Страна его души

Каждое утро стало волнующим. Даур открывал глаза, привычно бежал на море, но каждую секунду своего пути думал лишь об одном: каким будет сегодняшнее занятие? О чём будет спрашивать Антон Григорьевич? Каким будет его очередной каверзный тест? Он снова обидится на то, что вечер Даур провёл в центре, и тогда заставит переписывать труды Ленина во всех проекциях? Опять будет хмурить тонкие аристократичные брови, если Хециа задержится с Джарназом и вернётся домой под рассветную песнь петухов? Даура это умиляло. Он находил не просто забавным, а почти очаровательным такое отношение преподавателя, и сам ловил себя на мысли, что относится к нему с особым трепетом и вниманием. Смотря на светлые, блестящие на солнце ресницы, несправедливо спрятанные за стёклами очков, Даур мечтательно вздыхал о безоблачном приморском пляже. Подлавливая на лице преподавателя смущённый румянец, парень думал о том, как было бы славно, если бы он задержался на щеках подольше — такой похожий на Гагрский закат. В мелких бытовых столкновениях Антон Григорьевич с каждой новой встречей открывался Дауру с другой стороны: вот он втихаря подкармливает чёрного дрозда, прилетающего к уличному столу аккурат после завтрака; вот, с присущей ему вредностью на лице, отвоёвывает у тёти Лиды право помыть посуду, хотя поужинал отдельно уже полчаса назад; а вот чопорно, каждое раннее утро проверяет насос, переключая его с городской воды на бак, хотя это и не его обязанность вовсе. И в каждой этой мелочи Маркин виделся Дауру не упрямым гордецом, заносчивым умником или занудным педантом, а заботливым, внимательным, добросердечным мужчиной, готовым без лишних слов помогать не только хозяевам дома, но и их четвероногим любимцам, пусть он и до дрожи в коленках их боится. Возвращаясь с утренней пробежки и купания, Даур поймал себя на том, что улыбается во все тридцать два зуба: выходя за скрипучие ворота, он краем глаза заметил, что Антон Григорьевич сидит на корточках у кухни, с хмуростью, будто пытался доказать гипотезу Гольдбаха, наблюдая за тем, как из старого помятого тазика ест маленький тощий котёнок. Сосредоточенное лицо преподавателя не выходило у парня из головы, вызывая сложное тянущее чувство в груди, от которого одновременно хотелось смеяться и плакать. ... — Вы сегодня рано, — послышался строгий голос позади, когда Даур умывался водой из-под крана под старой кривой хурмой. Он вскинул голову и улыбнулся набок через голое загорелое плечо. — Море бурливое — решил сохранить голову для занятия, а не разбивать её о камни, — ответил он задиристо, выпрямился в полный рост, с усмешкой отмечая скользнувший по его обнажённой груди вороватый взгляд. — Как видите, цел, — добавил он игриво. Антон Григорьевич фыркнул, насупился и отвернулся, скрестив руки на груди. — Прекратите дурачиться, Хециа, — он качнул головой и гордо поднял подбородок. — Что вы, Антон Григорьевич, я предельно серьёзен! — замахал руками Даур, хватая с верёвки у дерева полотенце. — Что у нас сегодня? Древнеиндийская философия? Неопозитивизм? Диалектика? — он сверкнул чёрным хитрым глазом. — Ничего, — отозвался Антон Григорьевич прохладно, а Даур только сейчас обратил внимание, что стол непривычно пуст. Он вытер лицо, закинув полотенце на шею. — Что, даже по цитатам Гегеля не погоняете? — спросил он с сомнением. — Увы, — покачал головой Антон Григорьевич, словно пряча взгляд и бесцельно перебирая тонкими длинными пальцами цветы гортензии у соседского забора. Даур поднял бровь, шмыгнул носом и сделал шаг в сторону преподавателя. — Случилось