через тернии к звездам

Оглушительный рев толпы, многотысячным океаном бурлящей на площади перед сценой, казался Сандэю нереальным, доносящимся из совершенно другой Вселенной. Грохочущий поток давил на барабанные перепонки, заставляя его вздрагивать от каждой новой волны звука. Воздух вибрировал от нетерпеливого гула тысяч голосов, жаждущих услышать первый аккорд, первый звук, возвещающий о начале волшебства. Сандэй чувствовал себя неуютно в этой какофонии звуков и света — чужеродным элементом, занесенным сюда случайным порывом ветра. Его стихия — тишина звездных просторов, холодный свет далеких галактик, а не эта огненная буря эмоций, захлестывающая с головой. Узкая, затемненная лестница, ведущая на технический балкон, надежно скрывала их от любопытных взглядов. Сквозь поцарапанный полупрозрачный пластик защитного экрана сцена была видна как на ладони — яркое пятно в центре гигантского муравейника, ослепительно пульсирующего в ритме разогревающей музыки до начала концерта. Сандэй, щурясь от яркого света, видел мелькающие силуэты музыкантов, танцоров, техников, снующих за кулисами туда-сюда, но саму Робин — виновницу этого прекрасного торжества — ему разглядеть не удавалось. — Волнуешься, птенчик? — хриплый смех Кафки прозвучал неожиданно близко, опалив ухо горячим дыханием. — Не бойся, здесь нас никто не увидит. Если, конечно, ты сам этого не захочешь. Она стояла рядом — слишком близко, нарушая личное пространство — и от нее веяло холодом и жаром одновременно — контрастом, который всегда будоражил кровь. Привычный аромат опасности, смешанный с тонкими нотами ее любимых духов — горький шоколад, тающий на языке греховной сладостью, и дикая вишня, с ее терпкой, пьянящей кислинкой. Этот горько-сладкий шлейф дурманил, лишал последних крупиц рассудка — Сандэй вдохнул запах полной грудью, пытаясь надышаться им про запас, ощущая, что этот момент — лишь мимолетная иллюзия, сон, который вот-вот рассеется с первыми лучами рассвета, оставляя после себя лишь призрачное послевкусие и щемящую тоску. Кафка, разумеется, все понимала и видела — будто он был не из плоти и крови, а из тончайшего стекла, сквозь которое струился свет, что обнажал каждую трещинку, каждый изъян. Ее взгляд — тонкий инструмент, способный препарировать его душу, — фиксировал все мельчайшие детали: резкие движения рук, едва заметное дрожание крыльев, тень смятения, мелькнувшего в глубине золотистых глаз. Неловкость. Боязнь встречи, отложенной на долгие месяцы. Кафка знала, какой шторм бушует в нем, но не спешила бросать спасательный круг: пусть учится плавать в этом океане эмоций. Сандэй должен был справиться сам. Усмехнувшись краешком губ, она щелкнула крышкой серебряного портсигара. — Не здесь, Кафка, — Сандэй остановил ее резким движением, накрывая чужие пальцы своей ладонью. Прикосновение обжигало холодом — он впервые позволил себе такую наглость. — Терпеть не могу запах табака в закрытых помещениях. — Боишься, что дым от моих порочных пристрастий осквернит невинность твоей сестрички? — почти шепотом проронила она, слегка удивляясь его реакции и не убирая руки. В ее вопросе — нарочито игривом, приправленном ядом легкой издевки, — слышалась, однако, и нотка неподдельного удивления, словно Сандэй, — как она любила повторять — образец выверенной учтивости и сдержанности, впервые позволил себе переступить невидимую черту. Сердце заколотилось где-то в горле, сбивая дыхание, мысли же метались в голове, не находя выхода из лабиринта внезапно навалившихся эмоций. Контроль, которым он так гордился, был потерян. Осталось лишь напряженное ожидание. Сандэй и сам не понял, что заставило его сделать это — резко, почти грубо накрыть чужие пальцы, после — сжать запястье Кафки, не позволяя ей достать сигарету. Возможно, дело было в необъяснимой близости Робин — их незримой связи, которая, вопреки времени и расстоянию, не ослабевала, а скорее наоборот — натягивалась до предела, грозя лопнуть от каждого вздоха, от каждого удара сердца. Или же это была бессознательная попытка защитить себя от шарма Кафки, от ее проникновенного, всепонимающего взгляда. Кафка заметила, как дрогнули его губы, прежде чем он ответил, как кровь прилила к лицу и вспыхнули румянцем скулы — непривычная для него краска. И в этот момент она почувствовала удовлетворение — маленькую победу. — Прости, — вздохнул он, с трудом преодолевая охватившее волнение, и невольно залюбовался серебряным кулоном, что украшал ее шею. Змейка, казалось, оживала в отблесках света, изгибаясь и подрагивая. — Действительно нервничаю. Сандэй разжал пальцы, и лишь дрожащими кончиками, боясь спугнуть хрупкость мгновения, коснулся тыльной стороны ее ладони. Женщина даже не шелохнулась. Время, обычно неумолимо бегущее вперед, будто стремясь поскорее перелистнуть страницы их жизней, в этот момент словно остановилось, захлебнувшись в гуле ожидания. Сандэй, к своему удивлению, не убрал руку, напротив — коснулся еще раз, увереннее, ненадолго сплетая пальцы. Тепло ее ладони разливалось