Страна его души

«Даур!» — от звука его голоса, гудящего в голове даже глубоко под водой, сделалось не по себе. Стоило вынырнуть и увидеть испуганное лицо, яркие, словно подсвеченные изнутри, голубые глаза, сжатые губы и протянутую к нему руку, Даур растерял весь свой напористый настрой, вскинув руку в ответ. Он мог выбраться сам. Сотню раз плавал у скал, тысячи раз попадал в подводные потоки, в волнах и вовсе чувствовал себя как на карусели, поэтому так бесстрашно нырнул за упавшими очками, даже не задумавшись о том, что Антон Григорьевич может воспринять это совсем иначе. Но стоило услышать глубокое, далёкое, но до красноты прекрасное своё имя, произнесённое Маркиным, как всё резко поменяло направление. Уже не хотелось шутить и хорохориться. Оказавшись на берегу, под градом обиженных, полных страха ударов, Даур поймал себя на странной мысли, что огорчение на лице Антона Григорьевича кажется ему… привлекательным. Как и в библиотеке, когда тот распекал студента за мысли о краже, Даур почувствовал пылающее в груди желание прикоснуться, вдохнуть один с ним воздух, смутить, чтобы и дальше любоваться. «Спасибо, Даур» — никогда прежде его имя не звучало в чужих устах так загадочно и любовно, как тогда, на берегу Мюссерской бухты. Он действительно потащил Антона Григорьевича обратно в дом, правда, оставил приходить в себя в холле, а сам понёсся на мансарду за книгой, судорожно шаря по полкам, чтобы выбрать ту, которая расскажет преподавателю чуть больше, чем просто историю Михаила Сергеевича Горбачёва. Может быть, даже историю самого Даура. Он не знал, но чувствовал, что именно так должно быть. Потом они вернулись домой. Даур, как мог, тормозил машину, чтобы не разогнаться привычно, решив, что на сегодня Маркину хватит приключений и переживаний, тем более убедился он в правильности своего решения, когда тот сразу же пошёл отдыхать, стоило им заехать на участок. Дни снова потянулись в привычном режиме: Джарназ звал на подработки, вечерами Даур иногда позволял себе погулять или пойти в гости, но всё чаще ловил себя на мысли, что хочет лишний раз вернуться домой, чтобы застать Антона Григорьевича за ужином или за тихим разговором с тётушкой. Их занятия всё так же проходили с утра, однако прежний шуточный шарм отчего-то улетучился, оставив лишь сухие философские изречения и факты, из-за чего Даур искренне загрустил. Именно потому выбирал попрощаться после трудового дня, отказаться от посиделок у костра на берегу моря, чтобы забежать с улыбкой до ушей на кухню и шепнуть на ухо тянущему горячий чай Маркину: — Что-то вы засиделись, Антон Григорьевич, — и с замиранием сердца отметить, как вспыхивают кончики чужих ушей и краснеет шея. …— Дадо, ты с нами сегодня? — без надежды спросил Джарназ, когда они вдвоём тащили на берег длинный надувной «банан» в виде кошечки. Даур легко мотнул головой. — Не, домой, тётя Лида попросила по дому помочь, — соврал он, не моргнув глазом. — Кидала ты, Дадо, — грустно хмыкнул Джарназ, на ходу прикуривая сигарету. — Развлечения у вас так себе, Джар, раз мне с тёткой веселее, — засмеялся Даур, скидывая с плеч мокрую футболку и выжимая её на гальку. — И дома есть шанс ещё полезное что-то узнать, а тут что с вами, снова цыганам кости мыть? — От этого твоего, что ли? — Джарназ кивнул куда-то в сумерки. — Философа? Стукнуло в грудь маленьким кулачком сердце, когда Даур обернулся, с нескрываемым разочарованием поняв, что друг указал направление их дома, а не на самого преподавателя. — Хоть бы и так, — пожал плечами парень. — Скучный ты стал, Дадо, — отмахнулся Джарназ. Даур примирительно похлопал