что-то? — спросил он проникновенно. Маркин поджал губы, вздохнул будто бы обречённо и скрестил руки на груди, смотря на парня так, точно тот никак не мог сложить два и два. — Хециа, напомню, что я здесь в отпуске, — заметил он недовольно. — Пусть я и дал слово Лидии Алексеевне, я имею право уделить время не только вашему образованию, но и своему. Даур с облегчением выдохнул. — А я уж было решил, что безнадёжен, и вы наконец это поняли, — усмехнулся он. Антон Григорьевич придирчиво поднял бровь. — Если вы продолжите острить подобным образом, то именно такой вывод я и сделаю, — ответил он с напускным недовольством. — И что у вас в планах, Антон Григорьевич? Гегский водопад? Мамдзышха? — Даур на мгновение задумался, театрально тронув пальцем нижнюю губу, словно в задумчивости. — Хм, постойте… Крепость Анакопийская? Там виды, аж дух захватывает… — Мюссера, — коротко отозвался Маркин, чуть покраснев и отводя взгляд. Даур вскинул брови. — Дача? Серьёзно? — он звонко засмеялся. — У нас тут такие горы, а вы хотите поехать на горбачёвскую дачу? Антон Григорьевич надул губы, смотря на парня мрачно. — Вы мыслите, как подросток, Хециа, — отчеканил он. — Это историческое место, на горы полюбуюсь обзорно через окно поезда. Даур цыкнул языком и отмахнулся. — Если так рассуждать, горы и в книжке увидеть можно, зачем вообще сюда приезжать? — спросил он с невольно нарастающим раздражением и развёл руки в стороны. — Горы глазами не увидишь, Антон Григорьевич! Маркин вздохнул, потерев лоб. — В вас говорит национальное, а не рациональное, Хециа, — в голосе преподавателя послышалась усталость. Даур фыркнул, впился пальцами в волосы, ругнувшись себе под нос. — Ладно, — сказал он, выдохнув и сунул мужчине в руки полотенце. — Ждите, сейчас переоденусь и поедем. Антон Григорьевич с удивлением распахнул глаза. — Куда? — спросил он растерянно. Даур глянул из-под ресниц. — Покажу вам, какой может быть Мюссера, если смотреть на неё национально, — ответил он саркастично и развернулся к дому, ловко взлетая по ступеням и не дожидаясь ответа. Несмотря на жизнь и учёбу в Москве, сердце Даура всегда было в Абхазии. Даже мальчишкой он с трепетом вжимался носом в окно авто, когда ехал вдоль моря, силясь рассмотреть в прибрежных скалах то, что видел во снах, то, что видело его сердце множество раз, но порой не видел глазами никто вокруг. Даур не считал себя великим патриотом, но чувствовал связь с землёй, которой отчасти принадлежал, и это чувство раз за разом тянуло его сюда, словно от сердца, от самого центра души в горы тянулась цветастая шёлковая лента, какие висят на ветках деревьев в ущелье. Именно поэтому сухие слова Антона Григорьевича вначале царапнули так больно, что Даур готов был уже взорваться. Однако остановил себя. Иначе Маркин точно решит, что парень не взрослый человек, а мальчишка, чего Даур уж точно не хотел. Усилием воли удержав себя от колкости в ответ, он наспех переоделся, напяливая на нос солнцезащитные очки и вылетая из дома. — Вы с экскурсией? — спросил он, сунув руки в карманы, и направился к калитке, топнув ногой, чтобы отогнать в сторону Рыжего, который высунул розовый нос из кустов, стоило только его потенциальной жертве оказаться в поле зрения. — Я… Планировал присоединиться… — начал было Антон Григорьевич, а Даур подцепил его под локоть, подталкивая к калитке. — В сезон? — он поднял бровь, посмотрев на мужчину с сомнением. — Вы так целый день прождать можете. — Ничего страшного, — слабо отмахнулся Антон Григорьевич, прижимая к груди небольшую сумку через плечо. Даур задумался