Семейные традиции

Том рывком поднял девушку на себя — так резко, что мир вокруг неё качнулся, потерял очертания, а затем обрёл их заново, когда её колени рефлекторно сомкнулись вокруг его талии. Она почувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, придерживая, не давая соскользнуть, и в этом жесте было столько собственнической нежности, что у неё перехватило дыхание. Они целовались, не отрываясь. Его губы горячие, настойчивые вбирали её стоны, превращая их в тихие, прерывистые вздохи. Руки его скользили по её спине, по изгибу талии, по плечам — везде, где только могли достать, оставляя за собой следы, которые она чувствовала даже сквозь ткань одежды. Он зацеловал покраснения, оставленные его пальцами сегодня вечером, заменяя воспоминания о боли, связанной с этими следами, удовольствием. Каждое прикосновение было как заклинание и она горела, плавилась, переставала быть собой, превращаясь в нечто надзвёздное и податливое, что отвечало на каждое его движение. Он нёс её в комнату не спеша, с особенной, почти торжественной плавностью, которая бывает у людей, знающих цену моменту. Свет из коридора падал на его лицо, выхватывая из полумрака резкие скулы, тени под глазами, блеск влажных губ. Она смотрела на него снизу вверх и видела только его, только этот миг, только этот бесконечно долгий путь к кровати. Туда, где она уже однажды лежала под ним — в изнеможении, в беспамятстве, в той странной смеси страха и желания, которую она до сих пор не могла разгадать. Но сейчас всё было иначе. Он не бросил её на кровать, нет. Он опустился с ней плавно, как опускается ночь, мягко и неотвратимо. Матрас прогнулся под их весом, и Гермиона почувствовала, как её тело вжимается в прохладную простыню, в него, в его тепло, которое окружало её сверху. Её дыхание было сбивчивым, прерывистым и он слушал его, как музыку. Каждый её выдох диктовал движение его рук, освобождающих её от одежды: сначала первый слой одежды, потом кружево, которое он снял так бережно, будто это была не ткань, а нитевидная лава, способная порваться от одного неверного движения. Она стонала ему в губы: тихо, жалобно, с придыханием, от которого у него внутри всё ликовало. Имя его срывалось с её губ снова и снова, как мольба, как признание. «Том... Том...» Том улыбается, начиная выводить круги на клиторе своим языком, пальцем обводя влагалище, размазывает стекающую смазку, готовя её к проникновению. Он деликатно вставил кончик среднего пальца, наблюдая за Гермионой. Девушка кусала алые от его зубов губы, волосы были растрёпаны, а глаза пьяно блестели. Она чуть постанывала, сама двигаясь навстречу пальцу, вынуждая своей провокацией Тома продолжить. Спустя несколько минут Том, совсем потерявший голову от происходящего, упорно вводит второй палец в Гермиону. Она испытывает давление внутри, но не боль, коей её пугали знакомые. Более того, чувствует себя так, будто ещё немного, и она сможет кончить, благодаря прекрасному тандему работы языка Тома и его пальцев. В ней настолько тепло и уютно, что он готов спустить от одной мысли о своём члене внутри. Это был его триумф, но не её падение. Не в том смысле, в котором это рассматривают глупцы, зацепившие девушку в постель. Это была его награда, которую она позволила ему взять. Том видел затвердевшие соски девушки, когда углубил движение пальца. Она развязно стонала, вызывая очередной электрический разряд в его болезненно-налившемся паху, упирающемся в грубую ткань постельного белья, вместо её нежной плоти. Но он лишь безумно улыбался, игнорируя тяжесть в яичках, смотря на блестящую от выделений поверхность половых губ и узенький вход. Он хочет… хочет её… хочет довести её к самому краю, чтобы она оставалась такой же послушной и податливой, чтобы единственным звуком вырывающимся из её рта было его имя, чтобы у неё не возникло ни единой мысли сбежать. На этот раз у него не хватит сил остановиться. Кожа девушки покрылась мурашками, она двигает бёдрами к Тому, а он, в свою очередь, добавляет ещё один палец. На