условности и запрет. — Знаешь, птенчик, — голос, лишенный привычной ироничности, казался почти ласковым. — Звезды лучше всего видны в темноте. Иногда, чтобы увидеть то, что действительно важно, нужно сначала погрузиться во тьму. Сандэй недоуменно взглянул на нее. Пытался понять — шутит ли она с серьезным видом, издевается ли, или же за ее словами скрывается что-то большее. Ее всегда было тяжело прочесть, или все же — невозможно. Одно он знал наверняка: Кафка никогда не была склонна к сентиментальности — оттого ее слова прозвучали еще более загадочно, чем обычно. Желание оттолкнуть ее боролось с не менее сильным желанием прижаться еще ближе: тепло ее пальцев, скользящих по перьям, — невинное, казалось бы, прикосновение, — разливалось по телу странным, незнакомым жаром, будоража кровь и заставляя сердце биться чаще. — Что ты хочешь этим сказать? — отпрянул он все-таки. — Я хочу сказать, — ее губы тронула улыбка, что показалась ему грустной, — Что у тебя есть шанс увидеть свою звезду. Робин дает концерт через неделю — мы могли бы сходить. Ненадолго и, разумеется, инкогнито. Просто послушать ее песни. Вместе. Предложение повисло в воздухе — прекрасное, эфемерное, мерцающее где-то на границе реальности и блаженного сна. Замерло между ними, как неосторожно брошенная искра — крошечное солнце, способное как разгореться теплом, так и обжечь, оставив после себя лишь горький дым несбывшихся надежд. Сандэй застыл, скованный нерешительностью, боясь нарушить иллюзорное равновесие этого момента. Голову пронзила тупая боль — верный признак того, что привычный порядок в голове вновь дал трещину, и обломки мыслей больно впивались в сознание. В кают-компании, обычно наполненной жизнью, мелодиями старенького патефона Элио и хаотичной энергией команды, царила непривычная тишина, словно сама судьба — невидимый зритель их диалога, что притих в ожидании его решения. Сейчас комната казалась скорее затерянной в глубинах космоса капсулой тишины, где только тихое гудение двигателей напоминало о том, что жизнь продолжалась. — Не знаю, Кафка, — Сандэй покачал головой, пряча расстроенный взгляд в крыльях. — Не уверен, что это хорошая идея. Кафка, однако, не спешила уходить. Напротив — приблизилась еще на шаг, и тепло обволокло его невидимым коконом. Не от прикосновения — от присутствия. — Порядок, система, контроль, — Кафка усмехнулась, отстраняясь. — Твоя мантра, птенчик. Но жизнь — не партитура, где каждая нота расставлена по своему месту. Иногда нужно позволить мелодии увлечь тебя, даже если она не вписывается в привычную гармонию. — А что, если эта мелодия приведет к диссонансу? — он резко поднял на нее взгляд, полный боли и сомнения. — Диссонанс — тоже часть музыки, — наконец тихий ответ прозвучал удивительно мягко. — Без него не было бы гармонии. Как без тьмы — света.

