Семейные традиции

Гермиона проснулась от ощущения холодного воздуха на своей щеке. Она приоткрыла глаза, пытаясь в полутьме разглядеть очертания своей комнаты, но вместо этого ощутила нечто неожиданное — чужие руки. На одной из которых она лежала — поднявшаяся к её груди, а вторая, обнимавшая её талию и спустившаяся ниже, гораздо ниже. Воспоминания о событиях вчерашнего дня хлынули на неё ошеломительным потоком. Её мгновенно бросило в жар от череды мыслей, проносившихся в её голове — там были и воспоминания об их действиях, но главное, среди прочего, там были мысли о собственной безрассудности. Гермиона хотела этого, ей было хорошо, даже слишком и, да, она не отрицала, что вполне может с ним переспать… но подарить свою девственность почти сразу после того, как она поругалась с лучшим другом из-за обвинения этого человека в злодеяниях — совсем другое дело. Её сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в такт с его дыханием, которое она чувствовала на своей шее, и в этом бешеном ритме смешивались страх, стыд и жгучее, почти болезненное удовлетворение, от которого кружилась голова. — П-привет, Том, — неуверенно застыв в его руках, каменея всем телом, но при этом не поворачивая головы к нему, произнесла она. Голос её подводил, выдавая всю бурю эмоций, что клокотала внутри, и она ненавидела себя за эту дрожь. Том хмыкнул что-то нечленораздельное, но явно означающее крайнюю степень удовольствия, начиная свою откровенную ласку. Его пальцы двигались всё ниже медленно, уверенно, будто изучали каждую линию её тела, вызывая табун мурашек, заставляя её выгибаться ему навстречу против воли. — Привет, — выдохнул он с собствинической негой. Её дыхание стало глубже, совместно с движениями его рук, и она чувствовала, как её тело тает, подчиняясь его воле, как воск под пламенем свечи. Но где-то на задворках сознания, там, совсем глубоко, какой-то участок мозга, который был выключен вчера начал активно подкидывать ей мысли о возможном опоздании на работу. Том не был из тех, кто делает что-то наполовину — она убедилась в этом: если он решил помочь ей с ритуалом, то он проанализировал тысячу фолиантов и был подготовлен к каждому варианту событий, чтобы точно ей помочь, а когда он трахался с ней, то старался доставлять ей удовольствие до тех пор пока она буквально не обессилила от пережитых ощущений. Она понимала, что это скорее всего подстёгивает его эго, как прекрасного любовника, но не могла этому не восхититься. Как и не могла согласиться снова окунуться в этот водоворот приятных ощущений. Её тело горело, каждая клетка кричала о том, чтобы она сдалась, позволила ему продолжать, но разум… этот проклятый, снова бодрствующий голос разума, напоминал о последствиях, о том, что утро не длится вечно, и за этим утром придёт день, полный обязанностей и ответственности. Таять в руках Тома — прекрасно, и неожиданно легко: позволять себе плавиться в его руках, становясь податливой, словно раскалённое железо под его напором, покидая с ним рабочее место просто потому что он так сказал, заверив в том, что ей ничего не грозит. Она чувствовала себя живой, настоящей, когда он касался её, и это ощущение было настолько ярким, что затмевало все сомнения. Удивительно приятно идти у него на поводу в любом аспекте: будь то согласие на помощь или интим. Но внутренний голос продолжал настойчиво вопить: «у всего есть последствия». И однажды они могут догнать её. Эта мысль пронзила её холодом, заставив на мгновение замереть в его объятиях, но его руки, продолжавшие ласкать её, быстро вернули её в состояние блаженного забытья. — Остановись, Том, — нехотя, слишком медленно, наслаждаясь последними секундами его рук на ней, пытается выпутаться Гермиона. Её голос звучал глухо, почти умоляюще, и она ненавидела себя за то, что не может сказать это твёрже, за то, что её тело так отчаянно противится её словам. Том было мало эмпатичен, он всегда замечал за собой то, что его утомляли чужие эмоции. Пока он не научился их контролировать. Первым его опытом такого действа было причинение боли другому человеку. Он не был уверен понравилось ли ему из-за страданий пострадавшего или из-за того, что он чувствовал себя властителем ситуации, однако, перепробовав влиять на эмоции других людей более позитивным образом, он пришёл к выводу, что причинение страданий — является его фаворитом. Пока он не встретил Гермиону. Именно встреча с ней что-то зажгла в нём. Конечно, он не стал более милостливым, возможно, в чём-то он стал даже более жестоким, наказывая Малфоя-младшего за свою слабость, порой доводя до того, что мышцы белокурого волшебника спазмировали до такой степени, что он испражнялся под себя. Было что-то удивительно приятное в том, чтобы заставлять потомка чистокровного волшебного рода вымывать свои отходы маггловским способом, а после наблюдать за его подавленным выражением лица — и всё просто потому что он встретил Гермиону раньше. Он знал — если бы встретил её раньше всех, что, конечно, является невозможным, но ничто не мешает ему тешить себя грёзами об этом, — то стал бы причиной всех её эмоций и эта мысль заставляла его злиться на самого себя. В её эмоциях было что-то удивительно волнующее. Ему нравилось доставлять ей удовольствие, так, как не нравилось пытать никого на этом свете, даже своего никудышного отца, попадавшего под его круциатус пока мать была на работе каждый раз, когда он возвращался домой на каникулы. Тому было интересно какое он получит удовольствие от её пыток: будет ли это лучше всего, что он испытывал в своей жизнь или