Страна его души

Антон Григорьевич был недолюбленный. Даур, которого с самого детства не только родители баловали, но и постоянно ласково трепали по голове друзья дяди, тискали с обожанием за щеки тётины подруги-соседки, игриво целовали девчонки с работы и обнимали благодарные друзья, был наполнен любовью, готовый дарить её миру вокруг. Антон же каждое объятие, каждый поцелуй воспринимал как обстоятельство, сторонился, как битый жизнью пёс, который вроде и жмётся с благодарностью к протянутой сосиске, да взять её боится. Подозрительный и стыдливый. Впрочем, это вечное смущение, отпечатанное на красивом аристократичном лице, было до того привлекательным, что Даур не мог отвести взгляда. Подлавливая Антона Григорьевича то на повороте у кухни, пока тётя Лида была занята разговором с соседкой, то у летнего душа, любуясь бриллиантами капель на ресницах и волосах, он с восторгом прижимался всем собой, словно стремясь раствориться в мужчине, чтобы сладким ядом наполнить его любовью, которой у самого было через край. …— Даур, не отвлекайтесь, — назидательно заметил Антон, ткнув длинным пальцем в тетрадь прямо перед носом у парня. Тот зажмурился, едва не заурчав от удовольствия слышать своё имя, сказанное поставленным, по-настоящему мужским голосом, придававшим ему такой значимости, что кружилась голова. — Категорический императив, а не аперитив, Даур, — вздохнул Антон с недовольством. «М-м-м, до чего же сладко!» — Аперитива у меня сегодня вообще не было, — буркнул с напускным разочарованием Даур, припоминая, как попытался украсть долгожданный после ночи поцелуй, но получил по носу и наставления, что «ваша тётушка вряд ли оценит такое направление наших занятий». — Что вы там бормочете? — Антон Григорьевич наклонился ниже, заглядывая парню в глаза. — Поступай с человеком так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, Кант же про это? — спросил Даур, болтая в воздухе шариковой ручкой. — Художественно — да, — согласился Антон. — С философской же точки зрения, если опираться на определение из «Основ метафизики нравов», то… — То есть, если я хочу, чтобы вы меня поцеловали, то я должен поцеловать вас, верно? — Даур поднял бровь. Маркин поперхнулся собственными высоконравственными словами, застрявшими в воздухе, с опаской покосился на приоткрытую кухонную дверь, из-за которой слышался звук работающего телевизора. — Даур! — прошипел он, щуря глаза за очками. — Или если я хочу, чтобы вы обнимали меня, а может быть даже… — парень намеренно сделал короткую многозначительную паузу, в которую Антон, словно наивный школьник, ринулся к нему, закрывая рот ладонью. — Вы чего добиваетесь? — прошептал мужчина грозно, сверкая румянцем на щеках. Даур чмокнул центр ладони, отстраняясь. — Хочу провести с вами время, Антон Григорьевич, — ответил он простодушно. — Мы проводим с вами время, — заметил Маркин раздражённо, упираясь ладонями в стол и яростно нависая над парнем. — Мы проводим время в обществе Иммануила Канта, а я бы хотел побыть с вами наедине, — Даур наклонил голову. — Что, исходя из принципов категорического императива, я должен сейчас сделать, чтобы это случилось? Антон втянул носом воздух, прикрыв глаза и потерев пальцами лоб. — Приведите два примера нравственной интуиции, и на сегодня наше занятие будет окончено, — сдался он, отстраняясь от стола. — Я не стремлюсь поскорее закончить занятие, Антон Григорьевич, — усмехнулся Даур. — Я хочу провести с вами время, наедине. Антон вспыхнул кончиками ушей, пригнулся, будто в него стреляли, после чего помотал головой и обернулся, сверкая стёклами очков