***

За столом, заставленным незатейливой снедью стараниями Светлячка, собралась разношерстная компания Охотников. Запах жареного мяса — сочный стейк, с корочкой из подрумянившихся специй, и пряных трав, размолотых в ступке до состояния ароматной пыли — обычно пробуждающий в нем волчий аппетит, сегодня совершенно не радовал Сандэя. В воздухе витал сложный букет ароматов: сладковатый дух жареного лука, острый — черного перца, терпкий — розмарина. Но все это казалось ему пресным, лишенным вкуса и вызывающим тошноту. Вилка с сочным куском мяса была в его руке неподъемной ношей, а пережевывать каждый кусочек — непосильным трудом. Стейк, попадая в рот, превращался в безвкусную массу, которую он с трудом заставлял себя проглотить. Сандэй рассеянно ковырял вилкой в тарелке, практически не прикасаясь к еде, и прислушивался к разговору товарищей: Серебряный Волк, не выпуская из рук телефон, с энтузиазмом уговаривала Блэйда сыграть в какую-то стрелялку, от чего тот лишь страдальчески морщился, демонстрируя забинтованные руки. Светлячок, обычно немногословная, наблюдала за их «схваткой» с забавно нахмуренными бровями, словно решала задачу повышенной сложности, и даже предпринимала попытки успокоить Волка. — Да ладно тебе, Блэйд, всегда у тебя отговорки, — не унималась девушка, — Я же не прошу тебя клавиатуру грызть! Сандэй, ну хоть ты скажи ему! — Дай его конечностям хотя бы немного зажить, — Сандэй с тяжелым вздохом утихомирил ее пыл. — Ску-у-учно с вами! — протянула Волк, надув губы. — Вы оба становитесь слишком старыми и хмурыми для этого мира. Мысли метались беспокойным роем, не давая сосредоточиться ни на еде, ни на разговоре Охотников: Сандэй видел сестру каждый день — во снах, на голографических постерах, мелькающих на улицах городов, слышал ее голос, льющийся из бесчисленных динамиков, разбросанных по всему кораблю. Но между ними лежала пропасть — не только физическая, но и пропасть недосказанности и ошибок прошлого. Могла ли музыка стать тем мостом, который соединит их снова? — Птенчик, будь любезен, открой вино, — голос Кафки прервал поток размышлений. — А то у нас тут атмосфера напоминает поминальную процессию. Сандэй поспешно перевел взгляд — она удобно устроилась в кресле, закинув ногу на ногу, и с ослепительной улыбкой наблюдала за перепалкой. Блеск от освещения играл на гранях ее серебряного кулона в виде змеи, обвивающей стилизованную скрипичный ключ, — подарка Сандэя на несколько месяцев с их знакомства. В тот день, наспех выбирая украшение, он и подумать не мог, что кулон станет для него символом, олицетворяющим Кафку — опасную, непредсказуемую, но такую пленительную. — Ты же знаешь, что Элио не любит, когда мы выпиваем без него, — пробормотал Сандэй, поднимаясь из-за стола. Отказать ей он не мог, да и не хотел, честно говоря. Кафка — тонкий ценитель и знаток вин, бережно хранила эту бутылку, выдержанную в дубовых бочках не менее двадцати лет, в своей коллекции, дожидаясь особого случая. И, кажется, он наступил, — потому спорить с ней сейчас было бессмысленно. — Элио нет, — невозмутимо ответила она, покручивая в руках пустой бокал. — А нам не помешает немного расслабиться. Взгляни — даже Светлячок с нами согласна, — добавила Кафка, подмигнув девушке, которая в этот момент как раз поймала взгляд Сандэя. Светлячок, немного смутившись, отвела глаза и, тихонько кашлянув, кивнула, подтверждая слова женщины. — Только давай без фанатизма, — сдался он, доставая из шкафчика штопор. — Скукота ты, Санди, — усмехнулась Кафка, наблюдая за тем, как после упорных попыток открыть бутылку он разливает вино по бокалам. — С такой серьезностью скоро твои ангельские крылышки начнут обрастать мхом. — Тогда мы их даже не сможем зажарить! — добавила Волк, наигранно вздыхая, на что Сандэй лишь возмущенно фыркнул, желая отвесить ей оплеуху. Частенько хотел. Темно-красное вино, казалось, тягучее, как сама тьма за бортом, оставило на языке вяжущий привкус — спелого граната и едва ощутимой горечи миндаля. Сандэй не любил алкоголь — его упорядоченный разум отвергал все, что могло помутнить ясность мыслей, — но сегодня… нужна была своеобразная «анестезия». Он сделал несколько жадных