Страна его души

Поводов для возмущения и раздражения у Даура было несколько. Во-первых, не так он планировал своё лето: хотелось повеселиться, подурачиться, влюбиться ненадолго, заработать денег, просадить их на глупости, а может, и потратить на мечту, хотелось быть собой — беззаботным, свободным, сумасшедшим. Во-вторых, стало обидно. Слова преподавателя тысячей злых голосов родителей и родни с пренебрежением стучали в голове: маленький, глупый хулиган, ребёнок, пусть и бреешься каждое утро. Даур всегда мечтал поскорее стать взрослым: чтобы самому решать, что делать, как жить, чтобы с достоинством переживать собственные ошибки и, пусть через боль, но получать свой собственный опыт. Работая везде, где только можно, хватаясь с улыбкой за любое дело, которое могла предложить ему солнечная родина, вдали от родителей, рядом с тёткой, которая никогда не опекала его, как ребёнка, Даур с радостью испытывал это самое чувство. Однако стоило поставленному голосу произнести те слова — и как будто всё разом рухнуло, слетела с парня маска, и вот он снова бестолочь, великовозрастный баловень, который не знает, чего хочет, и которого за руку нужно водить по улице. Даур никогда не был злобным, но тут, притаившись, словно змея, у двери, за которой на прокуренной кухне его нагло распинал дерзкий преподаватель философии, он хотел лишь одного — забежать, выволочь обидчика на бетон и доказать ему, пусть не словом, но кулаком, как тот не прав. Благо влажная тряпка, которой раздражённая тётя Лида прошлась по его спине и затылку, охладила горский пыл, и, когда всё же дошло до разговора, Даур смог взять себя в руки. Безусловно, ему хотелось надерзить. Хотелось капризно встать в позу, ничего бы ни тётя Лида, по сути, ни Маркин с ним бы не сделали, не за руки же они его будут держать, если смотаться захочет? Но Даур тут же поймал себя на мысли, как это будет по-детски. И наверняка посмотрят на него оба взрослых так, будто и не сомневались вовсе в таком ребячество, поэтому Даур с трудом, но стерпел. Тем более, что он был практически на все сто уверен: Антон Григорьевич соскочит, ведь и сам приехал в отпуск, студента не переваривает, а значит, для проформы даст пару заданий, а сам отправится на пляж. Даур всегда вставал рано: стоило петухам соседки тёти Тины подать голос, он тут же с улыбкой подскакивал с места, хватал шорты и нёсся по успевшим нагреться улицам к морю. Прозрачная, словно горная река, морская вода всегда встречала его прохладой и тишиной — это было самое любимое время, когда Даур мог вдоволь напрыгаться с камня, наловить рапанов, даже на качелях покачаться, пока никто, кроме стариков, возвращающихся с ночной рыбалки, не видит. Иначе снова посмеются — ребёнок. После он всегда забегал в кафе к сёстрам Ирме и Луизе, которые делали с утра пораньше заготовки на кухне, обязательно угощаясь фирменным кофе, болтал с ними немного обо всём и сразу, получал два смачных искренних поцелуя в лоб и, счастливый, напитанный любовью мира вокруг, возвращался домой, где с аппетитом завтракал, кормил живность, запускал насос для бака над душем, переодевался и убегал прочь, чтобы целый день находить себе всё новые и новые впечатления. Однако, вернувшись с моря в этот раз, он с удивлением обнаружил на кухне под навесом не только старого Томика, бестолково слоняющегося из угла в угол, слепо врезающегося в ножки стульев и цветочные горшки, но и Маркина, с прямой спиной сидевшего за столом в окружении книг. — А, вернулись-таки… — протянул преподаватель, даже не подняв глаз от раскрытой перед ним тетради, лишь покрутив изящно ручкой в воздухе у лица. — Я бы хотел, чтобы наши занятия проходили в первой половине дня, так будет проще скорректировать наши графики. Даур растерянно покрутил головой, неловко оседая на стул во главе стола. Он почти ожидал, что вот сейчас из-за угла высыпет съёмочная группа программы «Голые и смешные» или кто-то подобный, они все вместе посмеются, а Антон Григорьевич объявит, что это невероятного