друга по плечу. — Обещаю, что в следующий раз ты расскажешь мне все сплетни района! — сказал он с улыбкой, закидывая мокрую футболку на плечо и направляясь в сторону дороги. Шёл по улице и улыбался, напевая под нос популярную мелодию, когда фигура впереди показалась до рези в глазах знакомой, заставляя Даура затормозить. — Антон Григорьевич? Вы куда так поздно? — вырвалось у него невольно, а очки в стальной оправе блеснули в вечерней прохладе. — Полагаю, что это моё личное дело, — заметил Маркин спокойно, однако вежливо остановился, сунув руки в карманы светлых шортов. — Доброго вечера. Передавайте доброй ночи Лидии Алексеевне. Даур поднял бровь, потом шагнул навстречу, закидывая Антону Григорьевичу руку на плечо. — Так может, вместе погуляем? — спросил он насмешливо, заглядывая мужчине в лицо и притягивая к себе за шею. Маркин фыркнул, недовольно выкручиваясь из чужих объятий и поправляя чопорно льняную рубашку на плечах. — В этом нет необходимости, Хециа, я хотел бы пройтись один. — В направлении рынка вам одиночество не светит, — ухмыльнулся Даур, скрестив руки на груди. — Сейчас уже вечер… — с сомнением протянул Антон. Даур посмотрел на него красноречиво. — Девять? — он поднял бровь. — Антон Григорьевич, вы в курсе, что Гагра вообще не спит? Маркин отмахнулся. — Глупости, — сказал он раздражённо. — Времени уже достаточно, а когда я доберусь до центра, там вообще никого не будет. — В «Чегеме» после двенадцати скидки на алкоголь, — Даур загнул палец. — Колесо обозрения до полуночи, — второй. — А забегаловки на улице Абазгаа вообще никогда не закрываются, — он показал ему сжатые пальцы. — И это я ещё не всё озвучил. Антон Григорьевич с досадой поджал губы. — Что ж, тогда отправлюсь на набережную, — процедил он сквозь зубы. Даур почесал затылок. — У Колоннады не протолкнётесь, в Доме культуры в восемь только концерт начался, куда, по-вашему, зрителей потом повезут? По домам? Время-то детское… — Послушайте, Хециа, — в нетерпении развёл руками Антон. — Вы чего добиваетесь? Даур тут же сделал решительный шаг навстречу мужчине, вставая так преступно близко, что у самого голова закружилась от запаха мыла и лёгкого аромата одеколона постояльца. Маркин поджал губы и смущённо отвёл взгляд, но даже не шелохнулся. — Чтобы вы попросили меня показать вам место для одиночества, — ответил Даур тихо и заглянул в лицо, наклонив голову. — И что же вы можете порекомендовать? — Антон Григорьевич робко поднял взгляд, нервно проведя пальцами по уху, словно пытался заправить за него пряди волос, хотя стрижка была короткая. — Есть одно местечко, — хитро подмигнул Даур и подхватил мужчину под локоть, сворачивая с улицы. — Идём? — На свой страх и риск, — протянул Антон, послушно следуя за парнем. Гагра и правда ложиться спать не собиралась, казалось, что город наоборот только очнулся от дневного зноя, расправил плечи и наконец-то задышал: улицы пели людским смехом, повсюду в воздухе витали запахи турецких сладостей, магнолий и шашлыка, сигналили машины, сверкали детские блестящие сувениры, пищали игрушки и дымили сигаретами таксисты на обочинах. Вечернюю Гагру Даур любил всем сердцем, она для него была воплощением свободы, молодости и южной беспечности. Ловко лавируя между прохожими, он улыбался знакомым, приветственно махал рукой, здоровался лично, чувствуя скованность своего спутника плечом, но вместе с тем — счастливый быть причастным к этому вечеру. — Э, Дадо! Дадо, сюда иди! — послышалось добродушное со стороны палаток с едой, а Даур притормозил. — Гуляешь? — О, дядя Аслан! — парень радостно раскрыл объятия, улыбаясь. — Да