по телу странным, незнакомым жаром, пробуждая в душе спящие чувства, о существовании которых он предпочитал не думать. Тепло, которое грозило обернуться ожогом. В тот самый миг, когда Кафка, унимая его беспокойство, сжала ладонь в ответ, на долю секунды наступила абсолютная, звенящая тишина: свет на сцене погас. Затем — вновь ожил, взметнувшись ввысь тысячами ярких лучей, пронзая темноту и расщепляя ее на мириады ослепительных искр, и в этот момент на сцене появилась она. Робин. Толпа взревела от восторженных криков. Громом аплодисментов взорвался зал, захлебываясь восторгом — тысячи голосов слились в единый вопль, скандируя ее имя, и даже здесь, на техническом балконе, далеко от эпицентра этого сумасшествия, вибрация пронзала до костей. Она стояла в центре сцены — как неземное создание; ослепительная, недосягаемая, как горизонт, к которому можно идти бесконечно, но тот никогда не приблизится; в платье, сотканном, казалось, из самой лунной дорожки, протянувшейся к ней из самого сердца ночи, — текучем, струящемся, сверкающем тысячами крошечных звезд; волосы, отливающие серебром, казались водопадом, ниспадающим на хрупкие плечи. Глядя на нее, Сандэй с горечью осознавал, что пропасть между ними стала еще глубже, еще непреодолимее. Но сама Робин — еще прекраснее. Первые аккорды музыки ударили по нему внезапным шквалом, разметая в прах последние остатки самоконтроля. Мелодичный голос Робин, льющийся со сцены и не дающий думать ни о чем другом, завораживал — стал более глубоким, бархатным, и пела она словно не для многотысячной толпы, а для него одного, как раньше, давным-давно, вкладывая в каждое слово всю свою любовь, боль и тоску по безвозвратно утраченному прошлому. Все проблемы отошли на задний план — померкли, превратившись в пыль под ногами, стали мелкими и ничтожными по сравнению с разъедающей его нестерпимой болью. Сандэй, казалось, задыхался не столько от физической боли, сколько от душевной: скручивающей внутренности, раздирающей грудную клетку, жаждущей вырваться наружу — диким криком, рычанием раненого зверя, отчаянным воплем, способным разрушить стены этого зала, этого города, этой галактики. Неимоверно хотелось разодрать себе лицо, выцарапать глаза — сделать хоть что-нибудь, только бы не видеть этого великолепия, этой невыносимой красоты, ставшей для него символом утраты, болезненным напоминанием о собственных ошибках. Даже теплые пальцы Кафки больше не согревали. Приятный голос сестры звучал все сильнее, сильнее… проникая под самую кожу, вплетаясь в кровеносные сосуды, заставляя каждую клеточку его тела вибрировать в унисон с музыкой. И чем прекраснее становился ее голос, тем сильнее разрывалась болью кровоточащая рана в его душе… Тем сильнее Сандэй, заточенный в тесной клетке собственного тела, обреченный лишь наблюдать за ее светом издалека, хотел закрыть уши руками. Голова раскалывалась — ему хотелось вопить от нахлынувших двояких чувств, кричать до хрипоты, до ломоты в челюстях, до тех пор, пока крик этот не достигнет ее, Робин, пробьет броню ее звездного величия, заставит обернуться, увидеть его, маленького, затерянного в этом шумном бездонном океане торжества. Хотелось броситься к ней, упасть на колени, умоляя о прощении, которое он не заслужил, и молить о взгляде, о слове, о том, чтобы она, его родная звездочка, хотя бы вспомнила, кем он ей приходится. — Санди, — прозвучал на ухо знакомый голос, обдавая теплым дыханием, и казалось, будто именно это тепло разгоняло ледяной ком, что сжимал грудь. Кафка, заметив перемену в нем, негромко продолжила: — Она скучает по тебе. Сильнее, чем ты можешь себе представить. — Почему? — хрипло, с трудом выдавил он, и от собственного голоса — чужого, сломанного — ему стало еще страшнее. — Почему она… так далеко? Вопрос этот — риторический, обращенный скорее к самому себе, чем к Кафке, — отразился в его глазах невысказанным упреком, отражая всю боль и горечь утраченных лет, всех несказанных слов, всех несовершенных поступков и тяжестью непролитых слез. Кафка наблюдала за ним с непривычной серьезностью, и молчание ее было тяжелее любых слов. Она знала ответ на этот вопрос, как знала и то, что иногда правда бывает слишком горькой, чтобы произносить ее вслух. Не произнося ни слова, женщина вновь сплела свои пальцы с его — жест, ставший вдруг таким привычным, будто повторялся уже бессчетное количество раз. Тихая поддержка — удивительно, не в ее стиле. Сандэй не сопротивлялся — позволил ей удержать себя, с каким-то болезненным любопытством изучая линии на ее ладони, переплетение тонких вен под бледной кожей. Музыка продолжала звучать — красивая, завораживающая, каждая нота которой отзывалась в душе сотней тонких впивающихся игл. Слеза — горячая, соленая — скатилась по его щеке, оставляя влажный след на коже. Но Сандэй, поглощенный пением, даже не заметил этого — он был слишком далеко, за гранью физических ощущений, там, где мелодия сплеталась с воспоминаниями, превращаясь в пытку, сладкую и невыносимую одновременно.

