Страна его души

— Да-а-ау-у-ур! Да-а-ау-у-ур, ты собак кормил? — голос, зычный, как в песнях гор, отлетел от стен старого дома с голубыми наличниками и врезался требовательно прямо в лохматый затылок, отчего Даур чуть с колченогого стула не свалился вместе со стаканом. В тот же миг, как по команде, из-под стола вынырнул сначала мокрый розовый нос, а потом и сам пёс, сверкнул с упрёком светлыми, ясными, как слеза младенца, глазами, задирая морду в немом шекспировском вопросе: «Да, Даурчик, кормил ли ты нас?» Даур вздохнул горестно, отставил несчастный стакан с прохладным тархуном в сторону, набрал в лёгкие побольше воздуха и крикнул в потолок навеса уличной кухни: — Конечно, тёть Лид, покормил! — а сам зыркнул на собаку у ног, качая головой. — Погоди немного, Рыжий, не сдавай… А за ним тут же, как двое из ларца, выскочили Томик — старый, слепой и беззубый, и Шоколадка, которая своей вертлявостью могла бы заряжать вечный двигатель. И как залают самыми голодными голосами из тех, что есть в арсенале у собак! Парень даже выругаться от досады не успел. — Да-а-ау-у-ур, не ври тётке! Сейчас постоялец приедет, они его живым сожрут! — зазвучало сразу, уже как грозовой раскат, из-за чего он поторопился подняться с места и ринуться к уличной плите, на которой стояла кастрюля с кашей для живности. Тётю Лиду, при всей её внешней очаровательности, лучше было не расстраивать. Тотчас все встрепенулись, заходили ходуном меж его ног, залаяли; с крыши летней кухни потянулись разморённые дневной жарой кошки; за забором, под старым инжиром, заворчали засыпающие куры, а Даур лёгким движением фокусника подхватил с полки алюминиевые тазики, ловко накладывая в них еду. Не зря пару лет подряд подрабатывал в баре на пляже — товарищ его там таким трюкам научил, что теперь на любом застолье можно деньги собирать! Три собаки, четыре кошки, куры и огромный, кажется, ещё вчера уставший от жизни паук в дальнем душе — вот и всё хозяйство тёти Лиды, которая Дауру казалась большей коренной жительницей горного города, чем все соседи вместе взятые… Даже манеру разговора переняла, и не отличить её было от соседки тёти Гуналы, особенно если они обе облачались в цветастые халатики и брали в руки тазики с инжиром, который рос прямо на два их участка. Родители его уже лет двадцать как уехали из Абхазии: мама хлопотала по дому, а папа имел свой небольшой бизнес, но каждое лето Даур приезжал в гости к тётке, маминой сестре, чтобы помочь, пообщаться, поддержать, а ещё — заработать. В России мать и отец настаивали на образовании, пресекая любые попытки Даура найти работу. А ему, как и любому другому молодому человеку, мечталось о лучшей жизни: заиметь новый телефон, не оглядываться на стоимость блюд во время свидания, самому заработать на машину и на новые очки от «Гуччи». Но родители были непреклонны: твоя задача — хорошо учиться, необходимым мы тебя обеспечим, а остальное — молодая блажь. Особенно отец, коренной житель гор, волновался об образовании сына, словно кавказская внешность создавала знаниям какие-то препятствия. Хотя Даур и не был великих аппетитов человеком, жить хорошо ему всегда хотелось, а юные амбиции заставляли искать варианты. Их, впрочем, в Москве было не так много: учёба отнимала много времени, особенно когда вредный преподаватель по философии принуждал от корки до корки изучать труды Белинского, Герцена, Чаадаева и иже с ними, не оставляя на подработки или хотя бы тусовки ни минуты. Сначала Антон Григорьевич Маркин показался ему совершенно и бесповоротно отвратительным: высокий, тощий блондин с худым лицом, острыми глазами и ядовитой язвительностью на губах, будто все по ту сторону кафедры для него — не больше, чем набор хромосом. «Секуляризация, Хециа, с сюжетом фильма “Интердевочка” не имеет ничего общего, да будет вам известно…» И аудитория смеялась, как гиены, потому что Даур был способен лишь вяло опустить руку и глаза, не имея понятия ни о том, что такое эта дрянная секуляризация, ни о том, кто такая интердевочка. Вот и задавай после этого уточняющие вопросы, тянись к знаниям. Но шло время, и он невольно поймал себя на мысли, что яд в речах как-то неправильно сочетается с нервными движениями рук, а в голубых глазах словно застыла далёкая пугливая боль, которую Антон Григорьевич