вот, другу город показываю, — он кивнул в сторону жавшегося сиротливо неподалёку Антона Григорьевича, которого городская суета явно раздражала и отталкивала. — Так чего он там стоит? Подходите, дорогой! — дядя Аслан, на которого пару сезонов подряд Даур работал в винной лавке, широко и щедро махнул рукой, подзывая их поближе. — Дегустацию будем делать? — сверкнул глазами предприимчивый абхаз. Антон Григорьевич скривил губы. — Благодарю, но… — А он не пьёт! — отмахнулся Даур, шагая ближе к палатке. Маркин нахмурился. — Как не пьёт? Отдых же! — удивился дядя Аслан, покачав головой. — Ну, москвичи иначе отдыхают, дядя Аслан, книжки там читают, чай заваривают, — Даур украдкой посмотрел на своего спутника, который мгновенно вспыхнул недовольством. — Вы критически неправильно мыслите, Хециа, — заметил Маркин чопорно. — Просто не для всех вино — это отдых… — Вино — это кровь земли! — глубокомысленно заметил дядя Аслан, тыча в мужчину пластиковым стаканчиком. — Ты попробуй, дорогой, Эшера! Мой родной край! Антон Григорьевич нервно потёр бровь и поправил на носу очки. — Благодарю, — отозвался он, почти залпом опрокинув напиток. — Э, дорогой, кто так вино пьёт? — возмутился дядя Аслан. — Так вино никто не пьёт, смаковать надо! Почувствовать! — Почувствовать… Вино? Может быть, прочувствовать? — с сомнением протянул Антон Григорьевич, косясь на мужчину, который уже протягивал ему второй стаканчик. Даур прислонился плечом к стойке ларька, скрестив руки на груди. — Он у нас аналитик, верно говорю, Антон Григорьевич? — и усмехнулся. — Рациональный подход, слышал о таком, дядя Аслан? Там с чувствами тяжело… Маркин вспыхнул, выцепил стаканчик у абхаза из рук и пригубил, вытягивая губы трубочкой. — Э, что ты говоришь такое, Дадо? У каждого человека есть сердце, а значит, он и чувствовать может! — дядя Аслан наполнил ещё один стаканчик. — Молодой ты ещё, не понимаешь таких вещей… — Именно так, — согласно закивал начинающий румяниться Антон Григорьевич. — Рациональность — это разумность и осмысленность, а не отсутствие чувств… — Дело говоришь, дорогой! — радостно похлопал дегустатора дядя Аслан, а тот неловко пошатнулся. Даур хмыкнул, подходя и подхватывая Маркина под локоть. — Ладно, дядя, забираю его, а то мы так до места не дойдём! — сказал он мягко, подталкивая преподавателя под бок, пока тот упрямо допивал очередной стаканчик. — Постойте, сколько я должен заплатить? — растерянно покрутил головой Антон, а Даур лишь прижался к его боку теснее, толкая вперёд по улице. — Нисколько вы не должны, Антон Григорьевич, идёмте! — Но это неправильно, человек старался… — И у него получилось, — усмехнулся Даур. — Вы как? По лестнице подниметесь? А если крутая будет? Антон Григорьевич нервно выкрутился из объятий, стоя на ногах несколько неловко. — Всё в порядке, Хе… Хи… Хци… — он потер лоб, очки съехали на кончик носа, а Даур улыбнулся снисходительно, смотря на своего захмелевшего на вечернем горячем воздухе спутника, который закончил огорчённо: — Ну, вы поняли… Даур шагнул ему навстречу, всматриваясь в лицо и поддерживая за локоть. — Честно говоря, не очень понял, — сказал он с улыбкой. Антон Григорьевич выпрямил спину, расправляя узкие плечи. — Я в полном порядке, Даур, не стоит бепсо… Бесоп… Бес-по-ко-ить-ся, — ответил он, торопливо поправляя очки, разворачиваясь и направляясь вперёд по улице. — Идёмте. Даур счастливо заулыбался, будто игрушку в тире выиграл, сунул руки в карманы и пошёл следом, трепещущий от радости изнутри. Они прошли вдоль Приморского парка, чернеющего в темноте вековыми деревьями, перешли через дорогу и свернули