Семейные традиции

Ровно в три часа дня они встретились в маггловском кафе в центре города. Гермиона выбрала это место специально: здесь можно было говорить, не боясь, что кто-то из магического мира услышит, и не нужно было соблюдать правила, диктуемые волшебным этикетом. За окном бушевал дождь. Он уныло барабанил по стеклу, и этот звук навевал тоску, которая и без того плотным комком сидела где-то в груди. Капли сбегали по мутному стеклу, размывая очертания улицы, превращая знакомый перекрёсток в акварельный набросок, где линии теряли чёткость, а цвета смешивались в однообразную серость. Где-то вдалеке ухали громовые раскаты, и каждый из них отзывался в висках глухой, давящей болью. Гермиона улыбнулась Гарри, когда он вошёл сначала потому, что так надо, а потом потому, что поняла: она действительно слишком ушла в себя. Посиделки с друзьями это то, что ей нужно. То, чего она давно себя лишала. Его мантия намокла на плечах, тёмные волосы прилипли ко лбу, и он казался таким родным в этой своей вечной небрежности, что на миг ей захотелось вскочить и обнять его, как в старые добрые времена, когда всё было проще. Гарри, усаживаясь напротив, улыбнулся в ответ вымученно, через силу, и в Гермионе сразу погас тот маленький огонёк, что только-только начал разгораться. — Что стряслось? — спросила она, отставляя чашку. Фарфор звякнул о блюдце громче, чем ей хотелось, и этот звук показался ей предостерегающим. Поттер неловко отвёл глаза. С минуту он смотрел куда-то в угол, на столбик с салфетками, на меню, стоящее у окна, на что угодно, только не на неё. Его пальцы теребили край скатерти, сворачивая ткань в мелкие складки, которые тут же расправлялись, стоило ему ослабить хватку. Потом наконец поднял взгляд, и в этом взгляде было столько вины, что у Гермионы сжалось сердце. — Рональд Уизли, — сказал Гарри. Гермиона замерла. Имя упало между ними, как камень в стоячую воду, расходясь кругами по той самой тишине, которую она так старательно выстраивала последние недели, старательно убегая от любой мысли об этом волшебнике. — Он в больнице, Гермиона, — продолжал друг, и голос его дрожал. — На нём следы избиения. И кто-то наложил на него непростительное. Гермиона не моргала. Она смотрела на Гарри и ждала продолжения, но в голове уже закручивалась мысль, острая и холодная, как лезвие: «Том не накладывал непростительное. Я бы знала. Я бы…» — Я подумал, что ты бы хотела знать, — Гарри как-то по-особенному обнадёживающе улыбнулся. — Его нашли за городом. Он пока без сознания. Но возможно, ты бы хотела проведать его? Он замолчал и уставился на неё, пытаясь разглядеть что-то в её глазах. Боялся увидеть осуждение. Боялся, что она спросит, почему он не уберёг Рона, почему позволил ему жить на Гриммо, почему поддержал их разрыв, почему отдалился от неё, выбрав сторону Рона, почему устраивал ему свидания с подозрительными девицами, почему пришёл только сейчас, когда случилось непоправимое. Над ними мигнула лампочка. Раз. Два. Гарри поднял глаза, но светильник уже перестал, работая в прежнем режиме. На потолке заплясали тени: то гуще, то светлее; и в этой пульсации было что-то неуловимо тревожное. Гермиона молчала. Она смотрела на друга, и в голове её проносились обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в единую картину. «Значит, Гарри не знает, что Рон напал на меня. Не знает, что Том вырубил его. Или знает?» Она облизала внезапно пересохшие губы. — У вас было много хорошего, — сказал Гарри, и в его голосе появилась та самая обнадёживающая нотка, от которой у Гермионы заломило в висках. — Он любил тебя, — кивок самому себе. — До сих пор любит, вы же не так давно закончили отношения. Лампочка над ними снова мигнула. Гарри посмотрел на неё с лёгкой тревогой, но светильник выровнялся, вернувшись к бесперебойному свечению. В