старательно прятал за стёклами очков. Вот тогда-то Даур и присмотрелся. И с удивлением обнаружил не только молодого, невероятно красивого мужчину, который, как видно, отчаянно хотел казаться важным и обособленным, но и раненного куда-то в область сердца затравленного парня, который с подозрением смотрит на мир, делая вид, что всех ненавидит. Тогда Даур стал чаще молчать и больше заниматься, чтобы быть способным в важный момент не стушеваться, а ответить. Он не искал подходящего случая — тот подвернулся сам, когда преподаватель старательно распинал студента всю лекцию, а потом они столкнулись у столовой, и Даур, радостный, кинулся было ответить, чтобы заткнуть того за пояс, да только подметил чутким, пронзительным взглядом что-то неправильное в дрожащих изящных плечах. И передумал. Пожалел тогда, пусть и разочаровался в своём выборе не раз, потянулся губами к уху и шепнул жарко: «Априорно или интуитивно — вопрос открытый?», и удивился, как вспыхнул румянец на коже у самой кромки высокого воротника, а сам Антон Григорьевич лишь распахнул удивлённо глаза, столкнувшись с Дауром взглядами. За первый курс у них было немало дуэлей на лекциях, в которых победителем традиционно выходил Маркин. Но вот вне аудитории Хециа всегда брал реванш. И пусть не каждый раз он был способен ответить оппоненту словом, но каждое приближение, каждый взгляд и реакция на них вызывали у Даура такой восторг, что остановиться было невозможно: Антон Григорьевич был невероятно чувствительным, вспыхивал от одного взгляда, а смущать его стало для студента чуть ли не главным увлечением студенчества. — И религии, и философемы, как писал Шелер, до сих пор старались говорить о том, каким образом и откуда возник человек, — гундосил поучительно Антон Григорьевич, сверкая глазами из-за очков, — вместо того, чтобы определить, что он есть. Под зычный хохот аудитории и масляные шутки из-за парт он самоотверженно продолжал проповедовать, что для ens per se, по Шелеру, характерно то, что поток действующих в нём сил идёт снизу вверх: каждая высшая форма бытия опирается на энергию низших форм. И пока Том с Гараем жарко обсуждали, у кого поток мощнее, а у кого снизу вверх стоит так, что яйца звенят, особенно от чьих-то форм, Даур задерживался у аудитории, чтобы уточнить такое лично. — Дух должен не отрицать инстинкты, а вовлекать их в сферу своего действия, я всё верно понял? — мурчал Даур, искренне умиляясь тому, как Антон Григорьевич румянится, прячет глаза, раздражается и начинает изворачиваться, чтобы громкими, возвышенными словами объяснить нерадивому студенту то, что тот, по его компетентному мнению, воспринял буквально и пошло. И то, что сначала было для Даура принципом, стало вдруг невероятным и весьма привлекательным увлечением: смутить холодного преподавателя, спровоцировать его, такого ледяного, на проявление чувств; да пусть хотя бы просто немного позабавиться за чужой счёт. Даур никогда не был откровенно плохим, но хулиганил, балагурил, как и любой горячий парень, только окончивший школу: своего рода вызов всему миру, каждодневная дуэль за право считаться взрослым, пусть и такими детскими способами. В Москве всегда нужно было быть в тонусе и постоянно кому-то что-то доказывать — будь то психологический возраст, место в вузе или результаты ЕГЭ. В Абхазии же всё было иначе. Тётя Лида была женщиной простой и к потребностям племянника относилась с пониманием, поэтому с радостью звала его в гости на море, а сама пристраивала то в магазинчик на другой стороне дороги, то официантом в домашнее кафе у соседа Михалыча, а то уговаривала сына подруги взять его с собой катать туристов на банане. И Даур с радостью и облегчением принимал то, что тут ему не нужно быть кем-то другим, можно просто улыбнуться — и всё будет складываться само собой. Без борьбы, без доказательств. Да и весело было проводить время в компании хохочущих девушек в ресторане или на пассажирском сиденье открытого джипа, слушая и внимательно запоминая всё, что рассказывал местный экскурсовод про водопад «Девичьи слёзы» и Юпшарский каньон. Пока был подростком — впитывал, а когда стал старше, с лёгкостью подменял постаревшего дядю Астана в поездках на озеро Рица, с упоением и кавказским красноречием рассказывая о реках Геге и Юпшаре, о