Семейные традиции

Меропа напротив неё улыбалась. Эта улыбка была слишком широкой, слишком тёплой, слишком… подозрительно-довольной для женщины, согласившейся на подобную авантюру. Она заставила себя принять легкомысленное выражение лица, будто её вовсе не волновало то, на что, а точнее с кем именно она соглашалась. В её голове летала тысяча мыслей, сталкиваясь и разлетаясь осколками. Она поймала себя на том, что смотрит на их руки, свою и Меропы, всё ещё скреплённые в жесте, который должен был означать доверие. Гермиона же чувствовала себя так, будто участвовала в переговорах, где цена ошибки её собственная свобода. Она отвела взгляд. — И я хотела бы вас попросить ещё кое о чём. Но не в счёт услуги, — Грейнджер подчеркнула это особенно твёрдо, чтобы Меропа поняла: больше одного действия она не согласится. — Это просьба. Глаза Меропы сверкнули. В их глубине промелькнуло что-то — обида? Злость? Но лицо осталось любезным, даже ласковым. — Конечно, моя милая девочка, — промурлыкала женщина, едва заметно выдвигая нижнюю челюсть вперёд. Улыбка её стала шире, но от этого более пугающей, в ней появилось что-то хищное, почти звериное. Гермиона вновь приложила усилие над собой, чтобы улыбнуться в ответ. У неё получилась кривовато — но деваться некуда. На более правдоподобное привторство она не способна. Меропа не отпускала её руки и, скорее всего, чувствовала непроходящую дрожь в пальцах девушки. Это знание было унизительным, но Гермиона не могла ничего с собой поделать. — Я бы хотела, чтобы вы закрыли приём ко мне на консультации, — произнесла она ровно, но с такой твёрдостью, на какую только хватило сил. — На время работы над приостановкой законопроекта. Уголки губ Меропы едва заметно дрогнули выше. Челюсть сдвинулась назад. Женщина подалась вперёд, и её голос зазвучал вкрадчиво, почти заговорщически: — Ты уверена, моя девочка? Я в любом случае не смогу тебе отказать, — она произнесла это так быстро, что у Гермионы не осталось времени действительно подумать над озвученной просьбой. Словно Меропа боялась, что она передумает. «Конечно, причина в Томе», — думала Меропа, всё ещё удерживая пальцы девушки в своих. — «Дело в моём мальчике. Дело всегда в нём». Меропа уже представляла реакцию сына на то, что она ему расскажет. И на то, что она ему предложит. Удовольствие от этого предвкушения разливалось по её телу, заставляя кончики пальцев покалывать. «Юнцы ходят вокруг да около… Это слишком… утомительно». Её сын должен быть дома. Либо с ней, либо в поместье Гонтов. А она должна нянчить внуков, вместо того чтобы переживать о Томе, который решил с головой погрузиться в изучение жизни какой-то магглорождённой девушки. С другой стороны — разве не этого она желала? Меропа не была глупа. Она прекрасно понимала, что её сын достаточно… категоричен в отношении магглов и магглорождённых. Возможно, дело в отце, который испортил ему не только родословную, но и своим одурманенным присутствием подтверждал все его ненавистнические мысли. Она знала, что Том водится в кругах радикально настроенных магглоненавистников, слышала об этом от знакомых, читала между строк в его редких откровенных письмах. Более того, Меропа знала: её сын никогда не согласился бы ни на какую роль, кроме лидерской. Он, скорее всего, подпитывал и возглавлял это сообщество. Она желала ему показать, какая прекрасная и достойная магглорождённая — Гермиона. В надежде, что он станет если не больше уважать то, что представлял его отец в таком одурманенном состоянии, то хотя бы проявит больше понимания к ней. Том уважал её. Том ценил хитрость и причастность к древнейшему роду. Том не прощал оскорблений и обожал вызовы. Именно это натолкнуло его на встречу с Гермионой. Но любил ли сын её? Она не знала. Способен ли он любить? Ответа и на этот вопрос не было. Это представлялось какой-то изощрённой шуткой судьбы: сын Тома Риддла, не сознающегося в своих чувствах, но, скорее