тусклом электрическом сиянии лицо Поттера казалось неестественно бледным, а тени под глазами глубже, чем были на самом деле. Гермиона постучала ногтями по столу. Раз-два-три. Медленно, ритмично, чтобы отвлечь внимание Гарри от своего лица. Она чуть приподняла подбородок — жест, который должен был означать уверенность, но в этот момент казался ей самой жалкой попыткой защититься. «Он не знает. Совсем ничего не знает. Он думает, что мы с Роном были парой. Видимо, Рональд уцелел тем вечером и придумал хорошую отмазку. Чувства к ней. Кто в здравом уме поверит, что Рональд может такое совершить? Тем более с девушкой, которая ему небезразлична». Гермиона закусывает щёку изнутри. «Теперь мой друг думает, что я должна бежать в больницу и рыдать над постелью человека, который пытался меня…» — Горло сжалось. Она не могла закончить эту мысль даже про себя. — Гермиона, прости меня, — неожиданно сказал Гарри, истолковав её молчание по-своему. — Ты можешь сколько угодно злиться на меня, но у вас с Роном была любовь, — в его взгляде вспыхнула такая всепоглощающая убеждённость, что казалось: ни в чём на свете он не был столь же непоколебимо уверен, как в этих словах. Она громко выдохнула так, что Поттер вздрогнул. «А если Рон не врал? Если он действительно считает, что мы встречались? Если он настолько потерял связь с реальностью, что сам поверил в эту ложь? Или же Уизли давно планировал нападение и внушал Гарри, что у нас какие-то тайные отношения. Не знаю. Чёрт. А Гарри даже не удосужился спросить меня?» От этой мысли стало душно. Она машинально потянулась к вороту блузки, ослабляя его, хотя он и так не был застёгнут. — Прошу, не ради меня, ради него, отбрось свою обиду. Он бы хотел, чтобы ты была рядом. Он всегда… Дальше Гермиона не слушала, всё глубже уходя в себя. «Как долго это продолжалось? — пронеслось в её голове. — Сколько месяцев, сколько лет Рон рассказывал Гарри о наших выдуманных отношениях? И Гарри слушал? Верил? Ни разу не спросил меня? Ни разу не захотел услышать мою версию?» Она посмотрела на друга — на человека, которого считала ближе всех, и впервые за много лет не узнала его. Или, может быть, узнала слишком хорошо. — Нет и не было никогда никаких чувств! — Голос Гермионы прозвучал резче, чем она хотела, и несколько голов за соседними столиками повернулись в их сторону. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, но остановиться уже не могла. — Я не знаю, что он тебе рассказал, но к этому насильнику я не заявлюсь! Гарри отшатнулся, как от пощёчины. Его глаза расширились, зрачки сузились: в нём было было столько неверия, что в груди девушки оборвалась последняя тонкая струна. Он откинулся на спинку стула, будто она ударила его не словом, а рукой. — Он… он не мог, — прошептал Поттер. Губы его дрожали, и он прикусил нижнюю, чтобы унять эту дрожь. — З-зачем ему? Почему? — заикаясь от шока, продолжил Гарри. — Он любил тебя. Ты любила его. Вы встречались! Нечто хрупкое и важное в её существе вдруг раскололось. «Он верит ему. Он верит Рональду. Моему насильнику. А я… я для него… лгунья?» Она смотрела на друга и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, горячее. Ладони покалывало. «Он выбрал сторону, — поняла она вдруг, и вместе с этим осознанием пришло ощущение, словно она подверглась поцелую дементора. — Не спросив меня, не дав мне шанса объясниться, он уже всё решил. Рон — его друг. Рон — хороший парень, который не мог сделать ничего плохого. А я… я просто истеричка, которая всё выдумала из-за... расставания? Что этот Уизли наплёл ему? Что я глубоко обижена из-за разрыва отношений?» В висках стучало. Она хотела закричать, разбить что-нибудь, вытрясти из него эту слепую, глупую веру в человека, который пытался… «И если бы не Том… то успешно завершил бы задуманное. Спокойно. Нельзя. Нельзя подставлять Тома, категорически запрещено вмешивать его в это бредовое разбирательство. Нельзя говорить, кто меня спас. Нельзя». — Он и не смог, Гарри, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого не менее твёрдым. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она выталкивала их из себя по одному, через боль. — Ничего не было. Я убежала. Мы никогда не встречались. Он врал тебе. Как же ты не поймёшь! Гарри ошарашенно смотрел на неё. В его голове не укладывалось. Он видел их чувства ещё в школе. Видел, как Рон сдувал с неё пылинки. Видел, как она поправляла его мантию на последнем курсе. Видел их вместе на Рождество, на Пасху, на выпускном. Это было. Он знал, что это было. А она говорила — не было. «У неё шок, — подумал Гарри, и эта мысль показалась ему спасительной, единственно возможной. — Или обида. Или она что-то не так поняла. Или…» — Он… он тебя не тронул? — спросил он, и голос его дрогнул. Взгляд Гермионы чуть оттаял. В карих глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность за то, что он наконец заговорил не о Роне, а о ней. — Нет, Гарри. Он выдохнул так, будто только что узнал, что земля не провалилась у него под ногами. Плечи его опустились, и он впервые за весь разговор расслабился, хотя бы отчасти. — Это было ночью, — продолжила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Он пробрался ко мне из-за спины. Хотел воспользоваться эффектом неожиданности. Гарри снял очки, провёл рукой по лицу, прикрывая глаза. Он массировал переносицу, и в этом жесте было столько усталости, что Гермиона на миг почувствовала укол совести. Но только на миг. — Несколько лет вы любили друг друга, — тихо, будто самому себе, заметил Гарри. Он говорил это не ей, он говорил это той картине мира, которая рушилась у него на глазах, пытаясь удержать её обломки. Лампочка над ними мигнула в последний раз и перегорела. Щёлкнув, она погасла, и угол кафе, где они сидели, погрузился в сероватый полумрак. В этом приглушённом свете из-за серых туч и ливня лица друг друга они видели хуже, но, возможно, это было к лучшему. Гермиона поднялась из-за стола. — Ты мне не веришь, — бросила она, и в голосе её не было обиды. Только усталость. Такая же, как у него. — Мы никогда не встречались, пойми ты наконец. — Ты могла обознаться в темноте, — выпалил Гарри, поднимаясь следом. Он сам не понимал зачем говорит это. Гермиона сделала шаг к выходу. Резкий, стремительный, и в этом движении было столько злости, что она не заметила стола, больно ударившись бедром об угол. Боль обожгла бок, но она даже не остановилась, только стиснула зубы и рванула вперёд, к выходу, к спасительной прохладе дождя. Она выбежала под ливень. Вода тут же облепила волосы, потекла за воротник, но ей было всё равно. Она шла быстро, не разбирая дороги, не чувствуя холода, только это дурацкое, несправедливое жжение в груди и в глазах, которые она отказывалась зажмуривать, хотя дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которых она себе не позволяла. Гарри остался стоять посреди кафе, глядя на перегоревшую лампу. Он слышал, как хлопнула дверь. Видел сквозь мокрое стекло, как её фигура удаляется по тротуару, стремительно, словно она боялась, что он побежит за ней. Он не побежал. Потому что не знал, что сказать. Не знал, как извиниться за то, что не услышал. Не знал, как объяснить, что его мозг просто пытается переключиться с ужаса, с того, что Рон напал на неё, на что-то менее травмирующее. «Но она не звучала как человек, который пытается стереть прошлое, — подумал Гарри, глядя на пустую улицу. — Она звучала как человек, который никогда не был с Роном. Искренне, до глубины души уверенный в этом. Не отрицающий отношения, а считающий, что их не было». Он надел очки, медленно, как старик, опустился на стул и закрыл лицо руками.