на мгновение, а потом хмыкнул, заговорщически щуря глаза за очками. — Ждите, — сказал он с улыбкой, после чего сорвался с места под возмущённый лай Рыжего. Машиной дяди Даур пользовался только для того, чтобы отвезти тётю Лиду в аптеку и парикмахерскую. Иногда она позволяла ему поехать за кормом для собак вместе с Джарназом, но чаще маленькое авто с ржавчиной на дверцах стояло, накрытое брезентом за летним душем. Уговорить тётю, к искреннему удивлению Даура, оказалось очень просто: стоило той услышать, что Антон Григорьевич хочет на экскурсию, она тут же царственно махнула племяннику в сторону буфета, позволив не только взять машину покойного мужа, но и разрешив не появляться дома допоздна. Даур вернулся к ментору с сияющим лицом, звеня добычей, крутящейся на его пальце. — С комфортом домчу, — сказал он радостно. Антон Григорьевич, прячущийся от собак за калиткой, истерично помотал головой. — Ни за что, — отрезал он категорично, разворачиваясь на пятках и направляясь вдоль по улице в сторону моря, где рядом с магазинами стояли палатки с экскурсиями. Даур хмыкнул. Неторопливо, словно разворачивая фантик самой вкусной на свете конфеты, стянул с машины брезент, завёл мотор, открыл все окна, включив музыку, лениво вырулил за ворота, крадясь с рычащим мотором по раскалённому асфальту вслед за гостем. — Антон Григорьевич, вы ждать можете до завтрашнего утра, — мурлыкнул он насмешливо, высовываясь из окна, когда поравнялся с раздражённо шагающим по кривому тротуару мужчиной. — Я весьма терпелив, — процедил тот сквозь зубы. — Антон Григорьевич, тут даже ремни безопасности есть, — улыбнулся Даур. — Предпочитаю прогулки, спасибо, — вновь буркнул мужчина. — Антон Григорьеви-и-ич, — пропел Даур, спуская с носа очки. — Экскурсовода лучше меня вам не найти. Маркин затормозил, сверкая глазами и раздувая ноздри. — Ваше хвастовство неуместно, Хециа, — сказал он важно, смотря на парня в остановившейся машине сверху вниз. — Не вы ли утверждали, что Мюссера — это скучно? Даур улыбнулся, высовываясь в окошко и укладывая подбородок на руки. — Я могу сделать так, чтобы Мюссера стала совсем другой, — заметил он многозначительно. Антон Григорьевич мгновенно покраснел, а Даур в тот же миг вскинул руку, хватая мужчину за запястье. — Садитесь, Антон Григорьевич, вы движение задерживаете, — сказал он решительно. Маркин нервно выдёрнул руку, поправляя съехавшие с носа строгие очки, фыркнул, вновь прижимая сумку к груди, будто в ней хранилось всё его состояние, а также честь, совесть и чемодан с ядерной кнопкой. Стоило дверце захлопнуться, а замку на ремне безопасности щёлкнуть, Даур резко крутанул руль, ревя мотором и разворачивая машину так, что Антон Григорьевич с удивлённым вздохом впечатался в его плечо. — Что вы… — лишь успел просипеть Маркин, а Даур переключил рычаг передач, вжимая педаль газа в пол и срывая авто с места. — Музыка устраивает? — прокричал он с улыбкой, в окнах ревел встречный ветер, а из хрипящих старых колонок рвалась в душу хлёсткая лезгинка. — Хец… — Антон Григорьевич вцепился руками в кресло, тараща глаза и бледнея сквозь красноту загара. — Значит, устраивает, — хохотнул Даур, поправляя на носу очки. Мимо летели цветущие олеандрами обочины, каменистая, чуть мутная после ночного дождя Бзыбь, зелень холмов и ленивые, разморенные жарой коровы, задумчиво жующие мусор вдоль дороги. Даур украдкой смотрел на своего спутника, пряча взгляд за очками и невольно ловил себя на мысли, что никак не может перестать улыбаться. Всё, что в Антоне Григорьевиче раздражало окружающих (да и