всего, не испытывающий их вовсе к ней, названный в честь отца, тоже никогда не признавался ей в любви, не проявлял её. Меропа читала о том, что влияние амортенции на одном из родителей потенциально может лишить ребёнка способности любить. Но она отказывалась в это верить. Она надеялась, что её мужу она не дала достаточно времени для осмысления своих чувств, а Том просто сдержан и осуждает её за выбор одурманенного маггла вместо чистокровных традиций. Гермиона была её билетом в счастливое семейное будущее. Но в последнее время она становилась проблемой. Она забирала её сына, и он с удовольствием отказывался от семьи — за что осуждал её, свою мать, в пользу девушки. Говорило ли это о его способности испытывать чувства? И если да, то несёт ли это в себе что-то хорошее для Меропы? Женщина знала одно: если и было что-то, к чему Том испытывал настоящие чувства и от чего его нутро переворачивалось, заставляя идти на всё ради достижения цели — это власть. Власть, которую Грейнджер попросила её подорвать. — Спасибо, Меропа, — ответила девушка. Голос её звучал более естественно, но всё ещё вымученно, как у человека, подписавшего себе приговор и который учится с этим жить. Они расстались. Гермиона вышла в коридор и позволила себе выдохнуть так глубоко, как не дышала весь разговор.

***

Хогвартс встретил её запахом старого камня, воска и чего-то неуловимо родного, того, что снится бывшим ученикам сквозь годы. В этом запахе было что-то вечное, устойчивое: запах тысячелетних стен, помнивших тысячи шагов, тысячи тайн, тысячи признаний и тысячи прощаний. Гермиона спешила по знакомым коридорам, и каждый шаг отдавался в груди не только усталостью, но и щемящим чувством возвращения. Здешние стены знали её другой: младше, увереннее, целостнее. Сквозь высокие окна пробивался закатный оранжево-золотой, густой, как растопленный янтарь, свет. Он ложился на каменный пол длинными косами, и Гермиона ступала по ним, как по горячим углям. Где-то в отдалении слышались голоса учеников: звонкие, беспечные, такие далёкие от её нынешней жизни. Она написала письмо Минерве Макгонагалл, как только получила предложение Тома о помощи. Тогда она была полна решимости. Теперь решимость потускнела, уступив место вязкому сомнению. К сожалению, Минерва была занятой женщиной, выполняющей обязанности директора школы, а потому не ответила сразу. И сейчас, когда ответ наконец пришёл, вопрос о ритуале уже потерял актуальность. Почти потерял. Гермиона не могла позволить себе упустить возможность задать вопросы, ответы на которые были ей жизненно необходимы. Даже если эти ответы опоздали на несколько дней. Седые волосы Минервы Макгонагалл были собраны в тугой пучок, ни один седой волос не выбивался. Директор ожидала свою любимую ученицу стоя: прямая, как палка, руки чуть упирались в бёдра. В её позе чувствовалась привычная строгость, которой Гермиона когда-то боялась, а потом бесконечно уважала. Но стоило Макгонагалл заприметить Гермиону в дверях, как строгость растаяла. Она поддалась эмоциям, редкость для женщины, которая привыкла держать лицо при любых обстоятельствах. Они обнялись. Крепко, по-настоящему, так, что рёбра заныли от нежности. От платья директора пахло лилиями и старостью: тем особенным запахом, который бывает у вещей, которые пережили своих хозяев. Минерва сжала бывшую ученицу в объятиях с такой силой, будто боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как случалось со многими важными вещами в её долгой жизни. Некоторое время они говорили о жизни. О погоде. О факультетских рекордах по ЖАБА, которые не смогли побить со времён её обучения новые ученики — смешно, уютно, так по-домашнему. Минерва делилась последними новостями, Гермиона слушала, кивала, улыбалась, и на краткий миг всё стало почти нормальным. А потом Минерва отстранилась. — Я оставлю тебя, — сказала она, и взгляд её на мгновение задержался на портрете Альбуса Дамблдора. И