***

Меропа Гонт сидела у окна в своей будуарной, глядя на серое небо, и чувствовала, как внутри неё нарастает тревога. Она жалела. Жалела, что рассказала Тому о Гермионе. Эта мысль впервые посетила её ещё несколько недель назад, но сегодня, получив от сына записку с просьбой не приближаться к нему на приёме — «чтобы не испортить планы», она укоренилась в ней, как гвоздь в стене. Меропа не могла отказать своему мальчику. Никогда не могла. Но признаться в этом вслух значило признать свою слабость, свою зависимость от него, свою неспособность быть тем, кто его направляет, а не тем, за кем он идёт. Она взяла перо и написала ответ. Всего несколько строк: «А ты не порти мои планы. Не теряй голову из-за Грейнджер». Потом позвала Эрла. Домовой эльф появился почти мгновенно, с поклоном, от которого его длинные уши коснулись пола. В его больших глазах светилась привычная готовность услужить, но в глубине их таилось что-то ещё, может быть, беспокойство, а может, просто отражение её собственного. — Ты помнишь о чае для моего супруга? — спросила Меропа, и голос её был ровен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — В одно и то же время. При любых обстоятельствах. Всегда по одному рецепту. — Конечно, хозяйка, — Эрл поднял голову, и его большие глаза блестели преданностью. — Мы поможем с приготовлениями к мероприятию. А после вашего ухода пригласим мистера Риддла к чаю. Меропа подмигнула эльфу — жест, который в иные времена показался бы ей самой неподобающим, но сейчас был единственным проявлением той самой слабости, которую она так тщательно скрывала.

***

Гермиона дала себе полчаса. Ровно полчаса она сидела в ванной, обхватив колени руками, и позволяла слезам течь по щекам. Она плакала от обиды на Гарри, который предпочёл поверить не ей, а какому-то Рональду. От несправедливости, что лучший друг ни разу не спросил её об их отношениях, погрязнув в своих догадках и пересказах. От одиночества… потому что после разговора с Гарри она острее, чем когда-либо, почувствовала как мало людей осталось на её стороне. В половине восьмого она выключила воду, вытерла лицо и посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза. Опухшие веки. Упрямо сжатые губы. Она смотрела на своё отражение и не узнавала его: не потому, что оно изменилось, а потому, что в нём видела не ту Гермиону с горящими глазами, которая верила в силу правды и торжество справедливости, а ту, которая поняла, что справедливости не существует. По крайней мере, не для неё. — Если Гарри так легко отвернулся от твоих слов, — сказала она своему отражению, и голос её был хриплым, но твёрдым, — значит, это не та дружба, за которую стоит держаться. Она подумала о Томе: о том, как вовремя промолчала про него. И порадовалась этому решению. Наконец её инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем доверие, и это было одновременно и победой, и поражением. К девяти она была готова. Чёрное платье, элегантное, с открытыми плечами, облегало фигуру, подчёркивая её достоинства и скрывая усталость. Волосы, уложенные в аккуратный узел на затылке, открывали шею и линию скул, которые она слегка подчеркнула румянами. Макияж — строгий, с акцентом на глаза при помощи тёмных оттенков теней, чтобы никто не заметил, как сильно она рыдала. В зеркале отражалась девушка, готовая дать отпор любому чистокровному снобу. Девушка, которая не сломалась. Которая не позволит себе сломаться.

***

В зале, арендованном Министерством для благотворительного вечера, уже собралась половина гостей. Хрустальные люстры заливали пространство ярким белым светом, который дробился на тысячи мелких искр, рассыпаясь по стенам и лицам. Живые цветы в высоких вазах источали тонкий аромат, смешиваясь с запахами дорогих духов и полированного дерева. Официанты в чёрных перчатках скользили между гостями с подносами, полными шампанского. Гермиона вошла незаметно. Как и планировала. Большая часть приглашённых уже сбилась в группки: по интересам, по влиятельности, по древности фамилий. Сейчас они не были заинтересованы в ней. И пока это её устраивало. «Чистокровная пунктуальность, — усмехнулась она про