этот раз она чувствует более серьёзное напряжение, но оно скоро прошло после аккуратных движений Тома. «Чёрт. Она такая красивая. Я сейчас спущу себе в штаны от одного зрелища, как малолетний девственник», — раздумывает Том. Ему нужно чуть больше времени. Он доведёт её до грани и лишь после предложит своей… кому? Неважно, просто своей Гермионе войти в неё. Он доведёт её до края и столкнёт в пропасть, он поднимет, возвысит её и снова опустит на самое дно, где она сможет только милостливо упрашивать его продолжить трахать её. У неё не будет ни одной мысли. Только он — везде, в каждом выдохе, в каждом взгляде, в каждой слезинке от напряжённого удовольствия. Только он. Мужчина продолжает толчки, наслаждаясь ощущениями плотного обхвата стенок влагалища. Гермиона начинает сильнее поддаваться его руке, тихо выдыхая имя молодого человека. Том осознаёт, что момент пришёл — она вот-вот кончит. Он медленно перемещается пальцами на клитор, не производя с ним никаких действий. — Ты бы хотела кончить на моём члене? — нарочно медленно, губами блестящими от её смазки, произносит он. Он не спорит с тем, что является манипулятором, но не видит в этом проблемы, так как его ухищрения направлены на доставление удовольствия Гермионе. Девушка быстро кивает, приподнимая бёдра, чтобы Том ещё потрогал её. Но мужчина отодвигается от Гермионы, проходясь пальцами по клитору, зацелованному им ранее. Он чувствует эту грань, за которую может легко перекинуть её. Но не сейчас, пока слишком рано, а потому его пальцы просто медленно, почти невесомо скользят по центру удовольствия девушки, не позволяя его достигнуть. Том поддаётся вперёд, понемногу погружаясь в тепло девушки своим членом, который с особым интересом разглядывает Гермиона. Он не смотрит в её глаза, только в место, где он соединяет её с собой. Его пальцы не покидают её, стимулируя, наконец подталкивая. Он медленно двигается внутри Гермионы, стараясь не концентрироваться на том, как плотно она обволакивает его, чтобы как можно дольше держать девушку в этом сладком состоянии неудовлетворённости. Он заслуживает небольшую месть после того количества времени, проведённого не в ней. Не помогает девушке и то, что она пытается активно подмахивать бёдрами, ведь Том крепко впивается в них, удерживая её на месте. — Моё сокровище такое нетерпеливое, — отпуская её бёдра, но лишь для того, чтобы придавить весом собственного тела, шепчет Том, выдыхая ей прямо в рот. — И такая вкусная, — добавляет он, языком облизывая собственные губы и задевая её. Она подстраивается под Тома, принимает его, поражённо наслаждаясь тем, что он ей позволяет получать. Словно услышав её, словно почувствовав её полную капитуляцию, Том ухмыляется, заковывая её губы в поцелуй, а рукой активно начиная растирать её сосок, ускоряя ритм. Его губы и пальцы были везде одновременно. Он ласкал её так, будто изучал каждую линию, каждый изгиб, каждую точку, от которой она вздрагивала. И она чувствовала, как разбивается под ним на тысячу осколков, на миллион искр, на бесконечное количество мгновений, которые больше никогда не повторятся. Она мечется, почти рычит от удовольствия, беззвучно пытаясь шептать его имя, призвания его власть над собой, над собственным телом и удовольствием. Гермиона не знала, сколько это длилось. Время перестало существовать — был только он, и его прикосновения, его дыхание, и его имя, которое она шептала снова и снова, пока мир вокруг не перестал быть миром, превратившись в сплошной, слепящий свет. Накал дошёл до своего пика, собираясь в её животе и вмиг передаваясь ниже. Том делает ещё пару толчков, прежде чем с удоволетворением выйти из неё. Мужчина чувствует небольшую дрожь в ногах Гермионы. Он приобнимает девушку, благодарный за произошедшее — за её признание. За таинство. Не просто близость, не просто страсть — нечто большее, что нельзя было назвать словами. Что-то древнее и чистое, что случается раз в жизни, если повезёт, и не случается никогда, если не повезло. А после они лежали в тишине.