глотков, надеясь, что терпкость напитка заглушит терпкость воспоминаний, жгущих изнутри. Вино не тушило огонь внутри, а разжигало. Вопреки ожиданиям, оно не принесло забвения — скорее, наоборот, обострило все чувства, соткав образ младший сестры — с ее обворожительной улыбкой и глазами цвета весеннего неба — еще более живым и болезненно-притягательным. — Эй, земля вызывает Сандэя! — раздался над ухом звонкий голос Серебряного Волка, вырывая из пучины размышлений. — Ты чего такой кислый? Еда не нравится? Девушка, отложив в сторону телефон, теперь с нескрываемым интересом наблюдала за ним, склонив голову набок — точь-в-точь как щенок, который пытается понять, что происходит. — Нет, все в порядке, — пробормотал Сандэй, с силой потирая пальцами глаза, а после — поднимая на нее усталый взгляд. — Оставь мясо — Блэйд доест, — махнула рукой Волк, указывая на мужчину, что с невозмутимым видом методично уничтожал содержимое своей тарелки, игнорируя абсолютно все, что происходило вокруг. — Ты лучше скажи, что тебя грызет? Тоска по большой сцене сестры? Последнюю фразу она произнесла шепотом, наклоняясь к нему поближе, и в ее глазах блеснули озорные искорки. — Не говори глупостей, — ответил он, делая вид, что его больше интересует узор на скатерти, чем их разговор. — Ну-ну, не притворяйся, — девушка хитро прищурилась. — Я же вижу, что ты что-то задумал. Небось, решил пойти по стопам сестрички и стать звездой галактического масштаба? Только не забудь меня потом, когда станешь знаменитым. Автограф возьму, — она многозначительно постучала пальцем по столу. — Прекрати, Волк, — Сандэй наконец не выдержал и взглянул на нее. — Ты же знаешь, что это не смешно. — А кто говорит про смешно? — она удивленно подняла брови, а затем ее лицо осветило понимание. — А, ты про это… Слушай, не парься. Ты хорошо поешь — я не раз мельком слышала, как ты напевал что-то. Даже Блэйд однажды сказал, что у тебя приятный голос. — Он так сказал? — не поверил своим ушам Сандэй. Блэйд, до этого момента упорно игнорирующий их разговор, медленно поднял голову и бесстрастно посмотрел на него. — Не помню, чтобы я такое говорил, — произнес он своим обычным ровным голосом, отчего слова прозвучали еще более убедительно. Разумеется, Волк соврала. Как бы она сказала — слегка преувеличила. — Брось, Блэйдик, — вмешалась Кафка, — Не будь букой. Я тоже слышала, как Санди напевает своим ангельским голосом. И, должна признать, когда он так сосредоточен, то эти морщинки на лбу… невероятно ему идут, — добавила она, отпивая вино из бокала и не сводя с него завораживающих глаз. Сандэй невольно провел рукой по лбу, словно пытаясь разгладить несуществующие морщины. Вновь попался — торжествующая победная ухмылка Кафки была неутешительным тому доказательством. Серебряный Волк прыснула со смеху, Светлячок прикрыла рот ладонью, скрывая смешок, а Блэйд лишь покачал головой, молча возвращаясь к своей трапезе. Щеки Сандэя невольно вспыхнули румянцем — он до сих пор не привык к такому вниманию к своей персоне, тем более, со стороны Кафки, чьи комплименты всегда были с двойным, а то и тройным, дном. Вроде бы ничего такого она, как обычно, и не сказала — мало ли, что ей в голову взбредет брякнуть — но от ее слов, сказанных с ленцой хищника, внутри все сжалось. — Ладно вам, заговорщики, — вздохнул Сандэй, стараясь скрыть смущение за наигранной строгостью. — Лучше бы рассказали, что у нас там по плану на ближайшее время. Какие системы патрулируем? Он намеренно оборвал этот разговор, не желая развивать скользкую тему о своем голосе и тем более о «морщинках», которые, судя по реакции Кафки, казались ей такими… привлекательными? Нет, об этом он думать не хотел. Сандэй и сам до конца не понимал, почему ее слова так задели за живое. Может, дело было в том, что они были связаны с присутствием Робин… вернее, с ее отсутствием. И от этой мысли стало горько. — Маршрут еще не утвержден, — отозвалась Кафка, откидываясь на спинку кресла и лениво покручивая в руках бокал. — Но, думаю, у нас будет время сделать небольшую остановку. Я тут как раз наткнулась на информацию об одной планете… говорят, там шьют невероятные пальто. Просто произведения