погибшей сестре и горюющих по ней братьях. Веселился с приятелем Джарназом, катая визжащих от восторга девушек на водном мотоцикле и окатывая солёной волной нежащихся в тёплых течениях Чёрного моря туристов. В родной для отца Гагре Даур бывал столько раз, что по праву считал город своим вторым домом: он излазил с друзьями вдоль и поперёк все ущелья, резвился на развалинах замка принца Ольденбургского, играл с приятелями-цыганами в прятки на вершине берега реки Бзыбь, шныряя по камням старой православной церкви, писал стихи на стенах железнодорожной станции Абаа́та, любуясь бурными переливами реки Жоэквара после дождя. Приезжая в гости, Даур всегда останавливался в старом доме, пусть тётя Лида и заманивала его всячески кондиционером и пластиковыми окнами новостроя. Дом этот, с покатой крышей, голубыми мутными окнами и деревянными полами, располагался ровно посередине участка. В нём пахло паутиной, ветхостью и историей, от которой у Даура кружилась голова, хоть тётя Лида и уверяла: это от духоты, лучше б жил с ней в новом с кондиционером. Даур же видел в открытых настежь окнах, в звуках ночной близкой дороги и в голосах людей, не смолкающих ни на минуту, своё трогательное очарование. Любил, подвинув кровать ближе к двери, ложиться так, чтобы в проём видеть небо, искрящееся звёздами через пышные листья старой хурмы, и дышать духотой, в которой висела невидимыми каплями влажность близких гор. Новый дом тётя Лида построила ещё при муже, чтобы сдавать туристам. Впрочем, история эта развития при жизни супруга не получила — в гости приезжали только её дети от первого брака, с которыми Даур с детства отлично ладил. После же кончины хозяина тётя Лида не сразу решилась пустить к себе чужаков — некоторое время присматривалась, прислушивалась. Первый раз гости заехали зимой: отец с мамой Даура приехали в Гагру с друзьями на Новый год. После закрутилось: сначала одни гости сосватали своих друзей, потом те предложили своим, и так тётя Лида из обычной вдовы сделалась профессионалом в сфере туризма. Даур и сам был такому раскладу очень рад: тётке не было грустно горячими абхазскими вечерами, а он мог без зазрения совести оставлять её с постояльцами, а самому искать дополнительный заработок. На мечты не хватало ещё немного — оставалось чуток поднажать! … — Да-а-ау-у-ур! — ну песня, не иначе, звучная, как горная река! — Даурчик, открой ворота, дорогой! — парень встрепенулся, выглянул, щурясь в темноту, из-под навеса, где живность работала челюстями. Наперебой залаяли Рыжий, Томик и Шоколадка, ринулись к старому ржавому забору, обругивая по-собачьи новоприбывших. Друзей у Даура было много. Он был одинаково открыт и с ровесниками, и с людьми старшего возраста, а природное обаяние очаровывало даже прохожих туристов, которых цеплял пронзительный взгляд чёрных глаз на смуглом лице. Будучи роднёй покойного супруга тёти Лиды, он проводил с ним много времени, слушал байки про войну, а также знакомился со всеми, кто приходил к тому на поклон с бутылочкой чачи, ведь так же учил и его отец: «В людях сила. Чем их больше, Даур, тем ты сильнее». И Даур стремился каждому навстречу, улыбался на рынке дяде Анзуру, провожал после выступления дочку соседки тёти Тины, знакомился с туристами из Иркутска, с которыми с удовольствием играл в волейбол на закате, а ещё прыгал с цыганскими мальчишками с камня после тяжёлого трудового дня. С радостью и благодарностью клонился перед Михалычем, воркуя за его спиной сразу с тремя его внучками. Охмурял сестёр Ирму и Луизу, которые держали небольшую забегаловку у моря. Хохотал до колик в перерывах между выступлениями с ведущей из дельфинария Машкой. Был тем самым парнем, который знал всех, и которого все знали. Именно поэтому он со счастливой улыбкой ринулся по залитой бетоном парковке, перепрыгивая через дряхлого Томика, летя наперегонки с Рыжим к калитке, уже предвкушая свежую порцию знакомств с новыми постояльцами тёти Лиды, когда в мокрых сумерках густую темноту разрезал поставленный и такой знакомый голос, который он слышал сотню раз за учебный год: — Уберите, пожалуйста, собак… — сверкнули очки в металлической оправе, а подоспевшая и запыхавшаяся тётя Лида закудахтала из-за спины: — Ох, не волнуйтесь! Антон, верно? Проходите, они не кусаются, только брешут!