он обезумит от того, что причинил ей боль? Эти думы мучили его, будоражили воображение и одновременно пугали той глубиной, которую они открывали в нём самом. Ещё пару месяцев назад Том рассмеялся бы над своими рассуждениями, но он не любил врать… самому себе, и уже тысячу раз признавал, что Гермиона Грейнджер является его слабостью. Он не представлял как отпустить её после того как овладел ею, а главное — после того, как она дала на это согласие и это было приятнее любой насильственной капитуляции, которая давала результат быстрый, но не такой сладкий, как внутренняя борьба этой сильной и умной ведьмы, отдающейся в его власть, признающей его право на неё. И потому он не отпустил её — просто не мог. Он был слаб перед собой. И он был слаб перед ней, так как не смог после её просьбы чуть не ослабить свои объятия. У него чесалась голова от мыслей, роящихся словно пчёлы… ему нужно поставить зеркало в её кабинете… и заменить их в Министерстве по тем линиям пути, где она может следовать. Его пальцы на мгновение сжались сильнее, причиняя ей небольшой дискомфорт, и он с трудом заставил себя ослабить хватку. — Том? — оборвала его поток мыслей Гермиона, поворачивая голову в его сторону. В её глазах мелькнуло беспокойство, смешанное с любопытством. Она прикусила губу, ожидая ответа. — Почему, Гермиона? — спросил Том. Его голос прозвучал глубже, чем он намеревался, выдавая то напряжение, что копилось в нём. Неожиданный вопрос поражает Гермиону. Она полностью сдвинулась в его сторону, не в силах отказать себе в позыве положить ладонь на его грудь. Под её пальцами билось его сердце: ровно, спокойно, так не похоже на её собственное, бешено колотящееся. — Ч-что? — переспросила она, чувствуя, как его рука, до располагавшаяся под грудью девушки, но из-за смещения позы, оказавшаяся в районе её лопаток, потянулась вверх, чуть сдавливая область шеи, когда он направил её за неё грубым толчком ближе к своему лицу. Его пальцы впились в её кожу с такой силой, что она почувствовала лёгкую боль, но вместо того чтобы отстраниться, она придвинулась ближе, повинуясь какому-то древнему инстинкту. — Почему я должен остановиться, если никто из нас этого не хочет? — Я могу опоздать на работу, — объясняет Гермиона, в её словах слышится отчаянная попытка найти хоть какое-то рациональное объяснение, чтобы спасти остатки своего самообладания. И Тома более чем не устраивает такое никчёмное объяснение, вызывая медленное бурление закипающего гнева где-то в области её ладони на его груди. — Я знаю, что ты не ограничишься одним разом, — добавляет она, и в этом признании звучит столько смирения, что его гнев мгновенно уступает место удовлетворению. Продолжение фразы веселит его, возвращая ему хорошее расположение духа, а уголки губ мужчины чуть приподнимаются в хищной улыбке, которую она уже начала узнавать. «Вот в чём дело… её эмоции вызывают эмоции во мне», — пришёл к мысли Том, осознавая собственную слепоту перед очевидным, тем, что всё это время было на поверхности. Он осознавал, что ему нравятся её реакции, нравится её тело, нравится вызывать в ней стоны, Том будто всё это время игнорировал размышления о своих реакциях, являющихся… эмоциями. Но он не осознавал главного: насколько ему это нравится. «Фу», — было мыслью Тома, но его сердце продолжало ровно биться под её ладонью, согревающей его, и это тепло было таким чуждым, таким неправильным, и таким желанным одновременно. — Я не могу помочь тебе с переездом, но решил помочь иначе: у тебя сегодня выходной, — довольный своей идеей, изрёк Том. Гермиона в мгновение ока подпрыгивает из его рук, несмотря на то, что он сжимает крепче её тело, ускользающее из под его ладоней. Её глаза сверлят его недовольством, но в них нет страха — только решимость вырваться, только та самая упрямая искра, которая так привлекала его с самого начала. Она отталкивается ладонью от его груди, другой рукой упираясь в постель, и да, она делает ему больно, но он уверен, что она тоже испытывает, как минимум, дискомфорт. Её дыхание сбилось, щёки горели румянцем, и в этом мгновении она была прекрасна — разъярённая, растрёпанная, и полностью для него, его. — Мне нужно на работу, Рональд! — выкрикивает она, и это имя, вырвавшееся из неё столь неожиданно, поражает их обоих. Гермиону потому что она понимает — нет ничего хуже, чем назвать мужчину, спасшего её от насильника, лёжа с ним в постели — именем того самого неудавшегося насильника из-за их детского противостояния друг другу. Тома — из-за того с какой обыденностью это было сказано, так, словно она не забывала, так, словно она вспоминает его. На мгновение его пальцы сжались с такой силой, что на её коже наверняка останутся синяки, а в его глазах мелькнула холодная искра. Гермиона мгновенно прыгает обратно в его объятия, шепча извинения, между поглаживаниями всё той же ладонью на его груди. Её искренняя мольба, совместно с нежными касаниями, порхающими по его коже, не столько успокаивают, сколько усмиряют его ярость, не давая сорваться в пропасть опрометчивых поступков. Он не хочет стирать её память больше, он не хочет пудрить ей мозги любовным зельем, ему нравится, когда она соглашается отдаваться ему сама. Он любил власть, достигая её любыми средствами, но с Гермионой он желал, чтобы она, теперь зная о его тёмной натуре, дарила ему себя, сдавалась ему, но исключительно по собственной воле — и не бездумно подчинялась ему, нет, такой вариант Тома не устраивал, по крайней мере, пока есть возможность не доводить до этого ; а делала выбор в пользу того, чтобы принадлежать