вышла. Гермиона наконец оглядела кабинет директора: теперь уже не так торопливо, как в первый раз. Она не стеснялась присутствия Минервы, но сейчас, когда она отсутствовала, Гермиона позволила себе рассматривать детали. Микроскопические изменения: новый подсвечник на каминной полке, чуть сдвинутая статуя грифона, книги на столе сложенные иначе, чем при жизни Дамблдора. Стало меньше серебряных безделушек, что Дамблдор коллекционировал всю жизнь и которые после его смерти разъехались по министерству и частным коллекциям. Она неторопливо приподнялась со своего места — мягкого стула с высокой спинкой, на котором когда-то сидела, дрожа от страха из-за вызова к директору. Теперь она была здесь по своей воле. Свет за окнами уже не был золотым, он стал лиловым, давящим, почти синим. Сумерки наползали на замок, как медленный прилив, и тени в кабинете делались всё длиннее, всё гуще. Он тоже изучал. Только Гермиону, её движения. Его голова в раме чуть поворачивалась, следя за тем, как она приближается. В глазах лёгкое любопытство, смешанное с тёплой, чуть печальной мудростью. — Здравствуйте, мисс Грейнджер, — произнёс он миролюбиво, и в голосе его послышались те же нотки, что и много лет назад, когда она впервые переступила порог этого кабинета: напуганная, но бесконечно любознательная первокурсница. Гермиона открыто улыбнулась в ответ: — Здравствуйте, директор Дамблдор. Мужчина не стал её поправлять, лишь с небольшим интересом разглядывал девушку, пришедшую сегодня, очевидно, ради разговора с ним. Его голубые глаза, нарисованные маслом, казались почти живыми, в них мерцали искорки, которые Гермиона помнила с детства. — Я хотела с вами поговорить о кое-чём, что должно остаться между нами, — начала она, помедлив. — Если вы не против. Альбус Дамблдор любил быть хранителем чужих секретов при жизни. Сейчас, когда жизнь осталась далеко за рамой, ему было всё равно на такие земные вещи. Но его вниманием она завладела. — Я так понимаю, разговор пойдёт о некоем спорном аспекте… вашей жизни? — спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти неуловимая ирония. Гермиона кивнула. — Хорошо, мисс Грейнджер. Это останется между нами, — он чуть пододвинулся ближе, насколько позволяли рамки портрета, и заговорчески подмигнул. Этот жест, такой живой, резанул по сердцу. Гермионе не хватало его. У них никогда не было таких отношений, как у бывшего директора с Гарри, но она ценила его участие в своей жизни. То странное, не всегда понятное покровительство, которое он проявлял к ним всем — пусть из-за его особенной, почти мистической связи с её лучшим другом. — В последнее время я заметила за собой странные всплески магии, — начала она, подбирая слова, как драгоценные камни. Ей хотелось выложить всё сразу, но она заставляла себя говорить медленно, осторожно. — Чаще всего они не связаны ни с какими эмоциями. Они просто появляются — в самые неожиданные моменты. И мой знакомый предложил мне один ритуал для стабилизации. Модифицированный под меня. С Кругом Урд, с руническими соответствиями и… — Вы же знаете, что это тёмная магия? — перебил её Дамблдор. В его голосе прозвучало неодобрение — ровно такое, какого она ожидала. «И вот оно, — подумала Гермиона, — сейчас начнётся». Она кивнула, не доверяя себе в этот момент. Гермиона готовилась к нотациям о том, что такой молодой и перспективной девушке стоит чураться подобной практики. Она пришла за советом, а не для того, чтобы поругаться ещё и с портретом мёртвого директора. Хотя «поругаться» слишком громко для человека её воспитания. Скорее, она бы просто выказала недовольство, упакованное в суровое «ух», и убежала ни с чем. Шальная мысль о том, что каждый день наполнен для неё всевозможными, изматывающими испытаниями, посетила её голову и тут же ускользнула. Она поймала себя на том, что чётко отделяет взаимодействие с Томом от остальных аспектов жизни. И это не изматывало. Больше нет. Не после того, что