себя, оглядывая зал. — Я правильно поступила опоздав ровно настолько, чтобы все успели захмелеть, но не успели решить, что меня не будет». Она взяла бокал с соком у проходившего мимо эльфа и отошла к колонне, откуда можно было наблюдать за залом, оставаясь в тени. Мрамор колонны был прохладным даже сквозь ткань платья, и этот холод помогал держать мысли в порядке. Ей нужна была информация о судьбе законопроекта. А для этого — улыбаться, проявлять показное внимание, терпеть снисходительные взгляды. Она была готова. Просто давала себе минуту послабления, раздумывая над тем, с кого следовало бы начать. Чья-то рука коснулась её плеча. Гермиона резко обернулась. Перед ней стояла Трейси Дэвис — девушка, которую она помнила ещё со времён Хогвартса, но в Министерстве, кажется, ни разу не видела. Скорее всего, плюс один к кому-то из высокопоставленных гостей. На ней было ярко-алое платье, которое выделялось среди пастельных тонов, как капля крови на белом снегу, и в этом выборе чувствовался вызов… или отчаяние. — Здравствуй, Трейси, — Гермиона постаралась, чтобы голос звучал дружелюбно, но не заискивающе. Взгляд её скользнул по лицу собеседницы и задержался на бокале шампанского в её руке — с явными следами вишнёвой помады. Дэвис кивнула в ответ, и Гермиона уловила запах хмельного дыхания. Пьяна. И давно. Она вспомнила, что слизеринка вообще не должна была здесь быть, по крайней мере, в таком состоянии. — Знаешь, Грейнджер, — Трейси криво ухмыльнулась, и в этой ухмылке было что-то одновременно насмешливое и сочувствующее, — я просто хотела тебе рассказать. Законопроект с одной твоей поправкой допустили к рассмотрению. У Гермионы замерло сердце. «Законопроект могут принять. Закон о равном доступе. С моими дополнениями». Она готова была расцеловать эту пьяную девушку, которая принесла ей лучшую новость за последние месяцы. Глаза её загорелись, и она, кажется, даже привстала на носочки, будто это могло помочь ей взлететь. — Тш, Гермиона, — слишком развязно продолжает девушка, прикладывая палец к губам. — Не привлекай много внимания, ты готова прыгать от радости. Грейнджер резко обрубает себя, беря под контроль своё тело, действительно готовое сорваться в пляс. Она делает медленный, глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет лёгкие, вытесняя излишек эмоций. Шатенка выразительно моргает, показывая собеседнице, что может взять под контроль свои чувства. Трейси как-то странно смотрит на неё: долгим, тяжёлым взглядом, в котором есть что-то кроме пьяной бесшабашности; но затем, будто что-то прочитав в её глазах, делает глоток шампанского, словно набираясь смелости для чего-то, и неожиданно заявляет: — Не радуйся, бойся. Дэвис игриво прикладывает бокал с кроваво-вишнёвыми пятнами к губам, ровно так, словно намереваясь снова оставить свой след на том же месте. Грейнджер запоздало понимает, что это знак молчать. «Какого драклла она имеет в виду?» На секунду отвлекаясь от собеседницы, Грейнджер улавливает знакомый силуэт в нескольких метрах от себя. Это Том. Прекрасный, в сером костюме, который сидит на нём так, будто шился специально для этого вечера и для того, чтобы сводить с ума всех, кто на него смотрит. Его спутница — женщина в платье такого же оттенка, строгая, серая, как осеннее небо, и Гермиона хмурится, узнавая в ней того самого секретаря Министра, намекавшую на её профнепригодность из-за отсутствия чистоты крови. Том тоже замечает её. На одно долгое, тяжёлое мгновение всё вокруг замирает. В его взгляде — ни удивления, ни вопроса. Он не спрашивает, всё ли с ней в порядке. Он просто смотрит так, будто уже знает ответ. Или, может быть, так, будто он и есть этот ответ. Гермиона, пойманная на подглядывании, резко отводит глаза, направляя всё своё внимание на Трейси. — Мой папа — магглорождённый, — говорит Дэвис, и в голосе её впервые за вечер проскальзывает что-то настоящее, не пьяное. — И я для них, — она показательно обводит взглядом людей в помещении, — недостойная полукровка. Но я не доставляю им проблем. — Страха за себя они во мне не вызывают, — выпятив челюсть вперёд, высокомерно, слишком смело для девушки