ему. И всё же… покой его, несмотря на обузданный гнев, всё ещё шаток: стоит ей вспомнить свои надуманные чувства к Рональду Уизли — и следом оживут картины пыток Малфоя и стёртые мгновения. Тогда её светлая, умная головушка неизбежно сложит мозаику воедино и распознает в нём виновника её рушещегося мира. В конце концов, Том сомневается, что есть ещё кто-либо в её окружении, кто занимался бы тёмными артефактами и магией, подозревался в совершении преступлений и интересовался политикой, советуя не вмешиваться в рассмотрение законопроекта, направленного, на деле, на ущемление магглорождённых. Если быть точным, то у неё не осталось почти никого его стараниями: прилипала-бывший ликвидирован с поля действий, дружок в процессе, а часть коллег, которая уважала за чёткие моральные принципы и борьбу за равенство прав для единых с ней по статусу крови, после статьи отвернутся от Гермионы. Но это мелочи, если у Гермионы будет он. А для этого надо, чтобы она не вспоминала то, что было ошибкой её молодости и он любезно исправил, помогая встать на путь единственного нужного ей. Он убеждает себя в том, что его задела эта ошибка именно из-за соображений возможного раскрытия, но, анализируя все ситуации в своей жизни, он не может вспомнить, что когда-либо у него был такой горький осадок от того, что его могут раскрыть. — Прости, Том, всё дело в упоминаниях о нём Гарри вчера… чёрт, ты не знаешь… — она прерывается постоянно на короткие промежутки между словами, и каждое её слово вырывается с трудом, словно она боится, что он не поймёт, не примет, отвергнет. — … так звали… зовут того нападавшего парня, от которого ты меня спас. И мой друг — Гарри, вчерашний аврор, заинтересованный тобой, является другом этого парня… всё сложно, ночь была насыщенной… — она быстро исправляется, — прекрасной, но это всё в первый раз для меня и я случайно… — она нервно прикусывая губу, делая глубокий вдох, и начинает изрекать очередной поток из слов. »Она не вспомнила и не вспомнит», — этого достаточно, чтобы успокоиться, но горечь на кончике языка от того, что она назвала его именем другого, никуда не пропадает. Том перебивает её излияния, его голос низкий и властный, не терпящий возражений: — Возьми меня в рот. Она не знает что делать, но ей так стыдно за свой поступок, что она подчиняется, ведомая, как ей кажется, какими-то импульсами, а не опытом. Её язык обводит головку полового органа, а пальцы дрожат, когда она касается его, и этот трепет передаётся ему, заставляя его дыхание стать глубже. Том жадно взирает на неё из под ресниц, тяжело выдыхая от удовольствия, доставляемого ею. Он хватает её за подбородок, грубо притягивая к себе для поцелуя, его губы горячие и требовательные, и она отвечает ему с той же страстью, забывая обо всём на свете. Он ласкает её, позволяя опуститься на него, а она выдыхает в этом удовольствии. И снова все тревоги улетучиваются, мысли покинули голову под гнётом ощущений. Она думала только о нём, шепча его имя, и в этом шёпоте было столько отчаянного желания, что Том чувствовал, как его собственное самообладание начинает давать трещину. — Чья ты ведьма? — хрипло выдыхает он. Он не стонал, как это было вчера, ведь происходящее сейчас было актом демонстрации и закрепления своего статуса. Его голос звучал твёрдо, почти грубо, но в этой грубости была такая сила, что она чувствовала, как её тело отзывается на каждое его слово. Этот вопрос почти поднимает в ней несогласие из-за ответа, который он ожидает, но этот мини-бунт быстро пропадает под силой его толчка, и она ощущает, как всё её существо сдаётся, подчиняется, тает. — Твоя… — выдыхает она. — Том. В этом слове, в звучании его имени, было столько смирения и столько страсти, что он осознал — его сердце пропустило удар. «И всё же как приятно уступать ему», — пролетело в её голове; она позволила себе просто быть, просто испытывать, просто принадлежать ему в этом коротком, бесконечном мгновении. Она переживает полёт энергии, всё заканчивается, оставляя на губах соль пота, стекавшего с её лба во время процесса, и улыбку. Том чувствует умиротворение. — Несмотря на твои опасения, касательно продолжения у меня есть дела не сегодня. Ты можешь спокойно аппарировать сюда с вещами. Для безопасности я поставлю запрет на аппарацию для всех кроме тебя и меня перед выходом, — мягко приподнимая её с себя поясняет Том, чувствуя себя даже более могущественным, чем обычно. Его пальцы всё ещё гладили её плечо — в этом прикосновении было столько нежности, что она почти поверила, что он во всём абсолютно честен с ней. Гермиона не знает сколько времени, но решает, что уже слишком поздно собираться на работу. — Это было в первый и последний раз, Том, — деликатно, но бескомпромиссно начинает она. — Если ты хочешь мне помочь с работой, то помоги разобраться в том, кто распускает эти злые слухи про меня, но… Том перестаёт улавливать что она говорит дальше, внешне оставаясь невозмутимым, но твёрдо решая больше не вмешиваться в её рабочий график. Не хватало ещё, чтобы она взаправду попросила его помочь разобраться со сплетнями. Это будет несложно продумать, но крайне заморочно, а Том, честно говоря, устал от этого. Ему хотелось просто наслаждаться ею. — … я надеюсь мы поняли друг друга? Не заставляй меня передумывать. Ты мне обещал, — она смотрела на него с вызовом. Он усмехается. Маленькая манипуляторша. — Хорошо, сокровище, — поднимается Том, чмокая её перед походом в ванную. Вскоре он поспешно собирается, инструктируя Гермиону, касаемо того, что где располагается и куда она