случилось в последний раз. Это было… интригующе. — Вы достаточно доверяете человеку, чтобы практиковать с ним такое? — спросил Дамблдор. Гермиона мгновенно подняла глаза от пола, который рассматривала, погрузившись в мысли. Удивление отразилось на её лице так явно, что она не успела его скрыть. — Что? — прошептала она. — Я спросил, достаточно ли вы доверяете вашему партнёру для подобного ритуала. Гермиона нахмурилась. На лбу пролегла глубокая складка. Она совсем ничего не понимала. Дамблдор не будет её осуждать? — Я его слишком мало знаю, — ответила она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Поэтому… — …вы пришли ко мне, — закончил за неё Альбус, и его понимающая улыбка стала шире. — Хорошо. Тогда так: есть ли у вас причины не доверять этому человеку? Девушка задумалась. Где-то за окном прокричала сова. У неё не было причин для недоверия кроме собственной интуиции, которая рычала на неё каждый раз, когда она оказывалась с ним поблизости. Но и причин для доверия тоже не было, по крайней мере, не напрямую. Том Риддл был неподдающейся логике персоной. Он ухаживал за ней, и Гермиона могла бы списать его порывы помочь на желание завладеть её вниманием. Однако рациональная часть неё подсказывала, и она получила тому подтверждение навязчивым появлением Тома в её кабинете с нетерпеливым вопросом о ритуале, — всё не так просто. Риддл в целом не был похож на человека, готового делать что-то просто так: просто для привлечения внимания какой-то безликой сотрудницы Министерства. Вокруг него было столько согласных одарить его этим вниманием. В том числе, прямо в коридорах Министерства. Эта мысль не понравилась Гермионе. В груди снова шевельнулась колючая ревность. Она отогнала это чувство, как назойливую муху. Ей захотелось спрятать Тома от этих беспардонных взглядов коллег. Впрочем, она этого добилась. Благодаря Меропе. Она не знала, что Том не собирался просто завладеть её вниманием, он собирался завладеть всей ею, без остатка, продумывая границы её мнимой свободы от него, чтобы они выглядяли достаточно правдоподобно. Директор заметил слишком долгую заминку и легонько откашлялся, привлекая внимание бывшей студентки. — Поставлю вопрос иначе, — сказал он. — Хочется ли вам доверять этому человеку? Ответ всплыл моментально. Она уже отвечала себе на него: тихо, в глубине вечерних размышлений, когда шла за Томом к беседке. Доверять ей больше никому не приходилось. А потому она произнесла удручённое: — Да. Дамблдор поджал губы. — Знаете, судя по описанному вами, это не похоже на обычную историю о дестабилизации магии. Гермиона кивнула слишком быстро, так быстро, что это было похоже на жест отчаяния: — Мы провели диагностику. В моём магическом ядре нет пробоин. Оно приняло дестабилизирующие факторы и встроило их в свою структуру. Глаза Дамблдора загорелись. В прямом смысле — нарисованные маслом зрачки будто вспыхнули изнутри, отражая какой-то внутренний, неподдельный интерес. — Поразительно, — выдохнул он, и в этом слове было столько живого, искреннего восхищения, что Гермиона на миг забыла, что говорит с портретом. Она почувствовала, как щёки заливает краска. Комплимент? От Дамблдора? Она не знала, как это расценивать. — Я хочу поделиться с вами одной историей, мисс Грейнджер, — сказал он, чуть отдаляясь в рамке. Его лицо стало серьёзнее, тени под глазами глубже. — Опять же — весь разговор должен остаться между нами. — Конечно, — Гермиона сделала крошечный шаг ближе к портрету, чтобы лучше видеть его глаза. Дамблдор молчал некоторое время. В его нарисованных глазах будто можно было прочесть обрывки фраз, обрывки мыслей, словно дорисованные художником-портретистом, который угадал в старике больше, чем тот сам готов был рассказать при жизни. Но это было невозможно… Или возможно? Гермиона мало что знала о магических портретах. — Ваш случай слишком не похож — и при этом чем-то похож — на ситуации сразу нескольких