Страна его души

— Ждём вас в следующем году! — хлопая мужчину по плечу, щурила глаза тётя Лида. — Благодарю, — улыбнулся в ответ Антон, сверкнув глазами из-под очков в сторону стоящего рядом Даура. — С удовольствием. — Даурка, до вокзала довези нашего гостя, а на обратном пути алычи на рынке купи, я варенье сварю, — тётя Лида перевела взгляд на Маркина. — И вам передам баночку! Антон благодарно кивнул, подтягивая к себе чемодан, который Даур тут же выхватил у него из рук. — Давайте я, Антон Григорьевич, а вы лучше веник эвкалиптовый возьмите, — подмигнул он игриво, направляясь к машине. Заботливый и предупредительный, как и всегда. Вокзал Гагры был классическим воплощением абхазской архитектуры, с колоннами, просторными перронами и цветущими магнолиями, в тени которых курили таксисты и продавали «падалку» абрикосов озорные школьники. Пусть он и не был таким потрясающим, как заброшенный вокзал в центре города, но имел свой неповторимый шарм и очарование. Припарковав машину чуть в стороне, в тени лап широкой старой лиственницы, Даур развернулся, внимательно смотря Антону в глаза. — Доброй дороги, Антон Григорьевич? — то ли спросил, то ли пожелал он, едва наклоняя голову. Антон с охотой придвинулся ближе, поправляя на загорелом носу очки. — Когда ты вернёшься в Москву? — спросил он с нетерпением. Даур хмыкнул, отведя взгляд. — Через месяц ещё, — ответил он спокойно. Антон помрачнел. — К началу семестра? — спросил он безжизненно, уже играя в голове панихиду по своим наивным влюблённым планам на остаток лета. Даур кивнул. — Я с нашими занятиями поработать нормально не смог, а всё же были планы, — признался парень честно. — Не то чтобы я жалею о них, Антон Григорьевич, но что-то хочу успеть догнать. — Я буду рад, если ты вдруг передумаешь, — сказал Антон мягко, положив руку собеседнику на плечо и призывно заглядывая в глаза. Даур вскинул на него горячий чёрный взгляд: — Звучит как обещание, — протянул он медленно, а потом наклонился, почти касаясь носом чужого носа. — Антон Григорьевич, признайтесь, чего бы вы хотели на память об Абхазии? Антон моргнул, задумался на мгновение, а потом улыбнулся. — Возвращайся поскорее, Даур, — сказал он ласково, чмокнув парня в щёку. Стук колёс. Летящие мимо окна цветущие поля подсолнухов, озорной закат, шоколад чая в подстаканнике, запах варёных яиц, чей-то неистовый смех и воспоминания, которые Антон бережно перебирал в голове, лёжа на верхней полке плацкарта. Улыбку, хулиганскую, свободную, полную обожания и счастья. Тёмные кудри волос, липнущие к загорелой коже, в которых игриво мелькает драгоценная сердцу медь. Чёрные, полные особенного космоса, глаза со звёздами и целыми галактиками внутри. Уверенные, цепкие пальцы, которые держат его за руку. Насмешливое, влюблённое, озорное, заботливое, предупредительное и чуткое «Антон Григорьевич», которое бередит сердце. И бесконечные минуты разговоров о мире, о счастье, о любви, о вечности, о свободе и о них самих, через призму философии, через вершины гор и соль морей, через поцелуи и объятия. То, что в самом начале отпуска было для Антона незаметным, незначительным или даже неприятным, к его завершению стало особенным. Тем, что он видел сквозь стёкла очков, сквозь свои принципы, сквозь предпочтения и морали. Возвращаться домой было странно. Загорелый, пропитавшийся солью, пахнущий эвкалиптом и восточным кофе, он казался самому себе чужеродным в некогда родной уютной квартире. Постепенно, день за днём он начал возвращаться к обычной, привычной жизни: снова вошёл в рабочий график с ранними подъёмами и чётким режимом, вновь надел строгие брюки и рубашку взамен лёгкому льну, вновь застёгивал