может разместить свои вещи, таки накладывая аппарационную защиту перед тем, как исчезнуть. Она ест омлет с тостами и сыром, которые ожидали её на одинокой полке в холодильнике. Гермиона гадает осталась ли еда со вчерашнего дня или же, поскольку еда была всё ещё тёплой и она не уверенна стабилизирующие ли это чары или нет, Том является ранней пташкой, успевшей и приготовить завтрак и полакомиться рано утром, но быстро отказывается от последней мысли, ведь уверена, что мужчина захотел бы разделить приём пищи с ней. Каждый кусочек омлета таял на языке, но она почти не наслаждалась вкусом — её мысли были заняты другим: его голосом, его прикосновениями, его обещанием, которое она не знала, сможет ли он сдержать. Таким образом, стараниями домового эльфа — Эрла, Гермиона позавтракала, прибираясь в комнате после их с Томом развлечений, а заодно практикуясь в лёгких невербальных и беспалочковых заклинаниях, которые, несмотря на очевидную примитивность даются ей далеко не с первой попыткой и с видимыми отступлениями от первоначальной цели. По окончанию, поддавшись порыву, она раздвигает все шторы в квартире, позволяя солнечному свету попасть в помещение. Так лучше, гораздо лучше. Она садится на заправленную кровать, разглядывая комнату, которая, несмотря на более светлый вид, придающей комнате жизни, всё ещё выглядит странно некомфортной. Гермиона смотрит в одно из зеркал, ощущая мурашки по коже от неприятного волнения. Но успокаивает себя тем, что всё дело в переживаниях из-за поспешного и необдуманного переезда. Она медлит ещё какое-то время, хотя и так провела за заклинаниями несколько часов, на блуждания по пространству, когда наконец собирается с духом, чтобы отправиться в свою квартиру для сбора вещей. Она решает не аппарировать, оттягивая, уже до неприличия оттягивая, момент финального этапа переезда, неспешно спускаясь по лестнице дома Тома. Каждая ступенька давалась ей с трудом, её сердце колотится где-то в горле, предчувствуя что-то нехорошее. Гермиона утешает себя тем, что её квартира будет находиться в пешей доступности от Тома и если что она сможет всегда вернуться, ведь она заплатила за год проживания вперёд. Возможно, она вернётся туда с Томом для смены декораций от его холодного пристанища. Когда девушка поднимается по лестнице к своей квартире, то натыкается на неожиданного визитёра — Гарри. — Привет, — неловко переминается с ноги на ногу друг, стараясь ободряюще улыбнуться, но в его улыбке чувствуется напряжение, а в глазах — вина. Гермиона не отвечает, просверливая его взглядом, но пока не решаясь его оттолкнуть снова. Она чувствует, как внутри неё всё сжимается от смешанных чувств — любви, боли, надежды и злости, которые борются за право быть главными. — Мэнди сказала, что у тебя выходной, вот я и подумал… — Зачем ты здесь? — перебивает Гермиона, наконец решая протиснуться между другом и проходом, сжимая пальцами ключи. Её голос звучит резче, чем она хотела, и она видит, как Гарри вздрагивает от этой резкости, но не отступает. Она ругала себя за слабость, но ей так хотелось, чтобы друг немного приложил усилия для их разговора, чтобы он последовал за ней и именно поэтому Гермиона остановила свой выбор на маггловском способе с ключом, незаметно касаясь при поворотах замка самой двери, чтобы жилище впустило Гарри, несмотря на защиту. «Вот и пригодилась практика», — ликует Гермиона, игнорируя мысли о том, что её жилище, напичканное её заклятиями и оберегами, отозвалось бы в любом случае на её требование впустить постороннего, единственное, возможно, заняв при этом чуть больше времени. Гарри проскальзывает внутрь квартиры за Гермионой, прикрывая за собой дверь, и она чувствует, как он смотрит на неё с надеждой и страхом, как смотрят на человека, которого боятся потерять. — Я тороплюсь, Гарри, мне нужно собирать вещи. — Решила сбежать от своего мудацкого друга? — пробует шутить Гарри, надеясь, что и в этот раз признание своего отвратительного поведения ему поможет смягчить Гермиону. Впрочем, ему немного удаётся это сделать. В его голосе звучит такая уязвимость, что она на мгновение забывает о своей злости. — Решила переехать к Тому. Так и зачем ты пришёл? Глаза Гарри метают молнии, она замечает, как он чуть ли не прикусывает свой язык, прежде чем запустить ладонь во взъерошенные волосы. Его лицо покрывается красными пятнами, и она видит, как он борется с собой, как пытается сдержать ту самую вспышку гнева, которая всегда разрушала их разговоры. Он знает, что не должен злиться, но внутри всё бушует. Поттер тяжко выдыхает, вспоминая все практики из журналов по контролю своих эмоций, которые швырнула ему в лицо Джинни, неведомо как раздобыв их ночью после рассказа Гарри о ситуации с Гермионой. Также, он прекрасно осознаёт, что его гнев не направлен на подругу, но как донести это до неё, если он срывался именно на ней? — Я хотел сказать, что не должен был преподносить всё так, как это сделал, — начинает Поттер, а Гермиона поднимает бровь, тихо произнося «акцио» для призыва чемодана. — Я знаю, что я лицемер и ты права, Гермиона. Не мне судить тебя, тем более, что повода для осуждения нет. Я открою дело Рональда. Этого хватило бы, чтобы Гермиона побежала в объятия Гарри в благодарности, что он выбрал наконец её, если бы не вчерашний вечер и сегодняшнее утро. Если бы не Том, благодаря которому она не чувствовала себе одинокой, больше нет, и тем более не испытывала благодарности от того, что выбрали её. Том выбирал её сам, сразу, скорее всего он выбрал её с первого взгляда. Её отделяет один вопрос