на каменистую тропинку, круто уводящую их вверх по склону, к развалинам старого дворца. — Куда вы меня заманиваете? — бесцеремонно цепляясь за предплечье Даура, поинтересовался хмельной Антон. — Замок Его Высочества Принца Ольденбургского, — улыбнулся снисходительно парень, утягивая их обоих выше. — Вы только под ноги смотрите, Антон Григорьевич. Если плаваю я хорошо, то вот в темноте вижу как все, очки ваши не найду, — насмешливо заметил он, а Маркин вдруг тихо хмыкнул, пряча лицо на плече у парня. Сердце Даура задрожало в волнении, а дыхание, до сих пор уверенное и ровное, сбилось. — Я стараюсь, — пробормотал Маркин сосредоточенно. — Но ваш товарищ способствовал тому, что я несколько пьян. — Тогда держитесь крепче, — чуть слышно предложил Даур, предприимчиво приобнимая мужчину за плечи. — Недалеко осталось. Жаль вечер, интерьеров не рассмотреть, но я вас обязательно ещё раз сюда приведу! — А что же мы тогда идём смотреть? — удивился Антон, старательно перебирая ногами по камням. — Одиночество, — улыбнулся Даур, подошёл к кованой калитке и ловко открыл её, вытащив из муляжа замка металлический штырь. — Заходите, — сказал он, пропуская Маркина вперёд. По самому замку они прошли быстро. Как ни силился Антон Григорьевич рассмотреть хоть что-то в вечерней темноте, старательно елозя по носу очками, словно пытаясь настроить прицел, но лишь слепо тыкался в стены и перила, будто старый Томик. Даур терпеливо дождался, когда тот всё же примет безысходность ситуации, после потянул его наверх, по изгибистой лестнице, проходя в просторный зал с огромным круглым панорамным окном. — Самый шикарный вид на одиночество на нашем курорте! — с усмешкой заявил он, подталкивая застывшего в удивлении мужчину. — Идёмте, там действительно невероятно красиво! С поддержкой, но они примостились на изогнутом низком подоконнике: Антон Григорьевич сложил руки на коленях, сидя чуть боком к самому окну, похожий на праведного семинариста, а Даур расположился напротив, вальяжный и беззаботный, как ленивый леопард, свесивший ногу через лишённую стекла раму. Дул лёгкий липкий бриз, внизу шелестели платаны, кипарисы и жужжали цикадами эвкалипты, а дальше за ними, в блестящей звёздами черноте шумело бескрайнее море. Несмотря на поздний вечер, в темноте оказалось такое бесконечное количество оттенков, что захватывало дух: звучный сверкающий город остался по левую руку, где-то в стороне, а перед ними были только острые пики кипарисов, холодные точки звёзд и жёлтая полоска дороги, подсвеченной тусклыми фонарями. Стёкла очков задумчиво бликовали в темноте, когда Антон поворачивал голову, а Даур не мог перестать любоваться точёным, полным трогательного аристократизма профилем. — Здесь невероятно тихо, — произнёс глубоким голосом Маркин, перебирая пальцами каменные крошки на подоконнике. — Я ни разу не встречал шумного одиночества, — пожал плечами Даур и смутился, благодарный темноте, когда мужчина напротив посмотрел на него пронзительно. — Вы очень необычный молодой человек, — заметил Антон задумчиво. Даур хмыкнул. — Вам так кажется, потому что вы к другому привыкли, — ответил он, отводя взгляд. — В Москве не растут земляничные деревья, потому вам они тоже кажутся необычными. — Дело вовсе не в этом, — ответил серьёзно Антон. — А в чём тогда, Антон Григорьевич? — Даур вскинул взгляд, чуть наклонившись навстречу мужчине. Тот нахмурил брови. — Почему мне снова кажется, что вы говорите о чём-то другом? — протянул Маркин задумчиво. — Как тогда, в библиотеке. Даур наклонил голову набок. — А вам хотелось бы, чтобы я о другом говорил, Антон