***

Часто им приходилось пользоваться добротой Серебряного Волка — довольствоваться иллюзией присутствия, искусной подделкой хакерши, что с легкостью взламывала системы безопасности концертных залов, создавая для них незримые двери в мир музыки, недоступный для простых смертных. Сандэй, с присущей ему дотошностью, контролировал каждый шаг виртуального проникновения — от выбора точки входа до настройки параметров передачи данных. Он не мог позволить себе беспечности: не тогда, когда на кону стояла возможность вновь увидеть Робин, пускай и в цифровом обличье. С каждой такой встречей, пусть и виртуальной, пусть и находился от нее так далеко, боль от разлуки с сестрой слегка притуплялась, словно острые камни времени постепенно стирали о него свои грани. Иной раз, между миссиями, удавалось посетить концерты вживую — тайком проскользнуть за кулисы, спрятаться в полумраке технических помещений, ловить краем глаза ее сияющий на сцене образ. Сандэй дорожил этими моментами, как скупец — золотыми монетами, бережно храня их в самых потаенных уголках своей души. Так было и в тот вечер… Кафка, всегда безошибочно угадывая его настроение, находила нужные слова — отточенные, как лезвие ее катаны, но те не столько утешали, сколько рассекали тугой узел его внутренних противоречий. Прикосновения — легкие, ненавязчивые, оттого еще более волнующие — успокаивали, возвращали к реальности из тягостных размышлений, пробуждая в нем чувства, давно запертые в глубинах души, под семью печатями разума. Они избегали разговоров о Робин и их отношениях — эта тема была слишком хрупкой, слишком личной, чтобы трогать ее грубыми словами. Поначалу молчание между ними тяготило, но со временем обрело иной, даже глубокий смысл — оно стало тем невидимым мостом, что соединял их души, сплетая в единый неразрывный узор, понятный лишь им двоим. Сандэю казалось, что лед в его сердце, скованном долгими месяцами разлуки с сестрой, понемногу таял — солнце надежды пробивалось сквозь тучи сомнений. Музыка, точно волшебный мост, соединяла их, возвращая ту неразрывную связь, что была разорвана его собственными руками. Но стоило ей закончиться, аплодисментам стихнуть, как иллюзия близости рассеивалась, возвращая его к реальности, где они были лишь двумя одинокими звездами, летящими по разным орбитам, обреченными на вечное странствие среди холодной пустоты космоса. В тот вечер, устроившись в привычном укрытии — тесной каморке звукооператора, доверху забитой проводами, колонками и прочей аппаратурой, — Сандэй с каким-то острым вниманием, с болезненной жадностью ловил каждый жест Робин и каждое слово, сорвавшееся с ее алых губ. Но концерт близился к завершению, аккорды последней песни замерли в воздухе, растворяясь в бурных аплодисментах. Сандэй уже приготовился к привычному ритуалу отступления — бегству в тень, пока ликующая толпа еще не успела захлестнуть кулисы. — Подожди, — женщина неожиданно остановила его легким прикосновением к руке, и в глазах ее, обычно насмешливых, на этот раз Сандэй увидел странное выражение: смесь любопытства и едва уловимого волнения. — Кажется, у нас незапланированная встреча. Кафка тут же кивнула в сторону двери, ведущей из маленькой комнаты в лабиринт служебных коридоров. Сандэй нахмурился, бросив взгляд в указанном направлении: серые стены, тусклый свет ламп, пустота. Что она там увидела? Что заставило ее так напрячься? Он уже хотел было возразить, ссылаясь на риск быть замеченными, напомнить о том, как опасна неосторожность в их положении, но слова замерли на губах: в этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показалась знакомая фигура в сопровождении двух охранников в черной униформе. Робин… Сердце его на миг замерло, затем — заколотилось с бешеной скоростью, отдаваясь в висках глухим стуком, грозя вырваться из грудной клетки, разбив ребра в мелкую щепку. Кровь прилила к голове, затуманивая сознание, в горле пересохло, а воздух, казалось, превратился в вязкую, липкую массу, мешающую дышать. Он инстинктивно отшатнулся вглубь каморки, ища убежища в полумраке, прячась не столько от младшей сестры, сколько от собственных чувств, что могли захлестнуть его. Мысли хаотично пронеслись в голове, не успевая обрести четкие очертания, не давая даже немного времени на обдумывание дальнейших действий: убежать, спрятаться, притвориться невидимкой — все эти варианты отпали сами собой, казались нелепыми и невозможными. Робин, его маленькая звездочка, была уже так близко, стоило только протянуть руку и… — Не волнуйся, — Кафка положила руку на его плечо — прикосновение, обычно такое волнующее, сейчас скорее успокаивало, — Она идет не сюда. Просто переговоры с организаторами затянулись. Прозвучало это так ровно и спокойно, словно Кафка описывала не внезапную встречу, чреватую непредсказуемыми последствиями, а обыденное событие, не стоящее особого внимания. Сандэй, однако, не разделял ее спокойствия — затаил дыхание, прислушиваясь к доносящимся из коридора звукам: приглушенным голосам, цокоту каблуков по мраморному полу, скрипу открывающейся двери. Еще мгновение — и он увидит ее, услышит ее голос, ощутит ее присутствие… Но судьба — как сказала бы Кафка, — насмехаясь над его ожиданиями, распорядилась иначе. Голоса в коридоре постепенно стихли, стук каблуков отдалился, и в каморке вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом техники, далекой музыки и шумом вентиляторов. Сандэй еще некоторое время стоял, прислонившись к стене и пытаясь унять дрожь в теле, после чего медленно выдохнул — и в этом выдохе было и облегчение, и горечь утраченной возможности. — Она ушла, — констатировал он, не поворачиваясь. — Ушла, чтобы вернуться, — отозвалась Кафка без тени иронии — была лишь спокойная уверенность, будто она знала некий секрет, ключ к разгадке замысловатого лабиринта судьбы, о которой вечно твердила. — У всего свое время, птенчик. Возражать ей — все равно что пытаться остановить вихрь голыми руками. Сандэй кивнул, не находя в себе сил ни спорить, ни соглашаться — эмоции, еще недавно бурлившие в нем, теперь отхлынули, оставив после себя только пустоту и тягучую усталость. Сейчас ему хотелось лишь одного — свернуться калачиком в своей комнате, закрыть глаза и погрузиться в сон, глубокий, без сновидений, где нет ни боли, ни разочарования, ни этой невыносимой тоски по младшей сестре. На сцене уже погасли огни, размывая яркие пятна прожекторов до блеклых оттенков уходящего вечера, толпа растекалась ручьями по ночному городу, унося с собой отголоски музыки и вспышки голографической рекламы. Сандэй молча наблюдал за тем, как рабочие начинают демонтировать декорации, стирая последние следы волшебства, которое совсем недавно царило на сцене. Кафка резко взяла его под руку — движение показалось ему таким же естественным, как дыхание, — и потянула за собой, прочь из этого места, наполненного призраками несбывшихся надежд. Оказавшись на улице, Сандэй жадно вдохнул полной грудью прохладный вечерний воздух, стараясь сполна наполнить им легкие, вытеснить не только спертый воздух концертного зала, но и остатки боли, что тупым, ноющим комом застряла где-то под ребрами, избавиться от привкуса разочарования, что осел на языке горьким налетом. — Пойдем, — Кафка легонько коснулась его плеча, выводя из задумчивости. — Нам пора. Светлячок должна быть в магазине где-то неподалеку. Сандэй устало кивнул — сил ответить, да и просто думать, у него больше не было. Оставалось только послушно плестись за ней.