искусства! Представляешь, какие там ткани, какой крой… Ее глаза мгновенно засияли охотничьим блеском — таким же, как в моменты, когда она выслеживала редкие артефакты для пополнения своих безделушек — с жадностью и неутомимостью коллекционера, стремящегося заполнить пробелы в своем каталоге редкостей. Или когда намечала новую жертву для своих… кровавых игр — с той же холодной сосредоточенностью, с какой гроссмейстер планирует смертельную комбинацию на шахматной доске. Жертвы — пешки в ее бесконечной партии. Их судьбам вряд ли кто позавидует. — Пальто? — переспросил Сандэй, с трудом подавляя желание вздохнуть, — И это все, что тебя заинтересовало? Не какие-нибудь древние артефакты или следы Стелларона? Он отставил бокал с вином — аппетит пропал окончательно. Зато непреодолимое желание вцепиться в глотку, перекусив зубами артерии, возникло тотчас же. Или сжать пальцы на точеной шее, сдавливая до тех пор, пока лицо ее не исказится в немой мольбе, пока он не услышит хруст… Быть может, тогда бы она почувствовала страх. Нет, абсурд — ведь это чувство было ей чуждо, как цвет слепому. Кафка издала театральный вздох, приложив руку к груди. — Ты ранишь мою тонкую душевную организацию, Санди! Неужели думаешь, что я способна пройти мимо такого сокровища? Тем более… — она сделала паузу, и ее губы изогнулись в хитрой улыбке, — Я уже присмотрела тебе один экземплярчик — уверена, он будет смотреться на тебе просто сногсшибательно. Она щелкнула пальцами, и перед глазами материализовалась голографическая картинка: пальто — строгое, черное, как вороново крыло, с серебристой отделкой на воротнике и манжетах. Стильное, дорогое, идеально сидящее по фигуре… и совершенно не вписывающееся в его привычный гардероб. — Кафка, — Сандэй провел рукой по лицу, пытаясь справиться с нарастающим чувством усталости. — Мы же не на показ мод собрались. — Иногда полезно выбираться из своей скорлупы, птенчик. Ему претило любое отклонение от курса, любая незапланированная остановка, особенно если она была продиктована исключительно желанием Кафки пополнить свою коллекцию дизайнерских нарядов. К тому же, это пальто для него… будто бы из чужой жизни, сшитое для кого-то другого — для того, кто не прочь поиграть в опасные игры и бросить вызов судьбе. Но определенно не для него — пусть он и оказывается теперь в гуще событий вместе с Охотниками. — Сандэй, ты не забыл, что обещал мне помочь с расчетами для нового модуля навигации? — внезапно спросила Светлячок. — Мне кажется, у тебя остались мои записи. — Ах, да, конечно, — пробормотал Сандэй, мысленно благодаря всех существующих и несуществующих Эонов за ее сообразительность. — Прости, Кафка, боюсь, что нам придется отложить этот увлекательный разговор на потом. Дела, — он развел руками, изображая на лице гримасу сожаления, и как можно скорее направился к выходу из комнаты, не дожидаясь ответа. Сандэй поспешил укрыться в тишине своего отсека, словно ища спасения от бури, которая вот-вот собиралась разразиться.

***

Казалось, сама Вселенная, состоящая из бесконечных переливов звездной пыли и мерцающих галактик, сжалась до размеров его комнаты — тесной, пропахшей благовониями и старыми книгами, с потрепанным томиком временно позабытых стихов на прикроватной тумбочке. Сандэй устало опустился в кресло, чувствуя, как тугой узел напряжения стягивает внутренности. Бежать, прятаться, искать убежища в лабиринтах сложных формул и расчетов — вот его привычная реакция на непредсказуемость новой жизни, на ту самую подаренную свободу, что, словно свежий горный воздух, кружила голову, опьяняла и пугала одновременно. Сандэй прикрыл глаза, пытаясь унять хаотичное биение собственного сердца, отдающееся в висках неровным ритмом. Раньше, в той, прошлой жизни, все было иначе: четкие линии, прямые углы, строгий распорядок дня. Просыпаться с рассветом, завтракать в одно и то же время, работа над очередным проектом, короткие перерывы на обед — и так день за днем, неделя за неделей, год за годом. Он был винтиком в огромном механизме, шестеренкой в сложном устройстве, и его это устраивало. В предсказуемости Сандэй находил странное, извращенное утешение — контроль над собственной