все пуговицы в противовес голому животу. Антону не было горько и досадно, скорее странно, когда книги из чемодана заняли свои привычные места на полках, а тетради с лекциями Даура были убраны в стол. Будто всё случившееся в Абхазии было сном, настолько реалистичным, что Антон и сам не понял, когда именно проснулся. В университете его загорелое лицо произвело эффект разорвавшейся бомбы: студенты, некогда вообще не обращавшие внимания на возраст Антона, вдруг поняли, что он ещё молод и весьма привлекателен, а потому (Маркин и сам не понял как) его образ вредного преподавателя и грозы студентов, благодаря только поступившим первокурсникам, которые его характера ещё не знали, превратился в образ эдакого холодного плейбоя, который обращает внимание лишь на выдающиеся умы. То ли публика подобралась такого склада, а то ли в самом Антоне что-то безвозвратно поменялось, но он и сам ощущал: нет больше обидного прозвища, а осталось лишь благоговейное, с придыханием «Антон Григорьевич», шуршащее всё так же по закоулкам, но уже совсем с другим оттенком. Август пролетел незаметно. В делах на кафедре, в заботах по подготовке курса, в редких прогулках, которые Антон теперь предпочитал проводить в парках, ближе к природе, а не в душных пыльных библиотеках, пронеслись дни. Отгремел День знаний, начались лекции, Антону впервые поручили курс, что снова переменило отношение учащихся, вернувшихся после каникул, с ненависти и презрения на праздное любопытство. Никто толком не мог понять, что именно изменилось, но Антон Григорьевич словно стал больше похожим на живого человека, чем на бесчувственного робота. … — Алексеев, будьте так любезны, соберите одногруппников после лекций, нам нужно получить учебники, — Антон приспустил с носа очки, посмотрев в бумаги на столе. — Что у вас там сегодня? Английский? — Да, Антон Григорьевич, но там только половина группы, как быть? — невысокий пухлый паренёк поправил на плече рюкзак. Антон поднял бровь. — Тогда в обеденный перерыв, — сказал он строго. — Только не опаздывайте, иначе останетесь без столовой. — Хорошо, Антон Григорьевич, могу идти? Преподаватель коротко кивнул, делая пометку в ежедневнике одной рукой, а второй перебирая списки своих первых студентов. Скрипнула дверь методического кабинета, потом тихий щелчок возвестил о посетителе. — В обеденный перерыв, Алексеев, или вы уже забыли? Таблицы Шульте, метод Айвазовского, мнемотехники — всё это несомненно помогает в тренировке памяти, — заметил он, не отрываясь от подсчёта, чтобы понять, сколько учебников заказывать у библиотекаря с учётом тех студентов, которые ещё ни разу не появились на занятиях. — Американцы говорят, отлично работает методика коротких перерывов, не хотите попрактиковать, Антон Григорьевич? — послышался насмешливый голос, а Маркин тут же подскочил с места, краснея. — Даур? Тот лениво облокотился на стол, смотря на преподавателя исподлобья. — Соскучились? — спросил он игриво и удивлённо распахнул чёрные глаза, когда Антон бросился к нему в объятия, повисая на шее, как пятилетний мальчишка. — Антон Григорьевич? — голос парня неуверенно дрогнул. — Всё в порядке? Антон сжал руки сильнее, потом отстранился, неверяще смотря в любимое лицо. — Истосковался, — сказал он хрипло, в следующее мгновение словно осознавая своё поведение, отскакивая в сторону, чопорно поправляя рубашку и откашлявшись. — Что ты делаешь на кафедре? Даур улыбнулся, скинув с плеча рюкзак. — Сувенир вам привёз из Абхазии, — сказал он медленно, обходя стол и приближаясь к напрягшемуся вмиг преподавателю. — Это ни к чему, — поспешно выпалил Антон и покраснел. — Заблуждаетесь, — протянул Даур, мазнув взглядом по