и один ответ от подтверждения этой мысли, но она начинает осознавать почему Том не отвечал ей до, когда она спрашивала чего он хочет взамен. Он наверняка считал это слишком поверхностным вопросом, требующего поверхностного ответа, когда ситуация была намного глубже, возможно, частично непонятной глубиной самому Тому. Она видела доказательства в его блестящих глазах, дрожащих алчных пальцах, скользящих по ней, и в его объятиях, из которых он не желал её выпускать, даже причиняя тем самым боль. Он хотел взамен её. И не в том смысле, что он был очарован ею, нет. Гермиона понимала это теперь: она была права, Том не делал что-то просто так, просто из симпатии. Нет, он не делал это из расположенности к ней. Он делал это из алчного желания обладать ею. Времяпрепровождение с Томом всегда помогало её мыслям прийти в нужное русло, неудивительно, что ночь и утро страсти, помогли ей сложить паззл в голове. Страшное для неё заключалось не в том, что она не останавливала его голод, позволяя причинить себе боль. Самое пугающее было в том, что ей это понравилось. Ей понравилось их противостояние, ей понравилась сладкая нега удовольствия после её капитуляции, ей понравилось это чувство принадлежности ему, ведь он отдавал себя в ответ точно также. Он не стал просто наказывать её за упоминание чужого мужчины в кровати, он довёл её до пика, сдерживаясь, дабы продлить её удовольствие, ни на секунду не засомневавшись в своём предложении переехать к нему. Нет, он хотел быть с ней, он хотел быть источником её удовольствия. Она видела всё это в его глазах, несмотря на равнодушное выражение лица и показную беспристрастность, она научилась видеть трещины там, где раньше их не замечала, там, где их невозможно заметить. И ей это нравилось. Так почему же она должна быть благодарной Гарри только потому что он решил сделать то, что обязался, отдавая клятву Мерлину при трудоустройстве и что должен был сделать настоящий друг? Но она чувствовала любовь. Она любила Гарри. — И я хочу сказать, что доверяю тебе. Просто не доверяю ему. Но я хотел бы быть рядом с тобой, чтобы уберечь тебя от возможных последствий. И я знаю, что из моего рта периодически вырывается всякая гадость, которую ты не заслужила, но я люблю тебя и буду стараться быть лучшим другом, если ты мне это позволишь. — Он смотрел на неё с такой искренней мольбой, что у неё защипало в носу, и она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она столько раз обжигалась и давала слишком много шансов для одного человека. Однако, этот человек был глубоко любим ею и она была любима им. Иначе бы он не наступал на горло своей гордыне раз за разом, иначе он бы не решил засадить своего друга, прикованного к больничной койке. Иррациональное, глупое, вынуждающее быть слабым чувство любви, окрыляющее силой после того, как позволяешь ей управлять тобой. — Поможешь мне собрать вещи, Гарри? — чуть улыбается уголками губ Гермиона, направляясь вглубь комнаты. Гарри улыбается открыто, чувствуя, что с сердца упал камень. Они в тишине собирают вещи, пока парень не решает запеть гимн гриффиндора, размахивая палочкой как реликвией факультета — мечом, при этом достаточно успешно умудряясь закидывать вещи в чемодан и смешить Гермиону, которая, несмотря на желание оставаться более прохладной после недавней стычки, не может удержаться от смешков из-за прыжков друга по её квартире. В его глазах горел озорной огонёк, который она так любила в нём в школьные годы, и на мгновение ей показалось, что они снова те двое, что могли смеяться до упаду над любой глупостью. Парень делает очередной разворот, неловко перепрыгивая с ноги на ногу, его импровизированная манжета на брюках, очевидно сделанная Джинни из-за длины штанин и совершенно непредназначенная для таких «па», разворачивается в воздухе таким образом, что при приземлении Гарри наступает на ткань, поскальзываясь на ней. Его палочка выстреливает куда-то в сторону её столика, разбрасывая всё по полу, куда вскоре приземляется и друг. Она испуганно подбегает к Гарри, распластавшемуся на её полу, в поисках крови или каких-либо видимых повреждений, но кроме разбитого стёклышка очков не замечает ничего: видимо, что-то отлетело при выбросе прямо в глаза Гарри, благо, он носит очки. — Окулус Репаро! — совсем как в детстве выкрикивает Гермиона, направляя палочку на друга, наблюдая, как стекло трещит при сглаживании. Гарри прикрывает глаз, а затем снова открывает, часто моргая, разглядывая окружающее своими восстановленными очками. — Хороший я помощник, да, Герм? — улыбается друг, указывая на беспорядок вокруг. Она улыбается, трепля его по макушке и протягивая руку, чтобы друг смог присесть. — Без резких движений, пока не поднимайся, — привычной менторской интонацией, громко и твёрдо, произносит она. — Повезло, что отделался очками. Гарри театрально хмурится: — Я бы не сказал, мог бы приблизиться к своему идеалу — Грозному Глазу. — Дурак, — беззлобно изрекает Гермиона, сдерживая поднимающийся уголок рта. Гарри несколько раз часто моргает, а потом резко опускается вниз, вытягивая руки по обе стороны от себя. — О Мерлин! Гарри! Ты в порядке? Что случилось? — испуганно срывается на визг девушка, хватая друга за ворот его простого чёрного джемпера. — Тебе плохо? Где болит, Гарри? Друг возвращает руку, в которой не зажата палочка, к Гермионе: — Умоляю, не кричи. Кажется, я нашёл виновника страданий моих очков, — он открывает ладонь прямо перед лицом Гермионы, являя ей кольцо. Кольцо, которое она не помнила. С камнем, похожим на утреннюю росу. Девушка