через плечо. — Два примера. С пояснениями о нравственном достоинстве. И я весь в вашем распоряжении. Даур сыто улыбнулся, поднимая бровь и склоняясь над тетрадью. Идея поехать в сторону горячих источников появилась у Даура спонтанно, после того как однажды вечером он увидел Антона Григорьевича выходящим из душа. Даур как раз закрыл калитку, обернувшись, когда Маркин, обмотав вокруг тонкой талии полотенце, выскочил в прохладный вечер. От его тугих жилистых плеч шёл пар, а румяное даже в темноте лицо выражало невероятно очаровательное смущение. Вид разгорячённого полуобнажённого тела тут же взбудоражил фантазию Даура до предела. Антон Григорьевич хотел было прикрыться, дернулся в сторону навеса, где под крышей, на натянутых верёвках сушилось бельё, только вот обнаружил там, с досадой поджимая губы, лишь тёть Лидины романтичные халатики в цветочек. Даур тогда тут же шагнул навстречу, вытянул руку и провёл по худому животу пальцами, под шумный вздох поднимая взгляд. — И отчего вы на пляж не ходите, Антон Григорьевич, у вас отличная форма… — голос к концу фразы стремительно охрип. — Бросьте, — просипел в ответ Маркин, делая шаг назад и упираясь с досадой в дверной косяк. — Это вы силой мысли так мышцы накачали? Вот уж не думал, что философия на такое способна, — хмыкнул Даур, надвигаясь сильнее, отчего Антон попятился, заходя обратно в покрытое кафелем тёмное помещение с душевой лейкой под потолком. Даур тут же шагнул следом, прикрывая за собой дверь. — Даур, что вы делаете? — тихо спросил в душной темноте Антон, сиротливо придерживая на бёдрах полотенце. Хециа порывисто вздохнул. — Могу помочь вам принять душ, хотите? — спросил он так низко, что сам себе позавидовал. Антон Григорьевич жалобно простонал. — Я уже помылся, благодарю, — ответил он с откровенной досадой, от которой у Даура мгновенно закружилась голова. Он приблизился ещё плотнее, коснулся ладонями влажной кожи на талии, притянул преподавателя к себе, едва касаясь его губ поцелуем. — Тщательно? — спросил он, мягко поглаживая пальцами спину. Антон сбился с дыхания и нервно кивнул. — Что ж, тогда в другой раз, — пообещал Даур, с силой втягивая нижнюю губу Антона в поцелуй, прижимаясь к нему всей своей страстью. … С того дня он судорожно искал эту возможность, но Антон Григорьевич словно делал всё для того, чтобы её не случилось: походов на море не признавал, в душ стал бегать ещё до возвращения Даура, да и вообще всячески парня избегал. С унынием и отчаянием, сидя с тётей Лидой за столом с чашкой кофе, Даур гудел о том, что с Антоном Григорьевичем уже везде был, показать ему больше нечего, а время идёт к окончанию отпуска. — В Кындыг его свози! — с охотой подсказала тётя Лида, за что Даур чуть было бессовестно не расцеловал её в губы. — Такой он болезный, ему бы в лечебной грязи поваляться, сразу и аппетит будет, и хворь не прицепится! И пусть Кындыг для порочных фантазий Даура из-за обилия туристов не подходил, но он точно знал место, где наверняка сможет реализовать все свои потаённые желания без посторонних глаз. День благоволил: занятие они начали ни свет ни заря, потому что Даур решил пропустить ежедневную пробежку к морю, а Антон Григорьевич встал пораньше, и до Очамчиры они добрались ещё поздним утром. Несмотря на долгую дорогу, Антон Григорьевич молчал, а потому Даур принялся развлекать его легендами и рассказами о городах, которые они проезжали, из-за чего в конце их пути даже удостоился благодарно сжатых пальцев. Свернув на просёлочную дорогу, Даур припарковал машину у зарослей ежевики, вылезая и довольно потягиваясь на солнечной