ума шутка, которую, увы, пустоголовому Дауру понять пока не суждено. — Я думал, вы ещё спите, отпуск же, — сказал он с сомнением. Антон Григорьевич медленно повернулся в его сторону, сверкнул стёклами очков и поднял бровь. — Половина девятого, Хециа, ровно во столько начинаются наши занятия в вузе, — ответил он сдержанно. — Но мы же не в вузе, — тут же брякнул Даур, попытался с важным видом откинуться на спинку стула, но лишь сильнее смутился под строгим профессорским взглядом. — Антон Григорьевич, давайте прямо: оно вам надо? Может быть вы просто дадите мне пару заданий, я их, так и быть, прилежно выполню, а дальше каждый будет заниматься тем, чем запланировал? Маркин медленно стянул с прямого, чуть обгоревшего на солнце носа очки, чопорно сложив их рядом с тетрадью, и перевёл холодный взгляд на парня. — Что ж, Хециа, прямо так прямо, — сказал он чуть насмешливо. — Так уж неловко получилось, что я дал вашей тётушке слово позаниматься с вами. И я не привык делать дело спустя рукава, — он красноречиво поднял бровь. — У меня впереди две недели, а значит, две недели каждое утро мы будем с вами заниматься так, как я скажу, а уж после вы вольны делать то, что считаете нужным. Это понятно? Даур вспыхнул, резко положил руки на стол, наклоняясь к преподавателю ближе. — А если я скажу нет? — спросил он, едва сдерживая раздражение. Антон Григорьевич вздохнул. — Тогда, вероятно, ваша тётя введёт санкции, — ответил он спокойно. — Жаловаться будете? — хмыкнул с горечью Даур, уже в красках представив, как тётя Лида, если того захочет, может с лёгкостью перекрыть ему доступ к заработку. — Это не в моей компетенции, Хециа, — отмахнулся Маркин. — У вас есть уникальная возможность подтянуть свои знания, чтобы в будущем учебном году не отсиживаться на последней парте с лицом пуганой птицы. А уж воспользоваться ей либо испортить себе жизнь — этот выбор я оставлю за вами. Даур сжал губы. — Выбор без выбора — это что-то из советской педагогики? — протянул он недовольно. — И что вы предлагаете мне делать? Зубрить ваш предмет, пока не начну говорить цитатами Гегеля? — и хмыкнул, подхватывая со стола книгу и вертя её в руках. — Для начала хотя бы ответить на вопрос, что такое философия, — заметил Антон Григорьевич, снова надевая на нос очки и ловким движением выхватывая учебник из рук парня. — Для вас. Своими словами. Как бы Даур ни хорохорился, делая раздражённый вид, он был любопытен по своей природе. Именно поэтому ему было легко запоминать абхазские легенды, он наизусть знал все названия, хитросплетения отношений соседей и знакомых, мог с лёгкостью перечислить все растения в парке Принца Ольденбургского, а также назвать все двадцать шесть древнейших родов Абхазии в алфавитном порядке. Философией, как предметом, он никогда особо не интересовался, но многое запомнил из того, что успел выучить за учебный год из вредности. Да и любопытство всё равно брало верх, стоило Дауру лишь взглядом зацепиться за строчку в книге. Антон Григорьевич был ровно таким же, как и на лекциях: как ни надеялся Даур на послабление или хотя бы благосклонность в рамках отпуска, преподаватель словно забыл, что сидит на абхазской кухне в окружении цветущих гибискусов и фейхоа в легкомысленных льняных шортах и летней рубашке. И пусть его первый вопрос прозвучал так лирично, что Даур даже приободрился, следующие два часа больше походили на очень жёсткий семинар, где преподаватель планировал выжать из несчастного студента всё до капли. — Все объекты и события, существующие в нашем мире, делятся на две группы: конкретные и абстрактные. Конкретные — это какие, по-вашему? — Антон Григорьевич посмотрел пронзительно из-под очков. — Ну-у-у, — протянул Даур, старательно отводя взгляд в сторону. — Стул, на котором вы сидите, соседка тётя Тина, — он хмыкнул. — Гортензия вот эта подыхающая, князь Андрей Болконский… Антон невольно усмехнулся, тут же нахмурив брови. — А абстрактные? Даур поднял на преподавателя чёрные глаза. — Бог, свобода