людей, — начал он тихо. Голос его, всегда такой звучный, теперь почти угас — как угли в камине, догорающие до пепла. — Знаете ли вы причинно-следственные связи моей смерти? Гермиона задумалась: — Вы пытались найти ещё один способ применения крови дракона. Но в ходе эксперимента отравились ядовитой смесью. Она распространилась вдоль вашей руки. Дамблдор захихикал. Именно так, совсем как школьник, пойманный на шалости. Гермиона многозначительно отвела взгляд, ей стало неловко. — Простите, мисс Грейнджер. Я просто был слишком самоуверен, чтобы вовремя обратиться за помощью. Моя смерть произошла по собственной глупости, — он продолжал забавляться над тем, что совершенно не казалось ей забавным. Под конец его смеха послышалась горечь. — Бедный Северус. — Но это не всё, — добавил он, и смех угас. Гермиона удивилась. То, чем поделился профессор, было ценным. Тем, чем он не пожелал делиться ни с кем при жизни и после. Она поклялась себе сохранить всё услышанное в тайне. — У меня была сестра, Гермиона, — голос Дамблдора стал тише. — Прекрасная девушка. Ариана. Он мечтательно поднял глаза куда-то вверх, к раме портрета, будто за ней было небо, которое он не видел над собой уже много лет. — Она страдала от магических всплесков. Вследствие травмы, нанесённой магглами. Девушка неловко поджала губы. — Ничего не подумайте, мисс Грейнджер. Дети зачастую одинаково жестоки — что в волшебном мире, что в мире магглов. Я не виню их. По крайней мере, не за то, что они были магглами, — он спохватился, вспомнив, с кем говорит: с девушкой, всю жизнь противоборствующей пренебрежению чистокровных. — Она подавляла свои всплески. Из-за этого в какой-то момент стала обскуром. Гермиона не узнала слово. — Обскуром? — Да. Ребёнок, подавляющий свою магию вследствие травмы, попадает под риск подцепить эту гадость. Из-за неё в волшебнике растёт тёмная, разрушительная сила, которая вспыхивает в неожиданные моменты. В конце концов, Ариана умерла. Не совсем от этого, — голос его дрогнул. — Но мне казалось, что после того, что натворил её обскур, она сама искала способ попрощаться с жизнью. Гермиона вглядывалась в директора во время всего его рассказа. От неё не скрылось, как едва заметно заблестели его глаза: нарисованные, а всё равно живые. Влажный блеск под веками, которого не должно было быть на портрете. Она не переставала удивляться эмоциональным проявлениям портрета, сделав себе пометку изучить этот вопрос позже. — Я всегда хотел с ней связаться, — продолжал Дамблдор. — Она ненавидела себя и была уверена, что мы делаем то же самое. Из-за убийства обскуром нашей матери. Его голос задрожал. — И мы действительно делали это… первое время. Я хотел сказать ей, как мне жаль. И я нашёл способ. Гермиона заставила свою челюсть оставаться на месте. Как это было возможно? Способ поговорить с умершим? Вряд ли это был портрет, как с Дамблдором, иначе он не использовал словосочетание «нашёл способ». «Мерлин, что он сделал?» Словно прочитав ужас в глазах бывшей студентки, Дамблдор быстро исправился: — Я не делал ничего предосудительного. Не буду вдаваться в подробности — ввиду потенциальной опасности для вас, мисс Грейнджер. Но я нашёл предмет, который позволил мне поделиться всем своим сожалением и болью с Арианой. Он снова улыбнулся: краем рта, краем глаз. — Я был глуп и самонадеян, несмотря на свой возраст. Гермионе безумно захотелось сжать доброго директора в объятиях, хотя бы коснуться его плеча, подарить поддержку. Но он был нарисованным. А она живой. И между ними лежала пропасть в лице смерти, которую не перепрыгнуть. — На предмете было несколько проклятий. Но опять же, я был слишком самонадеян. Сам по себе предмет, настолько близкий к смерти, был чрезвычайно опасен. А с проклятиями… — он замолчал, провёл ладонью по волосам. Жест был таким знакомым, таким… поттеровским. «Гарри делает так же», — подумала Гермиона. — «Когда волнуется». — Всё началось с выбросов