***

Дни летели неспешно, подобно звездным системам, вращающимся вокруг центра галактики — размеренно, неизменно, подчиняясь непреложным законам мироздания. Жизнь на корабле Охотников, несмотря на внешнюю хаотичность и непредсказуемость миссий, шла по своему устоявшемуся распорядку: изнурительные тренировки; высадки на планеты с целью поиска следов Стелларона, что превращались в настоящую гонку со смертью; ремонтные работы после очередной стычки с чудовищными тварями, когда Светлячок с невозмутимым спокойствием восстанавливала повреждения, а Сандэй, нахмурив брови, вновь и вновь проверял расчеты; короткие часы отдыха, наполненные разговорами, шумными спорами, смехом и неизменными подколами Серебряного Волка в адрес Блэйда, которые тот стоически терпел, лишь изредка одаривая ее усталым взглядом.        Сандэй, поначалу чувствовавший себя неуютно среди Охотников — в этой атмосфере легкомысленного, казалось, отношения к опасности, постепенно втянулся в незнакомый ритм, где каждый день был броском кости, а жизнь — игрой со смертью. Научился и ценить те редкие моменты затишья, когда можно было просто посидеть на кухне, наслаждаясь ароматом свежесваренного кофе — который, к слову, стал еще одним открытием в его новой жизни, ведь раньше пил он лишь чай, — и слушая непринужденную болтовню товарищей.        Одним из таких мирных, почти безмятежных деньков, утром Сандэй коротал время за чашкой крепкого, горьковатого напитка, наблюдая за тем, как Светлячок, тихо напевая что-то себе под нос, колдовала у плиты. Звон посуды, шипение масла на сковороде, тихое посвистывание закипающего чайника — все эти звуки сплетались в уютную симфонию домашнего тепла. Девушка всегда вставала раньше всех, и к тому моменту, как остальные, зевая и потягиваясь, вяло выползали из своих комнат, на столе уже дымился вкуснейший завтрак.        Блэйд, человек — а человек ли вообще? — немногих слов и еще меньшего количества эмоций, на этот раз неожиданно решил нарушить привычный порядок вещей, вызвавшись «продемонстрировать свои кулинарные способности», что само по себе было событием из ряда вон выходящим. Он с невозмутимым видом взялся поджаривать хлеб, действуя с той же методичностью и сосредоточенностью, с какой обычно владел своим мечом. Результат, впрочем, оказался далеким от идеала — едкий запах горевшего теста заполнил кухню задолго до того, как сам Блэйд, погруженный в созерцание дымящегося тостера, обнаружил свою оплошность. Битва была проиграна еще до ее начала — лучше бы он продолжал пользоваться старым, привычным оружием, чем пытаться освоить новое, подумалось Сандэю.        — А ведь жизнь — это не поле битвы, где победитель получает все, а проигравший — лишь горький вкус поражения. Жизнь — постоянный поиск равновесия. Как хрупок этот баланс в мире, как легко нарушить его одним неосторожным движением… И как важно иметь рядом тех, кто способен его восстановить. — от мыслей об Охотниках мягкая улыбка тронула его губы.        — Блэйд, опять ты решил нас без завтрака оставить?! — раздался из коридора возмущенный голос Волка, за которым последовало негодующее пыхтение. Девушка, буквально влетевшая на кухню, с шумом отодвинула стул, чуть не опрокинув чашку Сандэя, и, сонно моргая, плюхнулась рядом с ним. — Тебе же говорили, что с такими способностями лучше к плите не подходить? Ну и ну…        — Опять обуглил? — вслед за Волком послышался смешок Кафки, и тут же появилась она сама — непринужденная, как всегда, с чашкой кофе в руках. — Скоро весь корабль будет пахнуть твоими кулинарными экспериментами, Блэйдик.        — Не преувеличивай, — пробурчал он, выковыривая из тостера обгоревшие ломтики, и нахмурился, рассматривая результат своих трудов, словно не веря, что этот черный, дымящийся сухарь когда-то был аппетитным куском свежего хлеба.        — Ого, да ты превзошел сам себя! — Волк, с трудом сдерживая смех, рассматривала обугленные кусочки. — М-да, теперь нам придется есть их с огнетушителем.        — Да уж, подсушил хлеб… до состояния угольков! — Светлячок, нахмурив брови, оценивала масштабы катастрофы, будто переживала не только за испорченный завтрак, но и за самого Блэйда, чьи кулинарные таланты явно не дотягивали до боевых навыков. — Ничего, сейчас я все исправлю. Сандэй, ты же не откажешься от омлета? — спросила она с той же серьезностью, с какой обычно занималась расчетами для гиперпрыжка.        — Нет, конечно, — отозвался он, с легкой улыбкой наблюдая за тем, как Светлячок, орудуя лопаткой, разбивает яйца на сковороду. — Уж лучше омлет, чем угольки.        