и число восемь. — Что ж, замечательно. А теперь поговорим об использовании логического доказательства… — и Антон Григорьевич снова нырнул носом в учебник, затянув что-то про различие философии и эзотерики, рациональность и метаязык. — Так, всё, — Даур отбросил ручку в сторону, решительно захлопнув тетрадь. — Я понял, что вы решили за один день мне всю программу впихнуть, но у меня дела, так что я пошёл, — он взъерошил волосы, поднимаясь с места. Антон внимательно проследил за парнем взглядом из-под очков, вздохнул и качнул головой. — Лучше бы завершить занятие логически, так вам будет проще… — В философии, как я понял, одна логика, — отмахнулся Даур, разворачиваясь на пятках и звонко свистнув. — Рыжий! Э! Антон тут же скукожился на стуле, опасливо оборачиваясь. — Зачем вы подзываете собаку, Хециа? — спросил он с напряжением, а Даур лишь сверкнул глазами из-за плеча и ухмыльнулся. — Чтобы вы не пошли снова за мной шпионить, Антон Григорьевич, — пропел он издевательски. — А то тёть Лида ещё чего доброго попросит меня вам экскурсии по городу проводить! Рыжий! — и снова свист. Где-то за домом ворчливо залаял пёс, а Антон невольно сжал колени. — Я не планировал за вами шпионить, Хециа, что за нелепость? — в его голосе против воли промелькнули нервные трели. — Не порите горячку, планировали идти по делам — идите, садизм вам не к лицу. Даур засмеялся, звонко и заразительно. — Ваше бы красноречие да в мирное русло, Антон Григорьевич! — улыбнулся он, подмигивая и направляясь к выходу со двора. — Рыжему, к слову, воды налить нужно, услужите, м? А то я уже опаздываю глупо хулиганить! — Маленький негодяй, — процедил сквозь зубы Антон, когда парень скрылся из виду, а на его место из-за угла выполз сонный рыжий пёс, который, судя по его морде, не планировал ни просыпаться, ни тем более пить. Стоило Антону открыть книгу и углубиться в любимый предмет, он почти сразу позабыл о раздражении и недовольстве, которые испытывал из-за своей вынужденной занятости. У него была целая ночь, чтобы принять взвешенное решение, и, обдумав все «за» и «против», он всё же вытащил все учебники, какие взял с собой «просто на всякий», усевшись с самого раннего утра на кухне с искренним намерением проконтролировать досуг своего студента хотя бы на то время, которое ему доступно. Безусловно, Антон не хотел заниматься с наглым мальчишкой, тем более не планировал делать это ради скидки на жильё, но, подумав о том, что Хециа каждый день пропадает на улицах не самого спокойного города, он всё же решил взять на себя педагогическую ответственность за учащегося. В конце концов, что могла сделать и как повлиять на дерзкого племянника несчастная женщина? То ли дело — преподавательский авторитет Антона, который он пусть и с натяжкой, но всё же мог применить, чтобы обезопасить молодого и горячего от ненужных рисков. Ещё в первый день Лидия Алексеевна поведала Маркину, что Хециа активно подрабатывает летом, рассекая не только водную гладь, но и горные серпантины, что вообще не вязалось с адекватной осторожностью, к которой всегда стремился тревожный Антон. — Рафтинг? — едва не заикаясь, уточнял он у Лидии Алексеевны, а та с невозмутимым видом кивала. — Да, сплавы по реке, знаете? Ох, Даурчик это очень любит, он вообще у нас тот ещё экстремал! Антон даже позеленел тогда, лишь на мгновение представив бурную горную реку, которая резво мотает из стороны в сторону утлую лодочку с темноволосой кудрявой головой, то и дело норовя разбить её об острые камни. Он решил: если Чаадаев или Фёдоров могут хотя бы на некоторое время занять сумасшедшего студента, лишив его возможности самоубиться на просторах псевдорайской Абхазии, Антон сделает для этого всё, что в его силах. Особенно учитывая довольно живой ум молодого парня, его искреннюю, как казалось, увлечённость и определённые способности, которых, увы, он не проявлял на лекциях в университете. Кое-как лавируя вокруг обеденного стола, чтобы лишний раз не столкнуться с Рыжим, Томиком или