магии. Неожиданных, непонятных, не связанных с эмоциональным фоном. Я старался занять себя зельеварением, опасаясь навредить кому-либо, наконец понимая страхи Арианы. Его голова опустилась. Седая прядь упала на лоб: нарисованная, но она видела, как шевельнулся волосок. — Это стало началом конца, мисс Грейнджер. Яд проник в меня. Именно с той стороны, на которой… — он откашлялся, — …которую я использовал для связи с Арианой. Мужчина замолчал. Тишина в кабинете стала такой глубокой, что Гермиона слышала, как где-то за стеной вздыхает портрет спящей ведьмы. Она не могла проводить аналогии со своим состоянием. Но пыталась. Ведь у неё не было травмы, после которой она могла бы стать приманкой для обскура. Верно? Её всплески начались спонтанно. Да? Она прокручивала в памяти множество моментов: лица, комнаты, запахи, и не находила ничего критичного. Не было эмоционального всплеска, при котором бы впервые проявилась нестабильность. Она не была в непосредственной близости от проклятых предметов, эту идею она уже отмела во время разговора с Риддлом. Если только она что-то не упускает… снова. — Я ни с кем не делился этим, — продолжил Дамблдор, вырывая её из размышлений. — Я слишком часто повторяюсь, но я действительно был до смешного глуп. Северус заметил моё состояние слишком поздно. Он поднял на неё мудрый, уверенный, такой родной взгляд. В нём не было жалости к себе. Только правда. Тихая, горькая правда, которая не ищет оправданий. — И, честно говоря, я не знаю, что с вами происходит. Если вы пришли ко мне, чтобы узнать о ритуале, модифицированном специально под вас, то никто, кроме создателя, не предоставит вам больше информации. Само по себе такое влияние не устанавливает какой-то связи между тем, кого стабилизируют, и стабилизирующим. Просто это… развращает. Он сделал паузу. — Раз попробовав в деле тёмную магию и увидев результат, особенно когда это касается магического ядра, опасно. Возникает желание практиковать такое влияние на других. Её сердце сжалось. Холодок пробежал по спине: от шеи до самого копчика, заставляя кожу покрыться мурашками. — Но… — Дамблдор улыбнулся — тепло, по-отечески, — …я не сомневаюсь, что вы сможете побороть такого рода искушение. Гермиона рыдала. Тихо, беззвучно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она жалела мужчину, жалела себя. Она плакала о том, что Дамблдор умер одиноким и непонятым. О том, что она, возможно, идёт по тому же пути. И она запуталась… ещё больше, чем до встречи с профессором. Слёзы текли по щекам: горячие, солёные, неудержимые, и она не вытирала их. — Основной целью моего рассказа было не напугать вас, мисс Грейнджер, — мягко сказал Дамблдор. — Вовсе нет. Да, элемент спонтанности в наших магических всплесках общий, но на этом всё, насколько мне известно. Он на глазах взял себя в руки, надевая на лицо бесстрастную, мирную маску — ту самую, которую Гермиона помнила с детства. — Моей целью было донести до вас: если кто-то пытается вам помочь и у вас есть желание доверять этому человеку — лучше принять помощь, пока не стало слишком поздно. Гермиона шмыгнула носом, коротко кивнула. — Спасибо, директор. Она сделала несколько глубоких вдохов, сжимая и разжимая кулаки. На душе было до пугающего спокойно. Возможно, потому что она позволила себе выплакаться. Возможно, потому что получила подтверждение собственным мыслям: лучше принять помощь, чем отказаться, пока не стало поздно. Она вышла в коридор, попрощалась с Минервой, и уже почти спустилась с лестницы, когда её настигла странная, неуютная мысль. Она не могла понять, откуда она взялась. Просто картинка, всплывшая из глубины памяти. Рука Альбуса Дамблдора на портрете. Та самая, с которой начал распространяться яд. Та, которую он использовал для связи с Арианой. На ней поблескивало кольцо. Удивительно похожее, за исключение отсутствия трещины, кольцо, на то, что она рассматривала вживую. На руке Тома Риддла.