жизнью. Бремя ответственности, которое он взвалил на свои плечи еще в юности, стало невидимым панцирем, защищающим и сковывающим одновременно. Сандэй с фанатичным упорством выполнял свою часть работы, стараясь не задумываться о последствиях, о том, какую цену ему придется заплатить за иллюзию Гармонии. Он подавил в себе все, что не укладывалось в привычные рамки: эмоции, сомнения, желания… Стук в дверь — тихий, едва пробивающийся сквозь гул двигателей, — вырвал его из пучины тягостных размышлений. — Сандэй, ты не против, если я войду? — раздался за дверью звонкий голос Светлячка. Тепло ее слов — всегда противоядие от холода мыслей. Сандэй был только рад ее присутствию. — Да, конечно, заходи, — отозвался он, с усилием поднимаясь с кресла и жестом указывая на стул у стола, когда из-за двери показалась светлая макушка. Светлячок вошла, осторожно прикрыв за собой дверь, — хрупкая фигура, почти теряющаяся на фоне массивных стеллажей с книгами и чертежами, за которыми скрывался неуловимый, но упоительный запах мяты и мандарина — неизменный спутник этой девушки. Сандэй невесело усмехнулся собственному отражению в иллюминаторе — бледное, изможденное, с темными кругами под глазами, отражающими бессонные ночи, проведенные в раздумьях и тренировках, — жалкое подобие того старшего брата, что когда-то, много лет назад, поклялся оберегать хрупкий мир своей сестры. Теперь их разделяли не просто парсеки космического пространства, но и горький осадок прошлых ошибок. Мог ли он, имея за плечами груз неоправданных надежд и несбывшихся обещаний, предложить ей что-то, кроме сомнительного убежища в тени своих темных крыльев? Разве заслужил он право на искупление, на то, чтобы стоять рядом, а не наблюдать за ее сиянием издалека, как за недосягаемой звездой? Сандэй машинально откинул прядь волос со лба, невольно вспоминая слова Кафки о «морщинках», и только потом заметил, что Светлячок, вместо того чтобы сесть за стол, задержалась у его импровизированного рабочего места — там, где нагромождение чертежей соседствовало с хаотично разбросанными листами, исчерканными быстрыми набросками. Листы эти, служившие ему отдушиной, молчаливым собеседником в редкие минуты отдыха, Сандэй предпочитал скрывать от посторонних глаз — слишком личным, интимным было это занятие, слишком красноречиво оно выдавало движения его души, обычно скрытые за стеной сдержанности и рассудительности. И сейчас, заметив нескрываемый интерес в глазах Светлячка, он инстинктивно хотел прикрыть рисунки рукой, уберечь их от чужого, пусть и дружеского, взгляда. Но было уже поздно. — Ты рисуешь? — спросила Светлячок, но не мелодично и мягко, как обычно, а непривычно хрипло от волнения, не отрывая глаз от листов. Сандэй промолчал — лишь подошел к столу и собрал разбросанные листы в стопку, перед тем как убрать их как можно дальше. Взгляд задержался на одном из рисунков. Кафка. Ну конечно, вновь она! Кроваво-красные простыни, на которых лежала расслабленная и невесомо-прекрасная Кафка, напоминали собой море разлившегося гранатового вина, а волосы цвета спелой вишни темными волнами рассыпались по подушке, контрастируя с бледностью кожи и облегающим черным вечерним платьем, подчеркивающим изгибы стройного тела. Тонкие, изысканные пальцы с аристократично-длинными ногтями, покрытыми темным лаком, небрежно держали тоненькую сигарету, от которой в воздух поднималась тонкая струйка дыма — такая же неуловимая, как и сама Кафка. Простыни эти — море крови, в котором она купается с хищной улыбкой раз за разом. Красота и опасность — две стороны одной монеты. Неудачная попытка, подумалось ему, — слишком много эмоций, слишком мало техники. А может, наоборот — техника, пусть и отточенная годами практики, не могла передать всю сложность и противоречивость ее натуры? Сандэй, торопясь, положил рисунок в ящик стола, боясь, что Светлячок разглядит слишком много в этих небрежных штрихах, в попытках ухватить и удержать чужую неосязаемую красоту. Лицо его, обычно бледное, на миг опалила краска, а в груди защемило от странной смеси смущения и досады. — Прости, — тихо начала Светлячок, заметив его жест и неловко теребя в руках край своего свитера. — Я