без связей и, как оказалось, друзей, отвечает Гермиона. Трейси фыркает от смеха — совсем не элегантно, срываясь на хриплый, почти кашляющий звук, и вовсе не переживая об этом. — Очень по-гриффиндорски, — дробя каждое слово на слоги, тем самым подчёркивая всю наивность высказывания, молвит слизеринка. — Но я не говорила о том, что ты должна бояться за себя. Гермиона настороженно, но не слишком показательно сдвигает брови, сокращая пространство между собой и девушкой. В глазах Гермионы горит вопрос «о чём ты?». — Рабочие квоты для магглорождённых, закрепление квотных мест для магглорождённых сотрудников — они выбрали самое громкое из твоих дополнений, — слизеринка медленно, пьяно моргает, и каждое моргание кажется Гермионе невыносимо долгим. — Приписав к ним обязательный экзамен для каждого магглорождённого на знание правил и обычаев волшебного мира. Гермиона непонимающе, совсем несвойственно ей глупо смотрит на девушку, не улавливая сути. «Ну и что?» — думается Грейнджер, слишком сосредоточенной на получении разъяснения, чтобы самой задуматься об этом, чтобы прийти к нему сама. — Даже эти чистокровные гавнюки не знают всего, — подмигивает Трейси, и в этом жесте, в этом слове, сорвавшемся с её губ, — столько злой, неподдельной правды, что Гермиона невольно выпрямляется. — Моя мама сказала, что магглорождённые будут готовы платить любые суммы за подготовительные экзамены в частных школах, учреждение которых поддерживает законопроект. Дэвис делает глоток шампанского, и на её губах исчезает ещё один вишнёвый след. — Каждая семья тщательно охраняет свои секреты и обычаи. Но они и есть часть этого долбанного волшебного мира. «Гениально в своей жестокости к магглорождённым», — приходит к выводу Гермиона. — Выходит, что чистокровные богачи будут зарабатывать на магглорождённых, но… Гермиона резко выдыхает, и в этом выдохе: и понимание, и бессильная злость. — Да, — отвечает на невысказанный вопрос Дэвис. — Они не смогут сдать экзамен, и будет официальная причина не брать их на работу. Если просто говоря, — девушка резко допивает остатки шампанского, и капля красного стекает по её подбородку, оставляя влажный след, которого она не замечает, — я не сильна в этом, но поверь моим источникам, суть такова. Что-то скрипит. Гермиона замирает, но звук не повторяется. Ладони покалывает от злости, которую она так старательно подавляла последние полчаса. — Почему ты мне это рассказала, Дэвис? У шатенки рябит в глазах: она не уверена от стресса ли это или же от слёз, которые снова подступают к горлу, хотя она поклялась себе, что сегодня уже выплакала всё. Неожиданно её дёргает рука в сторону. Трейси испуганно отскакивает, обращая внимание на мужчину, появившегося около Гермионы. — Гермиона, за мной, сейчас же, — шипит ей на ухо Том. Шатенка поднимает свои разбитые глаза на мужчину, спасшего ей однажды жизнь. В его взгляде — нежность? Нет, что-то более острое, более властное. Забота, которая не терпит возражений. Уверенность, которая не оставляет выбора. — Ты что-то сейчас подорвёшь, ты только начинаешь карьеру, и такая слава тебе не нужна, — уверенно, благородно, так, что нет ни единого контраргумента, подытоживает Риддл. Гермиона кивает, закусывая губу от обиды. Её пальцы дрожат, и она сжимает их в кулак, чтобы он не заметил. Бокал с шампанским успел куда-то пропасть из рук. «Глупая, глупая я», — ругает себя она, направляясь за Томом и про себя молясь, чтобы законопроект завернули. «Но им это не выгодно. С их правками — точно нет», — резюмирует мозг. Мужчина ведёт её за руку на улицу. Его ладонь сухая и тёплая, пальцы смыкаются вокруг её запястья с той особенной аккуратностью, от которой хочется одновременно вырваться и прижаться. Он не тащит её — он ведёт, и в этом движении есть что-то такое, от чего путаются мысли. — Мы поговорим, — прорезает тишину он. — Я понимаю, Гермиона, мы обсудим всё, как доберёмся до беседки, — звучит Том. Он поворачивает голову к шатенке: так заботливо, так по-наставнически, так, словно сможет помочь ей всё решить. И она хочет ему верить. Потому что верить в помощь кого-то ещё ей больше не приходится.