***

В особняке Риддлов было душно. Том шагал вдоль гостиной, и каждый его шаг отдавался глухим стуком в паркет: мерно, тяжело, как удары метронома, отсчитывающего последние минуты перед казнью. Мать сидела в кресле, но её рассказ лился слишком воодушевлённо, слишком быстро, и с каждым её словом его челюсти сжимались всё сильнее. Она отвергла его. Она его оскорбила. Глупая девчонка, которую поддержала в этом акте неуважения его собственная мать. — Ты знаешь о моей деятельности, — не выдержал Том, останавливаясь напротив Меропы. — Как ты могла согласиться на это? Он приблизился так близко, что увидел, как на секунду в глазах матери мелькнул страх. Она скрестила руки на груди, инстинктивно чуть вдавливая голову в шею. — Теперь твоя ненаглядная должна нам услугу, Том, — голос Меропы прозвучал ровно, но она молниеносно, элегантно поднялась на ноги, буквально отскакивая от сына на пару шагов. Юбка шелестнула по полу, как крыло испуганной птицы. — Если, конечно, она всё ещё твоя грязнокровная ненаглядная. Как ты собрался показывать её в обществе с твоей позицией, Том? А? Или как ты объяснишь своим соратникам, что ты следишь за магглорождённой? Том двинулся обратно на мать. Ему сильно хотелось встряхнуть её так сильно, что руки дрожали. Он прекрасно осознавал своё лицемерие, но оно было ему простительно. Ему вообще было простительно больше, чем обычным глупым волшебникам. И эти глупые волшебники не могли понять, что Гермиона была исключением. А исключения, как известно, лишь подтверждают правила. Что все эти магглорождённые и магглы на фоне её? Просто грязь. Этого подтверждения было достаточно, чтобы укорениться в своей позиции. Она не была такой, как все они. И он не был таким. Все остальные были просто мерзостью.  Он и она… Том и Гермиона… Они были особенными. Риддл-младший понимал, чего добивается мать, и закипал от ярости. Она желала, чтобы он отказался от своих взглядов ради Гермионы, не понимая, что она стала причиной, по которой он начал более активно продвигать свою политику. Мать думала, что сын будет сравнивать её ситуацию со своей, но она ошибалась. Его отец был меньше, чем человек. Фигура без чувств, без воли. Кукла. А его мать — мелочным кукловодом. — Но теперь она должна мне услугу, — голос Меропы зазвенел от возбуждения — высоко, почти истерично. — И я могу ей приказать выпить зелье. Всё закончится быстро и с минимальными потерями. Ты будешь счастлив, я буду счастлива, и она, конечно же, тоже! Она чуть ли не захлопала в ладоши от собственной идеи. Том оказался перед ней в мгновение ока. Рывок — и вот он уже заслонил льющийся свет, нависая над матерью, как скала над морем. Он схватил её за плечи, и Меропа дёрнулась, пытаясь вырваться из захвата, но его пальцы были словно стальные тиски. — Не смей, — прошипел он, заглядывая в глаза дрожащей матери. Его дыхание обжигало её лицо. — Не смей даже думать об этом. И не смей вмешиваться в мои планы. Снова. Он говорил тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. В этом шёпоте клокотала тьма, которую он сдерживал из последних сил. — Я уважаю тебя. Но даже не думай, что позволю тебе такое вмешательство. Я позволил тебе продолжать позорить меня своим выбором — магглом, которого ты пичкаешь амортенцией. Но даже не думай, что ты провернёшь такое с Гермионой. Глаза Меропы наполнились слезами. Она любила сына. Она желала ему счастья. Она желала его принятия, его любви, хотя бы капли благодарности. — На что ты надеешься? — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз — блестящие, как алмазы. — Что она влюбится в тебя? Она попросила закрыть консультации! Она избегала твоего внимания всё это время — не думай, что я не замечаю того, на что ты охотно закрываешь глаза! Ты не понимаешь я стараюсь уберечь тебя от собственных ошибок! Том сжал челюсти так, что заныли зубы. Закрыл глаза. Вдох — медленный, глубокий. Выдох — сквозь зубы, с шипением, как пар из котла. «Я не могу задушить собственную мать», — сказал он себе. — «Не сейчас». — Я ценю твою заботу, — произнёс Том, отпуская её так резко, что Меропа не удержалась и осела на пол. Платье распахнулось, обнажив бледные колени. Голос его стал ледяным, таким холодным, что в комнате, казалось, понизилась температура. — Но она неуместна. Мы разберёмся без тебя. Мы. Том и Гермиона. Её сын и магглорождённая, толчком к взаимодействию которых стала она сама. Это «мы» резануло острее ножа вошло в грудь Меропы, и она всхлипнула, зажимая рот ладонью. — Ты важна мне, мама, — добавил Том, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. Он всегда говорил эту фразу, когда хотел её задобрить. Самое близкое к признанию в любви, что она слышала от него, звучало лишь в моменты, когда он пытался избежать последствий содеянного. И она всегда позволяла ему это. Позволила и сейчас. Её взгляд потеплел. Она поднялась, опираясь на его руку, и, уже когда он повернулся уходить, прокричала вслед: — Я люблю тебя, мой мальчик! Он не обернулся.

***

Кабинет его был погружён в полумрак. Портьеры задёрнуты, свечи не зажжены. Только лунный свет пробивался сквозь щели, серебря дорожку на полу. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и пальцы его барабанили по подлокотнику беззвучно, как пианист, разминающийся перед концертом. Люциус стоял у двери, бледный, как полотно, и только его руки выдавали ужас своей дрожью: мелкой, почти незаметной. Том вызвал в свой кабинет мужскую половину семейства Малфоев. Старшего — чтобы тот страдал, глядя на мучения сына, в защиту которого не мог ничего сделать. Младшего — чтобы прошерстить каждый угол его сознания, где мелькала Гермиона. Где она срывалась на Малфоя, смеялась над ним, плакала из-за него. Том завидовал. Ревновал. Он хотел, чтобы каждая её эмоция: любая, даже самая горькая, была посвящена ему. Поэтому он пытал Драко. Круциатусом. После каждого воспоминания. После каждого её взгляда, который достался не ему. Крик Драко был высоким, пронзительным, как у раненой птицы. Он разрывал тишину кабинета, и каждый раз, когда это происходило, Том чувствовал, как внутри распускается что-то тёмное и сладкое, как цветок, который поливают кровью. Он дал Люциусу два новых поручения. У старшего Малфоя полезли глаза на лоб, белки сверкнули в полумраке, как у испуганного зайчика. Поручения были слишком близко к черте, за которой даже связи Малфоя не помогли бы избежать Азкабана. Но Том продолжал пытать Драко снова и снова, и Люциус склонил голову. Позвоночник хрустнул в неестественной позе. Он склонил бы её в любом случае. Но пытать его сына в присутствии отца, когда этого сына захотела в какой-то краткий период времени Гермиона, было отдельным видом удовольствия. Это было забавно. Это помогало не сорваться с места, не направиться в дом Гермионы, не отыметь её на пороге квартиры, а потом не запереть в подвале. Она с его матерью немного сбили его план действий. Но ничего. Общий курс остался тем же. Том разогнал Малфоев. Люциус вывел сына, почти волоча его по полу — Драко не мог идти сам. Дверь закрылась за ними с глухим стуком. А потом направился в квартиру для наблюдений. Гермиона только заходила в дом, он узнал бы её силуэт из тысячи. Она тащила за собой тёмную сумку, забитую, судя по очертаниям, книгами. Много книг. Старых, новых, тяжёлых. У неё появилась какая-то идея. И Тому это не понравилось.