Завтрак в их кухне — просторном помещении с панорамными иллюминаторами, открывающими вид на бескрайние просторы космоса, — всегда был особым ритуалом, незыблемой константой в бесконечной, переменчивой череде миссий и перелетов. Раньше приемы пищи были для него лишь необходимостью, рутинным действием, лишенным всякой эмоциональной окраски: теперь же он ловил себя на мысли, что с нетерпением ждет этих коротких мгновений, когда за одним столом собиралась их разношерстная компания, объединенная не столько общими целями, сколько не озвученные вслух, но оттого не менее ощутимые узы взаимной симпатии.        — И представьте, в один день! — внезапно голос Волка, полный драматизма, словно Кафка перед этим разговором провела для нее несколько уроков, вырвал Сандэя из созерцания вида за иллюминатором — на этот раз перед ними простиралась туманность, переливающаяся всеми цветами радуги, как гигантский мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть. — Два обновления! Я же просто обязана все протестировать, понимаете!        Девушка, не унимаясь, тараторила без умолку, размахивая вилкой в одной руке и телефоном — в другой, с энтузиазмом описывала Светлячку последние изменения в ее любимых играх — сложносочиненные названия, от которых у Сандэя начинала кружиться голова, про каких-то эльфов, орков и прочих фантастических существ, населяющих виртуальные миры. Светлячок же, в противовес бурлящей энергией подруги, и несмотря на то, что внимательно слушала подругу, оставалась непреклонна:        — Ты же знаешь: у меня очень плохо получается играть. Тем более, еще осталась работа…        — Работа, работа, — протянула Волк, перебивая ее и театрально вздыхая. — Отдохни хоть немного, жизнь проживешь — назад не вернешь.        — А если из-за твоих игр мы собьемся с курса и попадем в черную дыру? — усмехнулась Кафка, тихо постукивая длинными ногтями по чашке.        — Не преувеличивай, Кафка, — пробормотал Блэйд, осторожно прикасаясь пальцами к виску, словно проверяя, на месте ли еще его голова после прошлой миссии.        — А вот и не преувеличиваю, — отозвалась она со вздохом. — Ты едва не попрощался со своим рассудком на той проклятой планете. «Шепот духа» — не панацея, знаешь ли.        — Все в порядке, — буркнул Блэйд, но по тому, как свел брови на переносице, было ясно, что ее слова задели за живое.        Сандэй отстраненно слушал их разговор, погруженный в собственные мысли. Слова о ее способности воздействовать на сознание других заставили его вновь задуматься о том, насколько хрупким и уязвимым был даже самый сильный разум. Насколько легко было сломать его, и насколько трудно — починить.        Его собственное прошлое было ярким тому подтверждением…        Сандэй никогда не считал себя жестоким человеком, скорее — разочарованным идеалистом. Раньше он искренне желал счастья и спокойствия для всех людей — но его видение мира, окрашенное в серые тона пессимизма и горечью утрат, не оставляло места иллюзиям. Он видел, как много страданий приносит людям их собственная порочная природа — жадность, гнев, зависть и страх… До встречи с Охотниками Сандэй был убежден, что нашел свой путь и истину: он посвятил всю жизнь идее создания идеального мира — мира, где не было бы места боли, страданиям и разочарованиям — всем несовершенствам людской жизни. Мира грез, где каждый шаг был бы предопределен, каждая мысль — контролируема, а люди были бы счастливы по определению, пусть и ценой отказа от своей воли и права выбора.        Он искренне верил, что действует во благо, что его план — не жестокость, а спасение, путь спасения человечества от самого себя, от той тьмы, что заложена в его природе, которая, по его мнению, была обречена на саморазрушение. Его собственная философия, выстроенная годами размышлений и сомнений, казалась ему сейчас шаткой конструкцией, готовой рухнуть от малейшего движения.        «Разве не мечтает ли каждый человек об освобождении от боли, от страданий и от необходимости делать выбор?» — задавался он когда-то вопросом, словно пытаясь убедить не только себя, но и весь мир вокруг в правоте своей идеи.        Наблюдая за своими товарищами, этаким клубом неудачников, собранным судьбой в единую команду, — такими разными, как кусочки мозаики, случайно выпавшие из разных картин, но при этом связанными невидимыми нитями взаимопонимания, — Сандэй понимал, что именно в этой неидеальности, в этой хаотичности их жизни и кроется та искра, то самое сияние, которого было лишено его собственное, тщательно спланированное существование.        Они спорили, смеялись, подшучивали друг над другом, но при этом были готовы подставить плечо в трудную минуту, защитить друг друга ценой собственной жизни и действовать сообща. В этой безусловной преданности и искренней заботе друг о друге было гораздо больше настоящего, чем в той рациональной утопии, лишенной несовершенств, которую он когда-то считал идеалом.        Сандэй сделал глоток горьковатого, как и мысли, теснившиеся в голове, кофе, всматриваясь в безучастное мерцание звездной бездны за иллюминатором, и впервые за долгие годы позволил себе усомниться в собственной правоте.