Григорьевич? — спросил он торопливо и с лёгкой досадой прикусил губу. Маркин вздохнул, чуть отстранившись и упираясь затылком в полукруглый оконный свод. — Это сложно с точки зрения морали, — ответил он с явным разочарованием, от которого в Дауре всё разом вспыхнуло. — Сложно ответить или сложно захотеть? — тут же выпалил он. Антон посмотрел на него из-за стёкол очков. — Сложно признать, — сказал он медленно. Даур собрался, поднимаясь и подполз ближе, с интересом заглядывая мужчине в лицо. — И что же вам так сложно признать, Антон Григорьевич? — спросил он не то с надеждой, не то с напряжением. Маркин поправил пальцем очки на носу, посмотрел прямо, едва нахмурив брови. Молчание затянулось, губы изгибались, видно было, как мужчина напряжённо терзает их зубами, а потому Даур понял: либо сейчас, либо никогда! Если он ничего не сделает, этот вечер так и останется просто очередной вежливой экскурсией, а не чем-то другим. Он приблизился ещё плотнее, уперев руку между ног мужчины, наклонился к его лицу, касаясь кончиком носа его носа, а потом прикрыл глаза и нырнул, без сожалений, сомнений и лишних мыслей, просто как с камня в море, — в поцелуй. Мгновение не было ничего, только сухие твёрдые губы, задержанное дыхание и стук чужого сердца. А потом Антон Григорьевич робко подался вперёд, обхватил затылок Даура ладонью, впиваясь пальцами во влажные от морского ветра волосы, притягивая его ближе к себе и раскрываясь губами навстречу. Когда-то в детстве Даур тонул. Это было совсем не так, как рассказывают детям: пойдёшь на дно тихо, никто и не заметит, этим и коварна вода. Даур тонул оглушительно. С бешеным давлением, в безумии, в страхе, скрученный стихией так, что гудели сосуды и выламывало кости. С тех пор прошло много времени, он стал достаточно смелым и уверенным пловцом, однако сейчас все эти чувства накрыли его снова, пусть и совсем в другом оттенке. Тогда ему было до ужаса страшно, казалось, что он чувствует смерть кончиками пальцев, а сейчас он испытывал всё те же муки, только в цвете страсти. Она просочилась в нос, не давала дышать, глушила уши и слепила глаза, ломала тело навстречу поцелую и так безжалостно била по голове, что Даур побоялся отключиться, потому отстранился. Заглянул восторженно и удивлённо в светящиеся, как у кота, неоновые глаза Маркина, улыбнулся, снова осмелев и чмокнув того в нос. Антон Григорьевич тут же решительно ответил, вновь притянул к себе, обнимая за шею и ласкаясь поцелуем. Где-то внизу загудел клаксоном автомобиль, эхом отлетая от высокого потолка, когда они всё же нашли в себе силы отстраниться друг от друга. — Уже поздно, Лидия Алексеевна будет волноваться, — прохрипел Антон, поправляя бесстыже съехавшие с носа очки. — Да, вы правы, — согласился покорно Даур, смущённо отодвигаясь в сторону. Маркин спустил ноги на пол и покачнулся, неловко вскидывая руки. Даур тут же подскочил со своего места, подхватывая его за талию, прижимая к себе и всматриваясь в растерянное лицо. — Вы в порядке, Антон Григорьевич? — тот кивнул, обхватывая парня за плечи. Лазурь неба встретилась с чернотой ночи, между ними электризовались звёзды, когда Даур наклонился и коснулся носом его носа. — Идём? — прошептал он мягко. Антон ткнулся в ответ и кивнул, отстранившись и расправляя на боках рубашку. У самой лестницы он обернулся, коснувшись груди тонкими пальцами, и улыбнулся отчего-то с тоской. — Вы меня обманули, Хециа, — сказал он тихо. Даур поднял бровь, скрестив руки. — Это в чём же? — спросил он удивлённо. — Вы обещали мне одиночество, — ответил Антон задумчиво, потом покачал головой и пошёл вниз по ступеням.