письменному столу и спросив словно невзначай: — А кто такой Алексеев? Антон вспыхнул. — Студент. Староста. В этом году мне дали первокурсников, — он нервно провёл рукой по выгоревшим, и без того светлым волосам. — Я поручил ему собрать… Маркин осип и замолчал, когда Даур взял его за руку. — Вот поэтому мой сувенир будет очень актуален, Антон Григорьевич, — сказал он медленно, надевая на безымянный палец преподавателя серебристое кольцо. — Слышал, первокурсники от вас в восторге, не хочу переживать зря. — Переживать о чём, Даур? — насупился Антон, краснея ещё сильнее, когда кинул взгляд на блестящее гравировкой украшение. — О том, что кто-то может подумать, будто вы свободны, Антон Григорьевич, — улыбнулся хищно Даур, поднеся руку мужчины к губам и поцеловав сжатые с силой пальцы. — А так моя душа всегда будет с вами. Антон порывисто вздохнул, покосившись с подозрением на дверь и убирая руку за спину. — И как же я должен буду объяснить коллегам, что окольцован? — спросил он с напряжением. — Тем более, когда это произошло так стремительно. Даур беспечно пожал плечами. — Вы философ, Антон Григорьевич, придумайте что-нибудь, — в его глазах заиграла хитрая усмешка. — В том и дело, что я философ, а не сказочник, — Антон нервно покрутил кольцо на пальце. Даур поднял на него внимательный взгляд, подошёл ближе, наклоняясь к уху и прошептал жарко: — Если снимете, то за каждый проведённый без него час буду целовать вас на глазах у всего университета, — он коснулся губами мочки, порочно лаская её языком. — Это вам будет объяснить обществу куда сложнее кольца, не находите? Антон вспыхнул, отшатнувшись в сторону. — Это шантаж, Даур! — его глаза метали молнии. Хециа пожал плечами. — Это любовь, Антон Григорьевич, а кто сказал, что полюбить горы легко? — он подхватил с пола рюкзак, направляясь к двери. — Увидимся вечером, всего хорошего, — и вышел из кабинета, заставив Антона лишь беспомощно опуститься на крутящийся стул и застонать, запрокинув голову. В университетских заботах пролетело не только время, но и тревога поутихла: Антон старательно прятал руку, в искренней надежде на общественную невнимательность, получив лишь пару многозначительных, но молчаливых взглядов на кафедре, решив всё же попытать счастье и договориться с взбалмошным возлюбленным о сохранении тайны. Несмотря на свои прошлые мысли о моветоне в их отношениях, сейчас Антон поймал себя на том, что больше не боится и не стесняется этой связи, а волнуется больше о том, чтобы у самого Даура не было проблем. Закончив дела в библиотеке, ответив на все вопросы желторотых первокурсников, которые после каждого учебного дня атаковали его кабинет, словно голодные птенцы мать, Антон педантично разложил на столе всё, вплоть до ластика, оставив в темноте одинокого рабочего места идеальный порядок, после чего подхватил портфель, решительно выходя в жаркий для московских будней сентябрь. В импровизированной курилке толпились Томашевский и компания, бросившие в его сторону лишь задумчивые взгляды, но тактично промолчавшие, что позволило Антону без лишних волнений покинуть территорию университета, шагая по залитой медленно клонящимся к закату солнцем улице. — Торопитесь куда-то? — прозвучал у него над ухом насмешливый голос, и Даур игриво толкнул мужчину в плечо. — Домой, день сегодня был весьма загруженный, — отозвался важно Антон. — Проводить вас, Антон Григорьевич? — спросил с загадочной улыбкой Даур. — Не стоит утруждаться, у тебя ведь завтра семинар по философии, лучше подготовиться, — заметил Антон ехидно. — Планируется тест по пройденному курсу. Даур засмеялся. — О, раз так, то я буду вам премного благодарен, Антон