правда не хотела нарушать твое личное пространство. Он перебирал стопку листов, отыскивая взглядом нечто менее… откровенное, перед тем как убрать к остальным. Взгляд наткнулся на портрет Робин: легкий, воздушный, словно сотканный из солнечных лучей. Он был совсем недавним — нарисованным по памяти, в одну из тех ночей, когда тоска по сестре становилась невыносимой. Как же отличался этот рисунок от наброска Кафки! Тонкие линии, почти прозрачные разводы акварели, нежность, сквозящая в каждом штрихе. Сандэй рисовал младшую сестру с детства — с того самого момента, как научился держать в руках карандаш. Первые, неуклюжие наброски, сделанные цветными мелками на обоях в детской — корявые фигурки, больше похожие на инопланетных существ, чем на людей, но в глазах Робин, когда она смотрела на эти «шедевры», всегда вспыхивало искреннее восхищение. Она бережно собирала все его рисунки, прятала их в шкатулку из красного дерева, хранившуюся у нее под кроватью — настоящий клад, сокровищница, где каждый листок был пропитан любовью и нежностью. Портреты Робин, сделанные уже более уверенной рукой, с каждым годом становились все реалистичнее, но от этого не менее трогательными — вот она, еще совсем девочка, с растрепанными косичками и озорными искорками в глазах, строит песочный замок на берегу моря, вот — подросток, с мечтательным взглядом, перебирает струны гитары, а вот — уже известная певица, купающаяся в лучах софитов, с микрофоном в руке, покоряющая сердца миллионов своим голосом. Сандэй рисовал ее всегда и везде — в минуты радости и глубокой печали, в моменты триумфа и отчаяния — и эти портреты отражали не только ее внешность, но и те перемены, что происходили в их жизни. Раньше он дарил ей эти рисунки — неумелые детские каракули, позднее — более взрослые, профессиональные портреты, видя, как вспыхивают радостью ее глаза, когда она бережно вкладывает очередной рисунок в рамку. Сейчас же он прятал эти эскизы от всех — даже от своих глаз подальше. — Ничего, — Сандэй выдавил из себя подобие улыбки, отчаянно пытаясь придать своему лицу бесстрастное выражение. — Просто старые наброски, не заслуживающие внимания. — Мне кажется, ты очень даже талантлив — портреты у тебя отлично получаются, — отметила она, словно совершенно не заметив неловкости Сандэя, и склонила голову набок. — Но не думала, — Светлячок сделала многозначительную паузу, — Что ты заинтересуешься Кафкой как… натурой для рисования. — Просто расслабляюсь так иногда, — Сандэй пожал плечами — щеки вспыхнули жаром, прокатившись волной от груди до самой макушки, заливая краской кончики ушей под ее пристальным взглядом. — Графические упражнения… для развития глазомера. — И что это за глупые отговорки? — мысленно одернул он себя, с досадой отмечая, что в присутствии Светлячка — этой добросовестной девушки с большими, как у олененка, глазами и обычно тихим голосом — ему становилось непозволительно трудно лгать. — Упражнения для глазомера, да, — протянула Светлячок, и в ее глазах на мгновение мелькнул огонек забавы, словно она знала какую-то тайну, о которой он и не подозревал. — Ну, Кафка и правда очень выразительная натура. Неудивительно, что художники ее любят. Девушка бессознательно провела пальцами по воротнику свитера — привычка, которую она не могла побороть в минуты волнения. — Ты извини, — продолжила она после непродолжительной паузы, не решаясь поднять глаза. — Не хочу лезть не в свое дело, но… мне кажется, ты к ней привязался. Слова ее повисли в воздухе, точно в ожидании, когда он наконец разрешит себе их коснуться, ощутить их форму и вес. Сандэй от неожиданности даже оторопел — Светлячок, всегда такая тактичная, почти незаметная, вдруг затронула тему, которую он старательно обходил стороной в разговорах даже с самим собой. Дружба — вот что, как ему всегда казалось, связывало его с Кафкой. Да, нестандартная, пропитанная иронией и легким флером опасности, как и все, к чему прикасалась эта женщина. Но — дружба. Четко, лаконично, без лишних эмоций, будто ставя штамп на документе, запечатывая его в ящик с пометкой «прочее». Но разве друзья заставляют чувствовать себя так — словно под грудью бьется не сердце, а пойманная