Семейные традиции

Большим усилием воли девушка возвращает себе контроль во сне, заслужив тем самым злобный взгляд Риддла. Гермиона резко просыпается, словно вынырнув из глубоких, тёмных вод. Сердце бьётся так быстро, что кажется, его пульсация отдаётся эхом в груди и висках. Её глаза распахнуты, но в комнате ещё царит полумрак, остающийся после ночи, и она на мгновение остаётся в этом зыбком состоянии между сном и реальностью, пытаясь понять, куда делись пугающие образы. Дыхание сбивчивое, шатенка делает несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться, но эмоциональный след кошмара ещё подсознательно удерживает её в тревоге. Её тело напряжено, как натянутая струна; ладони влажные от пота. Постепенно сознание возвращается, Грейнджер ощущает тепло постели, уют своего привычного мира. Эмоции начинают меняться: страх медленно отпускает, уступая место обессиленности. Чувствуя потребность в свежем воздухе, Гермиона встаёт и подходит к окну. Её шаги сначала робкие, словно ей нужно убедиться, что кошмар не просочился в реальность. Пальцы чуть дрожат, когда бывшая гриффиндорка касается холодной оконной рамы, медленно поднимая створку, при этом стараясь не издать ни единого звука, чтобы не потревожить утреннюю тишину. Прохладный воздух наполняет комнату, обдавая её лицо лёгким ветерком. Она закрывает глаза, наслаждаясь свежестью, которая уносит остатки ночных страхов. Её дыхание, наконец, становится ровным, а сердце — спокойным. Гермиона делает несколько шагов назад, опираясь на подоконник, и смотрит на начинающееся утро с небольшой надеждой и облегчением, будто бы утренний свет способен растворить все оставшиеся тени кошмара. Тем временем Риддл стоит посреди комнаты и ощущает, как внутри него закипает злость. «Надо же, Гермиона показала неожиданную силу и уверенность», — раздумывает Том, пытаясь вспомнить, когда в последний раз за двадцать лет кто-то смог противостоять его магии, — и не может. Он в замешательстве, его мысли путаются. Он никак не ожидал такого поворота событий и теперь не может упустить из виду тонкую грань между восхищением, возбуждением и недовольством. Мужчине хочется жёстко отыметь эту наглую девицу, посмевшую спутать все его карты своим нежеланием падать к ногам темноволосого, как делают все остальные. Но ему не нужен никто иной, только Гермиона — та, кто плевать хотела на его нужды. Его взгляд падает на многочисленные зеркала, окружающие комнату, и в порыве гнева он размахивается, разбивая одно из них. Осколки с звонким треском разлетаются по полу, отражая профиль Гермионы и мечущуеся по подоконнику руки — смесь страха и удивления. Том понимает, что его недовольство пропитано скрытым признанием того, что девушка превзошла его ожидания. Но гнев уступает место другому чувству. Он улыбается, но улыбка эта хитрая, с оттенком новой задумки. Мужчина решает изменить подход, разворачивая свою тактику на 180 градусов. Если её воля, сама Гермиона сильнее, чем он рассчитывал, значит, стоит подойти к ситуации с более детальным планом. Однако терпения у мужчины не прибавляется. Он раздумывает просто наложить на неё Империус, развлечься, а после стереть память грязнокровной коллеге своей матери, сняв этим стресс и вновь вернув фокус на свои великие дела. «Ты не насытишься одной ночью с ней», — подсказывает внутренний голос, наталкивая на решение придерживаться изначальной стратегии добиться девушку. В его глазах мелькает огонёк интереса, Том полон решимости действовать умнее, чем прежде.

***

Меропа сидит у окна и вглядывается в уносящиеся за горизонт облака, размышляя о своём сыне. Она всегда гордилась его умом, его способностью увлекаться чем-то до фанатизма. Женщина помнит, как в детстве он обожал устраивать инсценировки великих сражений или строить замки из подручных материалов, заставляя её радостно рукоплескать ему, шепча сыну речи о том, что, если он пожелает — весь мир окажется у его ног. Том всегда был гением, его врождённый талант и стремление достичь вершин оставили след в её сердце. Она смотрит вокруг себя на колдографии на стенах, где сын с улыбкой держит свои первые награды. «Он ведь всегда был таким увлекающимся», — думает Гонт, пытаясь найти в этом утешение. Но её сердце тревожится. «Когда я предложила ему обратить внимание на Гермиону, отказывающуюся идти на контакт с ним через меня, я и не думала, что это приведёт к такому повороту событий». Тогда это казалось отличной идеей: милая девушка, умная и с перспективами. Теперь же, мысль о том, что её сын съехал из дома и с головой погрузился в наблюдения за этой магглой, не даёт женщине покоя. Разве она видела в его поведении что-то патологическое в тот момент? Затронула ли она что-то, что не следовало? Она не знает. Слово «сталкерство» пугает её, но она находит утешение в мыслях о том, что это лишь проявление глубокой увлечённости. Он ведь натура одержимая, что тут поделаешь? Но в то же время, в глубине души, Меропа понимает — она всегда знала о его тёмной стороне. Жестокость и тирания, которые временами вытекали из его характера, иногда пугали её, но разве не все гении немного сумасшедшие? Однако теперь ей страшно. Страшно, что сын зашёл слишком далеко. «Я не беспокоюсь о безопасности Гермионы. Я понимаю, что это звучит цинично, но самое важное для меня — это благополучие моего сына. Он всегда был центром моего мира, и я хочу, чтобы он снова вернулся домой. Том тратит слишком много ресурсов и сил на неё, пусть развлекаются у нас дома, подарят мне внуков. Я хочу, чтобы он продолжал развиваться и использовать свои таланты для достижения великих целей». Она должна быть рядом, она должна быть надёжным пристанищем для него. Ведь в итоге он — её ребёнок, её талантливый и страстный мальчик, стремящийся к могуществу. Она убеждает себя, что это временно, что он снова обретёт равновесие. Ведь как может быть иначе?