жаре. — Я видел гейзер, когда мы проезжали, — заметил выходящий следом Антон. — И сразу хочу предупредить вас, что я туда не полезу. Даур улыбнулся. — А я и не туда вас собирался отвести, — сказал он, хитро подмигнув. Антон тут же вспыхнул, поджал губы, но лишь молча кивнул, накидывая на плечо рюкзак. Они прошли по старой, заброшенной и заросшей плетущейся жимолостью дороге почти до конца, туда, где она упиралась в такой же древний железный автомобильный мост. У кустов дикой малины Даур свернул налево, почти бегом спускаясь по узкой, извилистой крутой тропинке, крикнув на ходу: — Осторожнее будьте, Антон Григорьевич! — готовый, впрочем, спасать своего преподавателя при любых обстоятельствах. Ему даже пришлось подождать несколько мучительных минут, когда Маркин искренне пытался спуститься аккуратно, но потом бросил эту бессмысленную затею, слетая по скользкой грязи прямо в объятия Даура. Тот заглянул с обожанием в запыхавшееся румяное лицо мужчины, сжимая его руками, после чего улыбнулся. — Не отпущу, — сказал он многозначительно, а Антон покраснел ещё сильнее и прошептал еле слышно, утыкаясь парню в шею: — Надеюсь. В груди зажгло, к щекам, вторя Маркину, прилила алость, Даур подхватил узкий подбородок мужчины, разворачивая к себе и заглядывая внимательно в глаза. — Будьте уверены, — сказал он твёрдо, после чего переплёл их пальцы, потянув за собой. — Слышали что-нибудь о горных реках, Антон Григорьевич? Маркин вскинул на него полный волнения взгляд. — Даур, — в его голосе послышалось осуждение. — Река Мыку берёт своё начало на южных склонах Кодорского хребта, в той стороне, где в горах покоится город-призрак… — продолжал невозмутимо Даур, крепко держа холодные пальцы и утягивая спутника в сторону цветущих бело-салатовых кустов. — Даур, — Антон с силой дёрнул руку, но парень не уступил. — Рождается река в водах горного озера Адуада-Адзыш, где снег на окружающих его вершинах не тает никогда… — Даур! — повысил голос Антон, зарываясь грязными от мокрой земли пальцами в траву. Даур обернулся, рывком притягивая мужчину к себе в объятия. — Две с половиной тысячи метров над уровнем моря, — прошептал он завороженно, смотря в разозлённое лицо Маркина. — Можете себе представить, Антон Григорьевич, как высоко у реки может находиться сердце? Антон моргнул, вдруг изменился в лице, вскинул руку, проведя по лицу парня дрожащими пальцами. — А где ваше? — спросил он хрипло. Даур мягко улыбнулся. — Идёмте со мной, покажу! — сказал он игриво, потянув мужчину за собой. Он чувствовал, как было Антону страшно, но отчего-то упорствовал, понимая, что должен убедить, рассказать, показать, что в его родном крае, как и в нём самом, нет ничего страшного. Казалось, что сейчас, размышляя о реках, они снова говорят совсем о другом, вот почему Даур был уверен: он будет понят правильно, главное — не отступать. Река Мыку, пусть и не была резвой и агрессивной, как Бзыбь, всё же оставалась горной рекой: с каменистым скользким, подлым дном, широким разливом, бурными порогами и глубокими голодными заводями. Под сводами старого автомобильного моста она расходилась несколькими рукавами: одни таили в себе нехорошее, другие сулили солнечное игристое дно. Лишь ступив в воду, Даур тут же оказался в ней по колено: шёлковые пальцы течения обласкали, хитро зазывая на глубину, но он слишком хорошо знал норов абхазских рек, чтобы на это клюнуть. Обернулся, посмотрев на застывшего у берега Антона, улыбнулся и отвернулся, дав тому выбор — последовать за ним или сдаться. Раньше Даур был почти уверен — преподаватель бы остался сухим. Слишком