хмурится, забирая украшение из руки Гарри и мгновенно вскрикнула, выбрасывая его из рук от болевых ощущений — браслет на руке нагрелся до такой степени, что Гермиона была уверенна, на её руке остался ожог. — Не думал я, что ты настолько ненавидишь Рона, чтобы швыряться его подарком, — напряжённо улыбается друг, силясь понять какого чёрта произошло. — Что? Гермиона смотрит на кольцо, отброшенное на пол не мигая. Внутри неё всё застыло, как перед падением в пропасть. — Кольцо Рона для тебя. Он показывал мне его, — Гарри старательно избегал слов «помолвка», «предложение» и «отношения», боясь опять спровоцировать подругу, утверждающую, в следствии травмы, естественно, что Рональда не существовало в её жизни в таком качестве. Она переводит взгляд на браслет, где висит кулон, подаренный Джинни. Кулон, который должен предупреждать её об опасности. «Чёртов Рональд Уизли!», — мысленно негодует девушка, пытаясь понять, каким образом он подсунул ей это, ещё и Гарри продемонстрировав, как в доказательство собственной легенды об их отношениях, украшение, представляющее для неё опасность. «Он пытался ослабить меня перед нападением… чёрт возьми, Гарри своими глазами увидел украшение Рона в моей квартире! Рыжий всё продумал до мелочей!». — Ты уверен, что это кольцо кхм… подарок Рона? — после небольшой заминки, друг кивает. — Что же, тогда я хочу тебе кое-что показать. Она решает, что Гарри должен почувствовать на себе, какой подарок ей подсунул Рональд и приходит к выводу, что к лучшему, что она переезжает к Тому, она бы чувствовала себя ужасно некомфортно будучи одной в квартире, в которую возможно вломился Уизли, тщательно скрыв своё присутствие. «Тьма его дери, он мог проделывать это, когда я была дома и оставаться незамечанным! Ни разу охранные чары не были нарушены! Он мог проникать ко мне, когда я сплю!» — дрожа от подступающей истерики, она сипло говорит другу: — Ты же не сомневаешься в намерениях Джинни, да, Гарри? Поттеру не нравилось не понимать к чему клонит Гермиона, он осторожно кивает, переживая за продолжения фразы, выразившееся бы в очередном обвинении члена семейства Уизли. — Возьмись за кулон на моём браслете, тот самый, который подарила Джинни. Он опасливо хватается кончиками пальцев за кулон, чувствуя прохладу металла. Его нервы на пределе, он боится услышать, что из-за упоминания Рональда и его помолвочного кольца, Гермиона сорвётся из-за психологической травмы и скажет нечто настолько ужасное про семью Уизли, а в частности, про его жену, что они разругаются до конца жизни, ибо молчать он не станет… просто не сможет. Но Гермиона не произносит ни слова, протягивая вторую руку к кольцу Рональда, лежащему на полу. Металл начинает гореть и Гарри ойкает, отпуская медальон единовременно с тем, как Гермиона отстраняет свои пальцы от кольца. — Теперь потрогай заново. — Герм, если это такой вид наказания, то я и без этого всё соберу… — мямлит парень, однако, натыкаясь на взгляд подруги, он покорно, но настороженно снова касается металла. Он был ледяным. Гарри выпучивает свои глаза на Гермиону. — Ты сказал, что подарок Джинни будет сообщать об опасности, если предмет будет в, цитата, «непосредственной близости», — сжимает губы в трубочку Гермиона, приподнимая плечи, вместо привычного «а я говорила». — Думаю, тебе стоит приобщить это как улику к делу Рональда. А, и ещё непонятно, как оно оказалось у меня, наверное, он проник в мой дом пока меня не было или, что ещё хуже, пока я спала. Она старается звучать непринуждённо, но по спине ползут мурашки от страха, а сердце ускоренно бьётся, загоняя дальше в пучину повышенной тревожности. Гарри сглатывает. У него нет слов. Перед ним натуральное доказательство злых намерений Рональда, но это выглядит слишком… он не хотел оскорбить друга, но… слишком сложно для него. Быть может, он просто вновь отказывался верить в падение Рона, но что-то здесь не складывалось. «И этот Риддл со своим интересом к Гермионе и нахождением в месте нападения на неё», — он не обвинял Тома напрямую, лишь позволял себе сомневаться, перебирая в уме скупые зацепки. Но Гарри благоразумно сдерживается от комментария. Его раздирало противоречие: то он корил себя за несправедливые подозрения, понимая, что переносит собственную беспомощность в поисках улик по делу «о чешских поставках», пытаясь притянуть доказательства к виновности Риддла хотя бы к другому преступлению; то его захлёстывала глухая тревога от того, что Том действительно весьма удачно оказался поблизости от Гермионы в тот роковой час нападения Рональда, и от того, как Том держался с ней в тот день, когда Гарри их встретил: слишком самодовольно, слишком уверенно — ему чудилось в этом нечто большее, чем просто случайность. Гарри метался между стыдом за то, как верно подметила Гермиона, что он вешает ярлык за ярлыком, один другого хуже, на Риддла, а главное — делал это без доказательственной базы, готовый подозревать его во всех злодеяниях; и ледяным предчувствием, что Том промышляет чем-то очень плохим. Но доказательств действительно не было, был лишь горький осадок на языке от необходимости молчать ради Гермионы и их дружбы. — Тебе не кажется, что это… слишком для Рона? — аккуратно начинает парень, пытаясь донести тихой речью и открытым, понимающим взглядом, что он не отрицает её версию, а просто пытается лучше её проанализировать. — Вспомни, как он учился, Герм. Девушка фыркает, отодвигаясь от друга. Её глаза загораются опасным огнём, который предвещал бурю. — Конечно, это же Рональд, мать его, Уизли! Твой идеальный друг и брат