самого Даура-студента), всё, за что в университете придумывали обидные клички и из-за чего распускали грязные порой слухи, сейчас казалось парню щемяще милым. На даче политика Даур бывал не единожды: многоярусная постройка, облицованная травертином, и правда поражала: словно выросший из скал свадебный торт, смотрящий задумчиво в море и усыпанный цветущими клумбами с геранями и ягодами земляники. Полукруглые балконы, которые щекотали ветками старые лиственницы, витражи работы Зураба Церетели, наборный паркет, фарфоровые люстры, камин с уникальными изразцами, редчайший рояль в библиотеке, джакузи из Италии — несомненно, всё это поражало взгляд и воображение масштабом, уже начиная с пропускных ворот, с просторного парка, где по правую руку пасутся лошади, а по левую — павлины. И всё это было безусловно привлекательным, мощным, завлекающим туристов, но Даур любил не это. С ухмылкой заправского хулигана, задумавшего масштабную шалость, он поприветствовал охранника дядю Серёжу, который с присущей советскому человеку скрупулёзностью проверял билеты у подъезжающих экскурсионных автобусов, после чего пролетел на запредельной скорости прямо до прибрежного кафе «Чайка», крутанув руль и припарковавшись ровно под старым платаном. — Боже правый… — прошептал бледными губами Антон Григорьевич, не в силах оторвать скованные ужасом пальцы от крышки бардачка. Даур с улыбкой посмотрел на пассажира. — Обещал же домчать, — сказал он бодро, выскакивая из машины и звонко хлопая дверцей. — Идёмте, Антон Григорьевич! Тот выскочил следом, как ошпаренный. — Хециа, вы невероятный… — он не успел договорить, потому что Даур шагнул навстречу, заглядывая с интересом в лицо. — Не смущайте, — хмыкнул парень задиристо. Щёки Маркина вспыхнули. — Да как вы… — Легко! — Даур схватил его за руку, потянув за собой. — Идёмте, земляникой угощу! Антон с возмущением вырвался, отпрыгивая от парня на безопасное неприкасаемое расстояние. — Я в жизни больше никуда с вами не пойду, Хециа! — покачал он головой и зыркнул злобно из-за узких стёкол очков. — Вы в своём уме вообще? У вас права-то есть? Даур хмыкнул, поднимая бровь. — Ну я же как-то сюда доехал. — Как-то! — воскликнул возмущённо Антон. — В том и проблема, Хециа: мы могли бы доехать по правилам, а в конечном счёте доехали как-то! Хвала высшим силам, что доехали вовсе, — он покачал головой. — Причём тут высшие силы, я же был за рулём, — пожал плечами Даур. — Ох, ладно вам, Антон Григорьевич, обратно медленно поедем, а сейчас, может быть, всё же пойдём? — он заглянул мужчине в глаза. — Никуда я с вами не пойду, — буркнул Антон, упрямо скрестив руки на груди. — Дождусь экскурсионную группу и примкну к ним. Даур отзеркалил его позу, насмешливо поднимая бровь. — Ой, да просто скажите, что хотите на двадцатичетырёхметровую люстру поглазеть… — протянул он с улыбкой. Глаза Антона на мгновение воровато метнулись взглядом по лицу парня, но потом вновь спрятались за холодными очками. — В планах была резиденция полностью, — проворчал он недовольно. Даур вздохнул и кивнул. — Ладно, будь по-вашему, — сказал он примирительно. — Идёмте, расскажу, что тут и по сколько раз переделывала Раиса Максимовна, а то ж вы спать спокойно не сможете… — Мой сон никак не свя… — начал было Антон, но лишь глухо охнул, когда Даур подхватил его под локоть и поволок решительно в горку к величественному зданию. — Да понял я, понял, — добродушно заметил молодой экскурсовод. — Итак, Антон Григорьевич, прошу любить и жаловать — роскошный осколок советской эпохи, дача Горбачёвых в заповеднике Мюссера!