***

Тренировки давались ему все легче — тело, раньше такое слабое, неприспособленное к физическим нагрузкам, теперь откликалось на них с невиданным усердием, словно стремясь догнать те годы, что были потрачены на бесплодные размышления. С каждым днем оно становилось сильнее, выносливее и послушнее — однако, в тренировках Сандэй искал не только физического совершенства, но и душевного исцеления. Он с каким-то остервенением оттачивал боевые навыки, пытаясь заглушить внутреннюю боль, найти выход накопившейся агрессии, которую так долго подавлял в себе. Холодная ярость помогала не только выживать в схватках с недружелюбными тварями, населяющими далекие планеты, но и побеждать.        Блэйд, не склонный к долгим речам и наставлениям, тем не менее, оказался терпеливым и требовательным, хоть и своеобразным наставником. Он не расточал слов и похвал, а тренировки были подобны ударам его меча — точным, резким, лишенным ненужных движений. Блэйд видел в нем потенциал, скрытую силу, которую нужно было лишь пробудить и направить в подходящее русло. Они редко говорили, предпочитая язык действий пустым словам, но в этих немногочисленных диалогах Сандэй находил не просто советы по технике боя, но и что-то неуловимо важное для себя. Блэйд часто повторял: молчание значит больше, чем слова, а действие — единственно верный способ познать себя.        С Серебряным Волком у Сандэя сложились, пожалуй, самые неожиданные отношения. Девушка, казавшаяся поначалу легкомысленной и инфантильной, поражала своей проницательностью и умением видеть суть вещей, скрытую за пеленой условностей. Ее шутки, порой балансирующие на грани фола, били точно в цель, заставляя Сандэя переосмыслить свои взгляды на жизнь, увидеть в ней не только борьбу и страдания, но и радость, красоту и хрупкое очарование каждого прожитого момента — особенно, если это касалось игр Волка.        Со Светлячком все было иначе — не так бурно и непредсказуемо, как с Кафкой, не так жестко и бескомпромиссно, как с Блэйдом. Их отношения были похожи на долгожданный привал после долгих странствий по пустыне: тишина, прохлада, живительная влага понимания и безмятежность, которую дарила ему эта девушка с редким даром — просто быть рядом, не требуя ничего взамен. Ее нежность не была яркой вспышкой, а ровным, теплым светом, согревающим душу. С ней он мог быть собой, не боясь осуждения и непонимания.        С Элио отношения складывались… своеобразно — с самого начала, с того момента, как Сандэй впервые увидел его, склонившимся над столом с отрешенным взглядом, словно видящим то, что скрыто от глаз простых смертных. Сандэй называл это аурой отстраненности — Элио существовал на грани миров, видя нити вероятностей, сплетающиеся в прихотливые узоры, и предсказывая грядущие события с пугающей точностью, но при этом оставаясь безучастным наблюдателем, ведь происходящее вокруг для него — лишь спектакль, разыгрываемый по заранее написанному сценарию. Сандэй до сих пор не мог понять, как он настолько спокойно уживается с этим знанием и бременем предопределенности. Как можно, зная, что ждет тебя в будущем, все равно продолжать утренние пробежки по периметру базы вместе с ним и спокойно пить вино с Кафкой, вечерами играя с командой в покер, как будто в этом есть хоть какой-то смысл.        Зачем строить планы, если их в любой момент может разрушить невидимая рука рока? Впрочем, Элио, казалось, не тяготился своей участью, а принимал ее с безмятежным спокойствием, видя в хитросплетениях судьбы не проклятие, а возможность. Возможность изменить судьбу разрушения Вселенной — любой ценой. Умение принять неизбежное, не потеряв при этом себя — вот, чему Сандэй хотел научиться у него. С Кафкой же… С ней все было сложно — подобно мелодии, рождающейся из-под ее тонких пальцев, когда та касалась смычком струн своей скрипки, — чарующе-прекрасной и пугающе-непредсказуемой, чреватый болью и упоением одновременно. В их отношениях не было ни капли той ясности, той простоты, к какой Сандэй привык, стремясь упорядочить, разложить по полочкам не только свою жизнь, но и чувства. Ее сарказм — острый шип, скрытый под лепестками бархатных фраз, — колол его, заставляя невольно напрягаться каждый раз. Он никак не мог свыкнуться с ее колкой иронией и с тем, как легко женщина переступала границы дозволенного, с нескрываемым удовольствием играя на его чувствах, как на струнах скрипки, извлекая из них то нежные мелодии, то пронзительные диссонансы.        Кафка — уроженка Птеруги-V, где в чаше весов человеческой души не было противовеса страху. Рожденные на этой планете были с пустотой в той части сердца, где у других пылал огонь тревоги, предвкушения и волнения. Где опасность была не более чем абстрактным понятием, а смерть — лишь неизбежным финалом, естественным и лишенным трагизма. Наблюдая за ее холодной невозмутимостью в самые жуткие моменты и смелостью идти навстречу неизведанному, Сандэй часто ловил себя на мысли, что даже иногда завидует ей — этой способности идти по жизни легко, не оглядываясь, не боясь оступиться, упасть в пропасть сомнений и сожалений. Завидовал и боялся одновременно.        Ее отношения со скрипкой напоминали скорее чувственный танец, нежели игру на музыкальном инструменте. В музыке чаще она импровизировала, подчиняясь внезапному порыву, где не было места фальши и преднамеренности. Кафка не просто извлекала звуки — она буквально вдыхала в них жизнь, заставляя струны вибрировать в унисон с ритмом чужих сердец. Она вынимала инструмент из футляра медленно, с особым трепетом, будто прикасалась к чему-то невероятно ценному и хрупкому. Черный, лакированный футляр, отделанный внутри темно-бордовым бархатом, каждый раз приковывал его взгляд. Сандэй, невольно затаив дыхание, наблюдал за тем, как женщина отстегивает серебряные замки, как приподнимается крышка, открывая взору изящные изгибы инструмента.        