Григорьевич, если вы меня подготовите! — он театрально запрокинул голову. — А то за лето я напрочь всё забыл, знаете ли, был влюблён! Антон покраснел и покачал головой. — С каких пор влюблённость стала оправданием неподготовленности? — спросил он слегка язвительно. Даур прижался плечом вплотную и зашептал заговорщически Антону на ухо: — Я не оправдан, но по-прежнему влюблён. И в своей любви слеп ко всему, что не он. Антон посмотрел на парня задумчиво, после чего кивнул. — Что ж, раз так, то тебе и правда требуется помощь, — согласился он вдруг миролюбиво. Стоя в вагоне метро по двум сторонам от двери, оба они не сводили друг с друга взглядов: Даур смотрел с лёгкой улыбкой, счастливый и беззаботный, как и всегда, а Антон едва хмурил брови, потому что всё ещё переживал из-за кольца. Крутя в задумчивости его на пальце, он только сейчас заметил гравировку гор на серебристом ободке, что царапнуло и без того изнывающее сердце ещё сильнее. Даур словно считал растерянность на любимом лице, тут же шагнул навстречу, вставая рядом и закрывая растрёпанные чувства Антона от посторонних взглядов пассажиров. — Всё в порядке, Антон Григорьевич? — спросил парень, наклонившись к уху, чтобы перебить стук колёс и шум тоннеля. — Если вам неудобно, не обязательно соглашаться, я могу не провожать, — он заглянул в лицо Маркина многозначительно, словно говорил вовсе не о доме, а о кольце. Антон тут же прижал руку к груди и мотнул головой, остро ощутив, каким ненужным и не важным будет без этого украшения. — Просто скажите, что ваша любовь очень ревнует, — мурлыкнул Даур со смущённой улыбкой. — Этого никто не осудит. — А моя любовь очень ревнует? — поднял на него полный наивности взгляд Антон. — Уверен, будет, — согласно кивнул Даур и добавил серьёзно. — Я единоличный собственник, Антон Григорьевич, деспотичный и самовлюблённый. Антон невольно хмыкнул. — Вряд ли кому-то кроме тебя понадобится зануда-философ со скверным характером и замашками карьериста, — отвёл он взгляд, а Даур вдруг поднял руку, согнутым пальцем разворачивая его лицо к себе и смотря строго. — Я не хотел бы проверять, Антон Григорьевич, — сказал он хмуро. Поезд дёрнулся, и Антон, хотевший снова съязвить, уткнулся носом в чужую грудь, теряя самообладание не только от горячей близости, но и от едва различимого запаха эвкалипта, юга и солнца от кожи Даура. Он невольно задержался губами у выреза футболки, поднял полные наивной влюблённости глаза, утыкаясь в потемневший до бесконечности взгляд. — Антон Григорьевич, с каких пор вы стали таким изощрённым искусителем? — хрипло спросил Даур. — Или за тот месяц, что мы были в разлуке, вы… — Я был занят, — выпалил Антон, покраснел и отстранился, торопливо поправляя очки. — Занят, печален, одинок и разбит. Изощрённость ты увидел напрасно. Даур улыбнулся, подхватывая до боли знакомым жестом Антона под локоть и выводя из вагона. — Что ж, раз так, то придётся самому вас искушать! — пропел он с театральной усталостью и вздохнул для полноты картины. — Чего не сделаешь ради любимого преподавателя! Антон вскинул на него задумчивый взгляд. — Любимого? — спросил он тихо. — Это признание? Даур остановился, посмотрев на него в ответ и лучезарно улыбнулся: — От слов о любви звенит голова. Они и красивы и очень хрупки. Однако любовь — не только слова, любовь — это, прежде всего, поступки! — и подхватил снова под руку, утягивая по лестнице наверх, как когда-то вёл во Дворец принца Ольденбургского, на Иверскую гору к Анакопийской крепости, в сторону реки Мыку, к станции Абаата, на скалы Мюссеры, к озеру Рица и помогая подняться на борт «Абрека», шаг за шагом доказывая силу, свободу и бесстрашие своей любви.