сильно правила в нём заглушали желания, именно потому он раз за разом лишь занудствовал, не находя в себе силы справиться с потоком оскорблений и подколок в университете. Но познакомившись с мужчиной ближе, Даур понял, как ошибался. Каким отчаянным, смелым и решительным может быть Антон Григорьевич, если того захочет. А потому он довольно усмехнулся, когда почувствовал робкие пальцы на своей футболке. — Дальше не пойду, — отрезал Антон, дрожа от пронзительной прохлады горной реки. — Пойдёте, — снисходительно заметил Даур, чуть оборачиваясь и украдкой смотря в взволнованное лицо. — Ни за что на свете, — покрутил головой Антон, следя внимательно за извилистым течением в ногах. Даур переплёл их пальцы, слегка потянув руку мужчины вперёд. — Но вы же хотите найти моё сердце, правда, Антон Григорьевич? — спросил он мягко, торопливо отвернувшись и услышав лишь порывистый вздох. Антон не ответил, но сделал шаг, следуя по скользкому дну за Дауром: то выныривая голыми ногами из журчащей реки на каменную отмель, то вновь погружаясь в желтоватую от песчаника и солнца водную гладь. Они прошли реку до середины, любуясь далёкими горами в лучах утреннего солнца, потом миновали центральную опору, за которой таилась глубокая заводь. Только оказавшись на усыпанном камнями краю, Даур скинул футболку, щеголяя природным загаром, после чего одним плавным движением скользнул в непривычно голубоватую воду, с наслаждением погружаясь в прохладу. Он поднялся на поверхность спустя несколько мгновений, отбросил с лица мокрую челку и широко улыбнулся. — Ныряйте сюда, Антон Григорьевич! — пропел он счастливо, трепеща от возможности разделить эту радость с кем-то важным. Антон нахмурился, скрестив руки на груди. — Я же уже сказал вам, Даур, это развлечения не для меня, — процедил он сквозь зубы. — Я для вас развлечение? — притворно огорчился Даур. — Какая жалость, придётся утопиться, — и он нырнул под воду, не дожидаясь ответа. Шум собственного сердца сливался с шумом воды, которая, будто играя, шептала ему мудрости гор. Даур зажмурился, водя руками по лентам течений, когда рядом с ним река запузырилась, блеснула в отсвете солнца бледная кожа, а чужие испуганные пальцы нашарили его плечи, впиваясь в них ногтями. Даур вынырнул в то же мгновение, утягивая Антона за собой на поверхность, обняв его одной рукой. — Это… Бессовестный… Шантаж… — задыхаясь от настырных капель, прохрипел Антон. Даур улыбнулся, игриво боднув мужчину в лоб. — Категорический императив в действии, — сказал он насмешливо. — Вы показали один из примеров, где, превозмогая недовольство, совершили поступок, нравственное достоинство которого значительно выше того, что совершил я. Антон улыбнулся одними уголками губ, усиленно молотя руками по воде. — Приятно осознавать… что вы не безнадёжны, — запыхался Антон. Даур притянул его к себе, отплыл чуть дальше, с удовольствием ощущая, как сжались на нём испуганные руки, упёрся ногой в каменистое дно, подхватывая мужчину под ягодицы. Антон удивлённо распахнул лазурные глаза, невольно обняв Даура за шею и всматриваясь ему в лицо. — Так что, Антон Григорьевич, готовы поискать моё сердце? — спросил парень хрипло, касаясь большими пальцами кожи у края промокших шортов преподавателя. Антон коротко кивнул. Даур перехватил его одной рукой, призывая обхватить ногами бёдра, переплёл их пальцы, прикладывая свою ладонь к груди мужчины. — Было в горах, — сказал он медленно, всматриваясь чёрными глазами в его смущённое лицо. — Потом в реках… А теперь вот здесь, — и нажал чуть сильнее, чувствуя стук чужого сердца сквозь кожу.