Плененный этим действом, он не мог отвести золотистых глаз, когда Кафка преображалась, как только в ее руках оказывалась скрипка — темное, почти черное дерево, полированное до зеркального блеска, из которого та была сделана, будто бы мерцало в полумраке от каждого движения пальцев по грифу, а перламутровые инкрустации на боках вспыхивали и гасли, точно крошечные звезды, запутавшиеся в паутине извлекаемых ей звуков.        Прежде чем прикоснуться к инструменту, Кафка неизменно проводила пальцами по струнам, словно приветствуя старого друга и настраиваясь на его волну.        Движение смычком — плавное и неспешное, почти ленивое, — и скрипка оживала. Из-под ее умелых пальцев струились звуки — то чрезвычайно нежные, то обжигающие, как языки пламени. Иногда Сандэю казалось, что он слышал в них шепот далеких светил, рокот галактик и стоны умирающих планет: в эти минуты, забывая обо всем на свете, он растворялся в музыке, отдаваясь ей без остатка, как в пучину океана, затягивающего в свои бездны. И каждый раз не покидало ощущение, что он подсматривал в замочную скважину, за которой скрывается ее душа.        — Знаешь, Кафка, — однажды в голову пришла совершенно безумная мысль. Сандэй замялся, боясь, что слова рассыпятся прежде, чем достигнут ее ушей. «Бред», — подумал он тогда, но что-то — возможно, призрачная надежда на чудо — заставило его продолжить. — Я часто представляю, как бы звучало пение Робин… в сопровождении твоей скрипки.        Фраза сама сорвалась с языка, неестественно громкая на фоне скрипичных переливов. Идея эта казалась такой же безумной, как попытка соединить пламя и воду, молнию и зеркало. Кафка не остановилась, но наверняка его услышала. Услышала и приняла вызов.        — Твоя сестра — талантливая певица, не спорю, — ответила тогда женщина, не прерывая игры, и в ее ровном тоне, сливающемся с музыкой, ему послышались скрытые нотки забавы. — Сомневаюсь, что она оценила бы мою компанию. Наши мелодии слишком разные, птенчик. Слишком.        Это прозвучало скорее констатацией факта, нежели отказом, и Сандэй не стал спорить и настаивать. Он и сам понимал, насколько нереальной, почти фантастической была его идея — соединить две такие разные вселенные — мир легкой, воздушной музыки Робин и ту пронзительную мелодию, что рождалась из-под пальцев Кафки. Но от этой мысли не становилось легче — наоборот, она занозой застряла в его сознании глубоко-глубоко, не давая покоя.        — Но это крайне интересная мысль — аккомпанировать самой Робин, — протянула она в тот вечер, усмехаясь, когда последние ноты музыки растворились в тишине комнаты. — Если бы только ангел сам захотел спуститься в бездну.

***

С похищением Робин занавес его прежней, упорядоченной жизни рухнул, обнажив сумбур кулис и непредсказуемость импровизации: грань между иллюзией и реальностью, так тщательно выстраиваемая им долгое время, резко рухнула. Сандэй, строивший свою жизнь по законам железной логики, контролируя каждую минуту и каждый шаг, оказался бессильным перед лицом иррационального — внезапно попал в эпицентр самой бури, где правила игры диктовала не логика, а прихоть судьбы, — и дирижировала этим первозданным хаосом, разумеется, Кафка. Мир его совершенно неожиданно разделился на до и после.        Прямо-таки падение с небес на землю. Судьба, раньше казавшаяся ему лишь фигурой речи, наконец обнажила свои острые зубы, и в этом танце на острие ножа партнером ему была отведена роль ведомого…        Разгоряченный после изнурительной тренировки, Сандэй откинул боккэн в сторону и устало опустился на пол, с наслаждением вдыхая прохладный воздух просторного зала. Руки приятно ныли от напряжения, каждая мышца тела гудела, прося покоя, но в этой усталости была особая сладость, чувство удовлетворения от проделанной работы. Сандэй уже предвкушал, как встанет под ледяные струи душа, как вдруг за спиной раздался знакомый голос:        — Сюрприз, птенчик! — провозгласила Кафка, с нескрываемым удовольствием наблюдая за его реакцией. — Решила, что нам не хватает в команде немного… мелодичности.        Она стояла, опершись о косяк двери, словно ожившая иллюстрация из какой-то готической сказки — вся в черном, с алой розой, приколотой к лацкану пиджака. Стоило Сандэю перевести взгляд на фигуру, застывшую позади нее, как улыбка на лице мгновенно растаяла, сменившись выражением полнейшего недоумения.        — Кафка, отпусти ее немедленно! — угрожающе выдохнул Сандэй, поднимаясь с пола так резко, что чуть не опрокинул тренировочный манекен, задетый его ногой. — Это переходит все границы! Ты с ума сошла?        — Вовсе нет, — невозмутимо ответила она, неспешно скользнув в зал. В ее глазах читалась не только забава, но и нечто большее — твердая уверенность в своей правоте, не терпящая возражений. Женщина-катастрофа. — Твоей драгоценной сестре просто нужен небольшой тайм-аут. А где его еще найти, как не в нашем скромном уютном гнездышке?        — Уютном гнездышке? — мысль отскочила рикошетом, оставляя после себя горечь сарказма. Смотреть на обеих было невыносимо: Робин, побледневшая от шока, с затравленным взглядом, и эта несносная женщина — с хищным блеском в глазах, наслаждающаяся властью над ними обоими.        Ему стоило неимоверных усилий сдерживать себя, чтобы не броситься к ней, не вырвать Робин из мерцающей паутины, созданной этой невыносимой женщиной, не укрыть сестру своими крыльями от чужих глаз, от этой опасной игры, в которую та была втянута против своей воли. Он чувствовал, как внутри закипает ярость, но знал: один неверный шаг — и ситуация выйдет из-под контроля.        — Разве можно играть чужими жизнями, как пешками на шахматной доске, даже если этот ход — часть тщательно спланированной партии? Возмутительно! — вихрем пронеслись в голове мысли, злой горечью осев на кончике языка.        