твоей жены, конечно, это слишком… — агрессивно бурчит Гермиона, жаля каждым словом Гарри, как ядом. — Я не об этом, Гермиона, просто… — неуместно громко, надеясь, хотя бы таким образом донести до подруги свою мысль, вмешивается Поттер, но она перебивает: — Просто. Конечно, всё просто, — она вскакивает на ноги, убирая палочку за ремень. — Рональд Уизли прекрасный манипулятор. Очнись, Гарри! Он играл образ простофили, пудрил мозги всем вокруг просто потому что был съехавшим с катушек волшебником, желающим насиловать девушек! Гарри открывает рот, но не находит слов, пока весь стресс и страх вываливаются из Гермионы бесконечным хаотичным потоком мыслей, которые вырываются наружу с такой силой, будто их сдерживали слишком долго: — Он мог к кому-то обратиться! Может ему кто-то помогал или он действовал в тандеме, даже, Салазар его побери, группе? Он же чистокровный, возможно, он состоял в каком-то обществе поехавших чистокровных, решивших наказывать грязнокровок! Гарри задыхается от предубеждения Гермионы, касаемо чистокровных насильников магглорождённых. Его лицо бледнеет, а затем покрывается красными пятнами. — Это уже перебор, Гермиона… — Да, Гарри! Я знаю, что это перебор! — выкрикивает девушка ему в лицо, и её голос срывается на визг, в котором слышится вся боль, все страхи, все кошмары прошедших недель. Вспоминилась ночь, когда она увидела окно, которое оставляла широко нараспашку, закрытым. — Но я не знаю что мне думать, когда нахожу подарочек неудавшегося насильника у себя в квартире, а мой друг-аврор вместо выяснения обстоятельств этого дела сидит и пытается найти причины его непричастности! Парень считает во время речи Гермионы до десяти, обнуляя счёт каждый раз, ибо его эмоции берут вверх над ним слишком быстро для продолжения метода по самообладанию. Его пальцы сжимаются в кулаки, он чувствует, как гнев поднимается в нём, горячий и удушающий. — Вы с ним жили, Гермиона, он мог оставить это у тебя в шкатулке, матерь Мерлина! — поднимается вслед за подругой на ноги парень, звуча обречённо, как слышится отчаяние человека, который не знает, как достучаться до любимого человека. Она делает глубокий напряжённый вдох, вместе с этим закатывая глаза. Её плечи напрягаются; она сжимается от спазмов тошноты, от предательства, от бессилия. — Я говорила тебе, что никогда не была с ним в отношениях! Не сложно понять, что я бы не стала жить с малознакомым мне сокурсником! Услышь меня и пойми, что он тебе врал! — девушка кричит, но уже не от того, что зла, а потому что ей больно. Так чертовски больно давать ему шансы и разочаровываться каждый. Чёртов. Раз. Ей мучительно больно лицезреть, что её друг представляет собой непрошибаемую стену, готовую защищать её насильника до потери пульса. «Он сказал, что откроет дело. Но не говорил, что накажет», — осознаёт девушка. Глаза становятся красными от напряжения и непрошенных слёз, которые она изо всех сил пытается сдержать. — Но… я видел, что вы жили вместе, — выдыхает Гарри, опуская глаза. В его голосе звучит душераздирающая обречённость. Это уже было слишком. Он был готов соврать ей об обстоятельства её же жизни, глядя в лицо — и всё ради Рональда. «Может Гарри тоже в каком-то сговоре с Роном?». Она понимает, что мысль абсурдна, но чувствует, как воздух вокруг наполняется электричеством, как её магия начинает клокотать где-то в груди, готовая вырваться наружу. — Вон. Гарри ошарашенно хлопает глазами. — Ч-что? — заикается он, не делая ни шага, тем самым выводя её из себя. Он не верит своим ушам, он видит, как она дрожит, как её глаза мечут молнии. И парень не хотел давить на неё, когда она в столь уязвимом положении, в конце концов, он сам встал на сторону Рону, практически сведя всё общение на ноль с Гермионой, ради помощи другому другу. Он бросил её тогда. Но он не может уйти сейчас снова, не может оставить её в таком состоянии. — Я сказала: вон! — кричит она, вскидывая руку в направлении выхода. Из руки вырывается столп энергии, отбрасывая Гарри в стену, его тело издаёт отвратительный треск и он сползает по плоскости, оставляя за собой кровавое пятно, тянущееся от его руки, в которой зажата палочка. Гермиона выдыхает весь воздух из своих лёгких, медленно приближаясь к съёжившемуся другу, её глаза блестят неестественным пугающим блеском. Гарри знал: её шаткое состояние — следствие травмы, Джинни объяснила ему это. Но он не был готов к тому, что она набросится на него. Гарри допускал, что она может отрицать романтическое, по словам Рона, прошлое с ним, чтобы спрятаться от боли за глухой стеной забвения. Но чтобы она, глядя ему в глаза, с ледяной убеждённостью приравнивала к небылице то, что он видел сам, — их общий с Рональдом кров, их быт, их жизнь, разложенную по полкам в его памяти? Этого он не предполагал. Гарри ощутил глухой удар спины, а она уже медленно, неотвратимо приближалась. И в этом приближении, в её остекленевшем взгляде, было нечто чужое, опасное до дрожи. Глаза Гарри завалило пеленой ужаса. Он не знал, что кольцо, как и все вмешательства Тома, легли на её ядро тёмными пятнами, вызывая, в том числе, такие стихийные выбросы магии, он вообще ничего не знал. Гарри лишь видел, что подруга напоминает раненного зверя, готовящегося к атаке. Он чувствует страх, но не может позволить себе его проявить. А ещё он испытывает злость на подругу — она заигралась, напав на него, своего друга. Парень надеялся, что дав ей пространство — предоставит ей время на исцеление, но каждый раз срывался и ругал себя за это, зарекаясь впредь сдерживаться. Гермиона никогда не