Шоколадкой, Антон собрал учебники, чопорно сложив их на полку повыше от кошек, и прокрался змеёй в дом, чтобы провести остаток зноя под кондиционером со «Смыслом любви» Соловьёва в руках. За чтением он не заметил, как задремал, а потому, проснувшись, когда наручные часы, подаренные любимым преподавателем на окончание университета, показали половину седьмого, Антон услышал оглушительное урчание в животе и принял волевое решение найти в городе место, чтобы перекусить. Абхазия не понравилась ему с первых горячих и потных минут на разбитом перроне: шумно, грязно, пусть и зелено, ярко, но под каждым кустом скрывалось столько мусора, что невольно начинал любоваться им, а не цветами. Много машин, громкая музыка, звучащая наперебой из каждого окна, постоянные сигналы, звонкие, беспардонные люди с предложениями экскурсий, концертов, кукурузы или вина, лезущие чуть не под кожу. Но самое страшное и неприятное, что было тут для Антона, — собаки. Полчища блохастых пыльных монстров с распухшими, изъеденными солью лапами шастали по улицам так, словно это они тут были хозяевами, лежали в тени деревьев, ворчали недовольно из-под прилавков с фруктами и лаяли ночами напролёт, не давая спать. Голод, впрочем, всё же заставил Антона проклясть свою непредусмотрительность в отношении пустого холодильника и выйти на улицу, в вечерний жар. Рубашка тут же стала влажной от пота, в сандалии набились камни с обочины, и, когда Антон добрался до рынка, вокруг которого в тени эвкалиптов притаились маленькие кафешки с громкой музыкой и названиями, он был готов провалиться сквозь землю и вернуться домой голодным. Наспех перекусив в турецкой забегаловке, Маркин решил заглянуть на полупустой рынок, чтобы купить что-то себе на завтра: местные деликатесы брать опасался, но искренне прельстился краснодарскими арбузами. Пусть продавцов на рынке почти и не осталось — лишь несколько палаток с овощами и пакующиеся торгаши, — Антон всё же нашёл то, что искал, стоя в тени большого ржавого грузовика и старательно выискивая в кошельке сумму без сдачи, когда буквально над ухом прозвучало: — Э, брат, ну не буксуй! — Джар, клянусь, ну никак я завтра не могу! — голос Хециа звучал до того огорчённо, что Антон на мгновение заволновался, воровато выглядывая из-за грузовика, за которым вдоль проезжей части стоял его нерадивый студент, разговаривая с крупным медноголовым парнем постарше. — Ты ж слово дал, что прикроешь! — с осуждением покачал головой молодой мужчина. — По-братски, Дадо, у меня там пять человек! Даур насупился, почесав затылок. — Мне никак не соскочить, Джар, тёть Лида припахала по полной… — Дадо, у меня в двух местах не получится быть, — собеседник вздохнул обречённо. — Полную стоимость бери, только не кидай! Антон нахмурился, на автомате протягивая деньги за арбуз и навострив уши. — Чёрт бы его побрал, этого препода! — Хециа в сердцах ударил по стальному боку грузовика кулаком. — Ладно, Джар, буду. Абрек? — Да, дядя спустит, у камня подбери, а там, как всегда, — колоннада, белые скалы, залей им домашнего и обратно! — собеседник явно приободрился. Антон поджал губы. Половину из того, о чём парни говорили, он не понял, но огорчился такой реакции студента на их вынужденные занятия, искренне считая их полезными и познавательными. А ещё заволновался, потому что мысли о чём-то запрещённом, нелегальном тут же залезли в профессорскую голову. Разочарованный, он вернулся домой, даже не обратив внимания на кинувшегося под ноги с лаем Рыжего, сунул арбуз в холодильник и поплёлся в сторону комнаты. Подслушанный разговор на рынке не выходил у него из головы до поздней ночи: Антон злился на себя, что согласился заниматься вовсе, потом злился на Хециа за его безрассудство, а в конце, перед самым сном, уже одной ногой в сетях Морфея, разозлился ещё и на некоего Джара, который отчаянно подбивал парня на очередную глупость. В том, что это именно так, у Антона не было никаких сомнений, и диалог на гагрском рынке это лишний раз доказывал.