Яркая злость охватила все его естество — он сделал шаг вперед, но Кафка, предвидя его намерения, резко вскинула руку, и воздух между ними на мгновение сгустился, превратившись в плотный, непроницаемый барьер. Сандэй замер — неосязаемая сила мягко, но непреклонно оттолкнула его назад, словно предостерегая от опрометчивого шага. Чертова Кафка с ее чертовой способностью!        — Успокойся, Санди, — голос ее, лишенный привычной ироничности, прозвучал удивительно спокойно, будто она убаюкивала вдруг разбушевавшегося зверя. Наслаждаясь эффектом от своих слов. — Нет причин для паники. Все идет строго по сценарию. Элио предусмотрел каждый шаг.        Приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. Что еще предвидел этот проклятый пророк?        Значит, и это похищение, этот акт насилия над свободой другого человека, чудовищное нарушение всех мыслимых и немыслимых границ, жестокая, бесчеловечная игра с жизнью Робин — всего лишь сцена в грандиозном спектакле, который разыгрывал Элио, дергая за невидимые нити судеб? И присутствие его сестры — маленький фрагмент, лишь крошечная деталь в огромном, непостижимом механизме судьбы, запущенном Элио. Внезапно от мысли — о собственной ничтожности, невозможности повлиять на ход событий — Сандэй почувствовал себя беспомощным перед этой несокрушимой силой предопределенности. В голове стало совершенно пусто, а внутри все сжалось в тугой ком, отдавая болезненными спазмами.        — Ты же сам когда-то пытался построить мир, лишенный страданий, — продолжила Кафка, словно читая его мысли. — Ценой отказа от свободы. Разве не пытался ты лишить людей выбора, надеясь уберечь их от боли?        Сандэй отшатнулся, и в этот момент их взгляды встретились — его глаза, полные боли и злости, и Робин — широко распахнутые в немом ужасе. В глубине ее глаз, цвета весеннего неба, плескался океан страха, смешанный с отчаянием и непониманием. Да, он пытался — строил свою утопию, идеальную модель мира, и действительно почти лишил людей выбора, наивно полагая, что так защищает их от жестокости реальности. Но сейчас, глядя на испуганное, растерянное лицо Робин, он понимал как никогда прежде, насколько жестоким и эгоистичным был его план. Девушка будто очнулась от тяжелого сна, но реальность, в которой она оказалась, была еще более пугающей, чем самый страшный кошмар.        Мысли взрывались в голове оглушительной какофонией, разбиваясь о стенки сознания, не в силах сложиться в осмысленную картину. Она вновь видела брата — такого знакомого и одновременно чужого, с темными кругами под глазами, с заострившимися чертами лица, — и чувствовала, как ледяные иглы страха пронзают сердце с каждым мигом все сильнее.        Робин отчаянно пыталась вдохнуть, чтобы выкрикнуть хоть слово, позвать на помощь, но горло было словно сковано железным обручем. Оставались лишь слезы — горячие, горькие — бессильно катились по ее щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже, размывая ужас происходящего.        Внезапно Сандэю стало невыносимо стыдно — за свои прошлые ошибки, за то, что не смог защитить сестру, за то, что позволил этой женщине — Кафке, которая, как он наивно полагал, была его другом, — втянуть Робин в эту опасную игру. Доверие, которое он так долго и кропотливо выстраивал, как хрупкий замок из песка, рухнуло в одночасье, оставив после себя лишь горький привкус предательства. Дурак! Слепой, самодовольный дурак! Сандэй поверил ей, подпустил к себе, позволил втереться в доверие. И вот результат: сестра в опасности, а он сам превратился в сообщника этого похищения. — Что… что происходит? — первые слова девушки прозвучали так тихо, что он едва расслышал их.        — Она не должна быть здесь, Кафка.        Робин видела сквозь пелену горьких слез, как он сделал неуверенный шаг вперед, как вспыхнули гневом его золотистые глаза и напряглись крылья за его спиной. — Судьба распоряжается иначе. Я просто следую сценарию, птенчик, — холодно ответила Кафка, не сводя с него пристального взгляда. — Так же, как и ты когда-то следовал своим идеям. — Робин не станет заключать контракт с Элио, — резко произнес он, обращаясь уже к сестре. Не просьба — приказ. — Я этого не допущу. Никто не должен ее ограничивать. Кафка, не меняясь в лице, лишь еле заметно пожала плечами, словно это заявление Сандэя было чем-то незначительным, не стоящим внимания.        — Не волнуйся, Санди, — проскользнула привычная ироничность, отчего ему стало еще более не по себе. — С контрактом мы не спешим. У нас много времени, чтобы убедить твою сестричку в преимуществах сотрудничества с нами.        Такое непринужденное спокойствие сказанного, будто речь шла о деловом предложении, а не о похищении человека, резануло по нервам.        В груди разливалась горькая волна бессилия, смешанная с раздражением и отчаянием. Он вновь оказался пешкой в чужой игре, жертвой обстоятельств, не способной противостоять неумолимому ходу событий.        — Робин, ты в порядке? — спросил он, сделав неуверенный шаг навстречу.        Вопрос повис в воздухе, запутавшись в бледных нитях, что сковывали Робин. И чем больше утекало секунд, тем весомее он становился. Было несколько тщетных попыток что-либо сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в хриплые всхлипы. Сандэю невыносимо было видеть ее слезы.        Кафка, однако, не собиралась вмешиваться, и с холодным любопытством наблюдала за ними, как паук, изучающий поведение вкуснейших насекомых, попавших в ловушку. Ее бесстрастие пугало Сандэя даже больше, чем вся эта нелепая ситуация.        — Оставь нас, Кафка, — тихо попросил он, не отрывая взгляда от сестры. — Нам нужно поговорить.        Промолчав, она еле заметно кивнула, даруя им несколько минут передышки перед началом следующего акта этого странного спектакля, и бесшумно выскользнула из тренировочного зала, оставив их наедине с неловкой тишиной и невысказанными обидами.