являлась той, кто нуждается в помощи, она была той, к кому они бежали за помощью. К тому же, у Гарри была своя жизнь, у него было чешское «дело без дела», у него был Рон, прикованный к больничной койке. И у Гермионы появился Риддл. Он снова проиграл, как друг, и теперь боится представить, на что она способна с незнакомцами. А заклинание… «Она сделала это невербально. И без палочки. Заклинание явно является тёмномагическим, потому что меня трясёт изнутри, а тело ватное. Этому её точно научил Риддл. Больше некому», — обиженный, униженный и ущемлённый, его поток сознания выдаёт одно оскорбление за другим в адрес подруги, о которых, конечно, он пожалеет. Но точно не сейчас. — По поводу помощи Рону, Гермиона, я припоминаю одного человека, с которым, ты собиралась потрахаться у всех на глазах, — слова его пропитаны желчью, он осознавал их едкость, но оставиться уже не мог, словно поддался отравленному гипнозу собственной злобы. Гарри напыщенно уверенно усмехается, на деле дрожа внутри, как осиновый лист, от её разрушительной силы, и глядя в залитые кровью и слезами глаза подруги, продолжает: — Кажется, этот человек занимается тёмномагическими артефактами, вроде чар от которых амулет об опасности превращается в лаву. Его высказывание — «тык» в небо. Гарри говорит это не потому что пришёл к выводу рационально, а потому что хотел сделать ей больно. Также, как сделала она, швырнув его в стену, как подушку для битья из-за собственных непроработанных травм. Рот Гермионы дёргается, но она продолжает приближаться к нему. — Не подходи ко мне, — шипит он. Она всё равно делает робкое движение навстречу, её глаза переливаются красными вспышками гнева в карем, но выражение лица бесстрастно, как у статуи. — Ты ударился, в том числе, головой. Я хочу проверить тебя, — сквозь зубы, сдерживая злость, скрипит в своей речи Гермиона, делая ещё один маленький шажок. В её голосе слышится попытка вернуть контроль, но его пальцы вцепились в палочку с такой силой, что костяшки побелели. Гарри не верит ей. Она напала на него и внутри него всё горит, подобно амулету, об опасности. Ему жутко. До сковывающего оцепенения жутко оттого, на что способна та, что когда-то была его любимой подругой. Теперь он не узнаёт её. Не знает эту новую Гермиону — готовую швырять друзей об стены и находить интерес в обществе, сейчас он уверен, таки преступника и тёмного волшебника. Он не знает ничего об этой девушке, в чьих глазах плещется багровый, — и непонятно, то ли от слёз сожаления и сдерживоемой злости на себя и ситуацию, то ли от желания добить противника, пока он уязвлён. — Я сказал не приближайся! — выкрикивает Гарри, незамечая, как ушибленная рука вытягивается вперёд. Та самая, в которой палочка. Парень осознаёт, что это знак. Ему нужно это сделать. Жалящее заклинание вырывается из его палочки, направляясь прямо в лицо Гермионы, которое она в последний момент успевает защитить своей ладонью. Она вскрикивает, отбрасывая от своего лица руку, на которой уже успели появиться порез и покраснения. Гермиона решает сбежать, понимая, что ей опасно тут находиться. Рука нестерпимо жжёт, начиная опухать, а при аппарации ладонь расщепляет в нескольких местах, отчего успевшие появиться волдыри были рассечены, превращая руку в нечто напоминающее по размерам перчатку для американского футбола, залитую кровью и слизью. Она смотрит на свою руку и начинает хихикать, думая о том, что теперь ей понятно почему в американском футболе такой странный мяч. Как раз под размер «перчатки», размером с её руку. Слёзы катятся из глаз от этой вселенской несправедливости — любить и давать шанс за шансом человеку, который абсолютно того не достоин. Более того, готов холоднокровно напасть на неё после её слов об обеспокоенности его ударом в следствие её стихийного выброса магии. Слёзы капают на порезы, заставляя её щуриться от боли, но не побуждая переставать улыбаться. Именно в этот момент появляется Том, находящийся в крайне дурном настроении после разговора со своей матерью, отчитавшей его за то, что он лишает её лучшей сотрудницы из-за своих прихотей, а главное, устроил нападение на бывшего этой сотрудницы. «Чёртов трус Люциус Малфой», — негодовал Том. Конечно, он ожидал, что его мать поймёт кем он управляет, в конце концов, она поставляла ему информацию о пороках и тёмных делишках многих из его последователей. Но так удачно прижать к стенке именно того, кто был причастен к последнему поручению — способна только Меропа Гонт. Он всегда гордился своей интуицией, однако, признавал, что зачастую ему просто везло. Сегодня он понял, что это ему досталось от матери. Том надеялся, что застанет Гермиону, заполнившую его квартиру своими вещами в его постели, умиротворённо и нежно ожидающей его. Он бы наклонился для поцелуя, а после они бы углубили ласки и его настроение вернулось бы в замечательное русло, коим и было до посещения матери. Но он никак не ожидал застать своё сокровище с распухшей рукой, с которой кровь стекала на её одежду, плачущей и с безумной улыбкой на лице. Том приблизился к ней в два шага. — Что случилось? — накладывая заклинания на её раны, осторожно интересуется Том, прикладывая вторую руку к её мокрой щеке. Голос его остаётся ровным, но в нём уже слышна та ледяная кромка, с которой он всегда отсекает от себя тех, кто переступил черту. — Гарри, — не прекращая улыбаться, отвечает Гермиона. В этом коротком имени звучит столько боли и облегчения одновременно, что Том чувствует, как внутри него что-то обрывается. В этот момент Том решил, что Гарри Поттер умрёт.