в ловушку птица, отчаянно бьющаяся о клетку ребер? — Ты преувеличиваешь, — Сандэй постарался, чтобы его голос звучал ровно, без тени смущения. — Кафка — наш товарищ, друг… Не более того. Сандэй всегда гордился своей способностью держать эмоции под контролем, анализировать ситуацию и принимать взвешенные решения, но рядом с Кафкой все его принципы и убеждения рушились. Привязанность… слово упало на стол меж ними острым осколком льда, сковав звенящей тишиной хрупкое тепло, царившее в комнате. Сандэй, от нервозности не зная, куда деть руки, принялся машинально поправлять и без того ровно сложенные чертежи, словно так мог найти ответ на безостановочно всплывающие в голове вопросы. Но линии расплывались, под пальцами шелестела пустота, а в груди разрасталось щемящее чувство — смесь растерянности и странного, пугающего предвкушения, как перед прыжком в бездну. Он и сам стал замечать за собой эту странность: необъяснимую тягу к этой женщине, что была воплощением хаоса и непредсказуемости — всего того, чего он инстинктивно избегал. Ее невозможно было представить в рамках привычного, обыденного — она разбивала эти рамки с легкостью, свойственной только ей, превращая жизнь в захватывающую, пусть и опасную, игру. И пугало вовсе не это притяжение — нет, Сандэй давно уже понял, что страх, как и все прочие чувства, для него теперь тесно переплетен с образом Кафки — а то, что за этой притягательной маской скрывалась тьма. Настоящая, всепоглощающая тьма, которая не знала ни сострадания, ни угрызений совести. В ней поражало это странное сочетание: хрупкая красота и жестокость, с которой она расправлялась с врагами на миссиях. Холодный расчет и вспышки безрассудства, когда она бросалась в самую гущу схватки, не боясь ни боли, ни смерти. Кафка убивала — будь то чудовищные твари, рожденные в недрах космоса, или люди, вставшие у нее на пути — без тени сомнения, с легкостью, что пугала его и завораживала одновременно. Смерть была для нее не трагедией, а лишь естественным ходом вещей, неизбежной составляющей игры, которую она вела с судьбой. Кафка упивалась опасностью, как и вкусом изысканного вина, и в такие минуты на ее лице не дрожал ни один мускул — только глаза вспыхивали странным блеском. Блеском безумного удовольствия. Да, именно безумного. Сандэй с каждым днем все отчетливее осознавал эту сторону ее натуры — темную, пугающую, но необъяснимо притягательную. Двойственность, присущая Кафке, каждый раз резала по нервам, выбивала почву из-под ног, заставляя усомниться во всем, что он считал незыблемым, правильным. Его собственная жизнь, расписанная по минутам, строгая и упорядоченная, казалась рядом с ней бледной тенью, лишенной красок и эмоций. — Сандэй? — робкий голос Светлячка вернул его к реальности. — Ты меня вообще слушаешь? Сандэй вздохнул, с усилием отогнав мысли, грозившие поглотить его без остатка. — Да, прости, — он поспешно повернулся к ней, даже стараясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой и вымученной. — Задумался немного. Что ты говорила? — Хотела сказать, что мы отошли от дел. Думаю, нам все же нужно заняться расчетами, а разговор о привязанностях отложить на потом. — Пожалуй, — согласился он, с облегчением цепляясь за деловой тон Светлячка, как за спасительную веревку, брошенную в пучину неуютных эмоций Сандэй молча кивнул, с нескрываемым облегчением соглашаясь сменить тему разговора, и достал из недр стола папку с пометкой «Навигация. Модуль 4», разложив перед Светлячком листы с вычислениями. Он подробно, со свойственной ему педантичностью, объяснил Светлячку принцип работы нового алгоритма, продемонстрировал на голографической модели траектории движения корабля с учетом гравитационных полей и других факторов. — Привязанность… — повторил он про себя, пробуя снова и снова всплывающее в мыслях слово на вкус. — Опасная штука. Он никогда не считал себя романтиком. Любовь, страсть, ревность — все эти иррациональные порывы души казались ему досадной помехой, мешающей трезво мыслить и принимать взвешенные решения. Сандэй привык жить разумом, логикой, планом, тщательно выстраивая свою жизнь по принципу наименьшего сопротивления. До встречи с Кафкой.