***

Каждое утро ровно в девять Гермиона получает новый букет от своего ухажёра. Конечно, это Том. Вместо радости, в её сердце смешивались страх, отторжение и странное, мучительное желание — последствие снов, в которых Том больше не подавляет, лишь ласкает, не оставляя её тело в покое ни на одну ночь. Букеты удивляют разнообразием: розы сменяются лилиями, ирисы — орхидеями, а однажды приходят гладиолусы. Высокие стебли этих цветов, стройно возвышающиеся, как гордые воины, увенчаны каскадами раскрытых бутонов. Нежные и одновременно яркие градиенты от белоснежного до насыщенно-бордового цвета играют в утреннем свете, бросая сияющие отблески на стены комнаты. Каждый лепесток безупречен, как одеяние, сотканное художником; но именно это совершенство вызывает в девушке стойкое неприятие, как и сам даритель. В разгар рабочего дня к ней врывается самая неприятная из коллег — Меропа, без зазрения совести выхватывая букет чуть ли не из рук Гермионы. Гонт без стеснения заявляет, что гладиолусы — цветок их семьи, являющийся её слабостью. В тот момент шатенка не понимает намёка коллеги, решив, что женщина в очередной раз наинаглейшим образом пытается добиться своего, на этот раз — букета. Девушка еле выдворяет женщину из кабинета, раздражённая и разочарованная. Грейнджер раздумывает над поведением мужчины, который щедро одаривает её этими живыми посланиями. Он ей определённо симпатичен, но могла ли она сказать, что он ей нравится? Нет, ни в коем случае. Его гладиолусы, как и он сам, внушают невольное отвращение. Их холодное великолепие и игрушечная идеальность кажутся шатенке издевательски навязчивыми, символом чего-то пугающе чуждого и непонятного. Но сегодня у девушки нет времени глубоко погружаться в размышления об этом в связи с благотворительным вечером, устраиваемым министерством. Она резво спешит домой, подбирая образ и вскоре после этого пребывая в обозначенное место. На мероприятии, организованном её работой, шатенка притягивает внимание окружающих своей ослепительной красотой. Её фигура подчеркнута простым кроем красного платья, которое, несмотря на минималистичный дизайн, выглядит эффектно благодаря насыщенному цвету. Эта контрастность — подчеркнуто строгая внешность и внутренняя привлекательность — создаёт интригующий образ, который буквально манит к себе взгляды. Помещение, где собрались гости, поражает роскошью: высокие потолки с изящной лепниной, сверкающие хрустальные люстры, заливающие зал мягким светом, и дорогое убранство в виде большого количества живых цветов, создают атмосферу изысканного праздника. В воздухе витает лёгкий аромат свежих роз, дополняющий общее впечатление торжественности. Гермиона неожиданно для себя замечает в толпе слишком идеального, почти нереального Тома, пугающего её своей холодной безукоризненностью. Он выделяется среди гостей своей харизмой и уверенной осанкой. И сейчас Риддл направляется прямо к ней, что заставляет сердце ёкнуть от дискомфорта. Подойдя ближе, мужчина галантно берёт её ледяную руку и, не замечая её волнения, приветствует лёгким поцелуем, словно это — абсолютно привычное действие. — Прекрасно выглядишь, Гермиона, — улыбается мужчина. Девушка чувствует, как мир вокруг начинает плавно вращаться, будто невидимой рукой её уносит в хаотичный танец. В груди становится тесно, дыхание учащается, представляясь ей поверхностным и недостаточным. Она слегка отклоняется назад, неуверенно переступая ногами, пытаясь сохранить равновесие на зыбкой почве под ногами. Из-за своего состояния девушка не замечает лукавой улыбки Тома, которому порядком надоело сдерживаться. За целую неделю ухаживаний, писем и предложений встреч мужчина не получил ни единого ответа, именно тогда он и решил — с него хватит, ему просто нужно переспать с ней, выбросив из головы, а в этом ему поможет волшебный порошок, который он нанёс на свои губы, разжигающий пламя желания к тому, кто нравится. А в том, что он нравится Гермионе — мужчина не сомневается, иное просто невозможно. Риддл замечает, как глаза девушки скашиваются, пока она не натыкается взглядом на кого-то в толпе. Девушка уверенно шагает вперёд, намереваясь пройти дальше, но её останавливает Риддл с выражением недоумения на лице. Грейнджер абсолютно не помнит своих чувств к Рону, но помнит о своей глупой влюблённости на первом году обучения к Малфою, стоящему вдалеке к ней в полоборота. Она не сводит глаз с блондина, не обращая никакого внимания на обозлённого Риддла, проследившим за её немигающим взглядом. Гнев мужчины разгорается, как пламя, едва сдерживаемое рамками разума. Его ревность острыми когтями хватается за все чувства, не давая ни секунды покоя. Желание причинить страдания возникает как стремление восстановить баланс, восполнить неожиданную рану своей боли. Обиды начинают резонировать внутри, душа в волнах собственной несправедливости. Эмоции бурлят, как ураган, стремящийся вырваться наружу, чтобы разрушить всё вокруг и, возможно, найти в этом хоть какое-то освобождение. — Я убью тебя, Грейнджер, — накладывая на них чары невидимости, аппарирует с опьянённой желанием к другому Том.