***

Комната тонула в полумраке, только слабый свет пробивался сквозь щель между шторами, ложась на потолок серебряной, дрожащей полосой. В этом маленьком мире, который они создали вдвоём, было тихо. Так тихо, что она слышала биение его сердца. Гермиона лежала, прижавшись щекой к его груди, и чувствовала, как его пальцы медленно перебирают её волосы от корней до самых кончиков, снова и снова, как будто он запоминал их структуру, их запах, их прикосновение к его коже. «Таким должен быть первый раз», — подумала она. Никакой боли. Никакого стеснения. И, конечно, никакой неловкости. Только страсть. Только удовольствие. Только желание доставить друг другу как можно больше наслаждения. Она чувствовала себя обнажённой не только телом. И это было странно и одновременно правильно. Она не знала, как следует вести себя после. Ей казалось, что мужчины не очень рады, когда у них остаются на ночь. Что это нарушает какие-то негласные правила. — Мне, наверное, пора? — спросила она смущённо, прижимаясь к нему ближе, почти прячась от его взгляда, хотя он и не смотрел на неё. Ей хотелось скрыть ту ноту в голосе, которая выдавала её неуверенность. Том чуть приподнял бровь, поворачиваясь к ней. Его пальцы на мгновение замерли в её волосах и она почувствовала, как он задерживает дыхание. — Наверное… — выдохнул он ей прямо в волосы, и от этого выдоха по её коже побежали мурашки. — Гермиона, мы взрослые люди, которые занимались взрослыми вещами. Если ты хочешь остаться со мной — оставайся. Если нет — уходи. Я не буду тебя умолять. Он сказал это ровно, спокойно, почти безразлично и внутри неё что-то сжалось. Конечно, это было враньё. Том не хотел больше врать сегодня. Но после того умопомрачительного занятия любовью, после того, как она шептала его имя с таким отчаянием и такой страстью, он решил: маленькая ложь — это то, что может сделать её зависимость от него сильнее. Он хотел, чтобы она сама захотела остаться. Чтобы она сама сделала выбор. И если бы она сказала «ухожу» он не отпустил бы её. Естественно. Конечно, он начал бы умолять. Или, если бы это не подействовало, он бы её вырубил. Запер бы в своей постели, если бы пришлось. Он не шутил. Это был ва-банк. Всё или ничего. Том рассчитывал получить и её признание, и её согласие. На продолжение того, что случилось пару минут назад. На будущее, в котором она будет его: полностью, без остатка, без сомнений. Гермиона молчала. Она лежала, прижимаясь щекой к его боку, и размеренно дышала, так ровно, так спокойно, что это начинало его злить. Он чувствовал, как внутри закипает раздражение: глухое, нетерпеливое, почти яростное. Она не говорила ни слова, и это молчание было громче любого отказа. Он уже сгибал локоть руки, на предплечье которой она лежала, чтобы рывком повернуть её к себе за волосы и потребовать ответа. Но она заговорила сама. — Я хочу остаться, Том, — сказала она тихо, и в голосе её звучала такая робкая, такая искренняя надежда, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Если… если ты не против. Том улыбнулся. Без расчёта, фальши, только удовлетворение человека, который получил то, чего хотел. — Оставайся навсегда, Гермиона, — сказал он, и голос его звучал так, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Я только за. Она резко приподнялась, опираясь ладонями о его грудь. Её глаза впились в его так пристально, так изучающе, будто она надеялась прочитать в них правду. Будто её навыков чтения людей хватит для того, чтобы определить, врёт он или нет. Но он был честен. Абсолютно, до конца честен. И она, кажется, поняла это. Потому что её ладони, всё ещё лежащие на его груди, дрогнули и она выдохнула так, будто сбрасывала с себя многопудовый груз. Её грудь горела отчего-то доселе неизвестного и неожиданно нахлынувшего чувства. Она смотрела на него — на самого интригующего, самого опасного, самого прекрасного человека, которого когда-либо встречала и понимала, что не хочет никого, кроме него. Он резко перекинул её бедро через себя, помогая ей занять позу сверху. Его руки тут же скользнули к её груди изучая, лаская, пробуждая к жизни новую волну желания, которая поднималась из глубины, горячая и неумолимая. Она не сопротивлялась. Она хотела этого. Хотела его. Они сплелись вновь — не осталось ничего важнее в этом мире, чем просто наслаждаться друг другом.

***

Они лежали тяжело дыша. Влажная кожа липла к влажной коже, и в этом прикосновении было что-то большее… что-то окончательное, необратимое. Том повернулся к ней и в его глазах, в полумраке, она увидела нечто, что заставило её задержать дыхание. — Я не шутил, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась угроза. — Я хочу, чтобы ты переехала ко мне. Это был не вопрос. Не просьба. Это было заявление, которое не требовало ответа, потому что итог был предрешён. «Вот и огонь», — подумала Гермиона, вспоминая свои размышления. Гермиона смотрела на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, и в них отражался свет луны — маленькие, дрожащие искры, которые делали его взгляд бесконечным. Она знала, что это неправильно. Что она не должна соглашаться. Что это — начало конца, что она теряет себя, что она становится тем, кем никогда не хотела быть. Слишком лёгкой… слишком простодоступной. «Но ведь я не цель, верно? И я могу поступить так, как я хочу. Несмотря на дурацкие правила. Несмотря на Гарри», — возможно упоминание Гарри было излишне, наверное, оно послужило тому, что она не могла теперь отказать себе в этом. И Гермиона знала, что вспомнила друга умышленно. Именно для того, чтобы она не смогла сказать «нет». Потому что не хотела. — Хорошо, — прошептала она, почти беззвучно, и в этом слове было всё: и страх, и надежда, и то странное, тёплое чувство, которое она не могла назвать. — Хорошо, — повторила она громче, вглядываясь в его глаза. — Я перееду. Том улыбнулся. В этой улыбке было столько торжества, столько собственнического безумия, что у неё перехватило дыхание. Она на миг почти-пожалела о своих словах, но он не дал возможности выразить это, притянув её к себе, сцеловывая все сомнения в макушку, и она почувствовала, как его пальцы снова запутываются в её волосах. — Ты не пожалеешь, — прошептал он ей в волосы. — Я обещаю. Гермиона хмурится, но он снова целует её. На этот раз в губы. Это была правда. Она не пожалеет. Потому что он не позволит ей этого. Он сделает всё, чтобы она была счастлива с ним — его счастьем, его желаниями, его миром.