Страна его души

Антон никогда не был ревнивым. С одной стороны — потому, что в детстве был единственным ребёнком в семье и всё внимание и без того было приковано к нему; а когда повзрослел, на ревность у него просто не оставалось времени. В вечной гонке за знаниями и открытиями Антон в отношениях искал не полыхающей страсти, а тихого умиротворения — когда можно вернуться домой после изнуряющих лекций, сесть на диван и в обнимку посмотреть фильм, не думая о том, с кем говорил его партнёр, на кого смотрел и с кем проводил время он сам. Кроме того, круг общения Антона чаще всего составляли люди пенсионного возраста, что априори в его голове исключало поводы для ревности. Сам же он уважал свободу другого человека и в отношениях — пусть скромных и редких — основное внимание уделял безоговорочному доверию. С Дауром было так же: глядя на его яркую внешность, пылкий нрав, артистичный склад характера, Антон никогда не задумывался о том, что парень может или будет обращать внимание на кого-то ещё. Не только Даур не давал для этого повода — сам Антон в обычных разговорах студентов, в дружбе или даже в симпатии, пусть и безответной, не видел ничего предосудительного. В конце концов, он понимал: Даур ещё слишком молод, чтобы сидеть птицей в золотой клетке. Антон надеялся лишь на то, что если в жизни парня случится новая влюблённость, он не станет таиться, а расскажет всё честно — без обмана, предательства и хитрости, которых Антон боялся в любви больше всего. И пожалуй, отношения Маркина и Хециа были бы идеальными — полными взаимопонимания, уважения и страсти, — если бы не одно «но»: сам Даур был ревнив до черноты перед глазами. Стоило Маркину побыть любезным с напоминающей ему маму буфетчицей чуть за пятьдесят, которая заботливо подсовывала тощему преподавателю самую засахаренную булочку, как Даур, словно коршун, начинал кружить рядом, сверкая раздражением. Если Антон вежливо придерживал дверь всем вертихвосткам-студенткам на выходе из аудитории после лекции, даже не запоминая их внешности, Даур тут же дул губы и мрачно шептал на ухо, что Маркин не швейцар и нашлись бы парни, чтобы сделать это за него. А стоило Антону оказаться в собственном кабинете с кем-то из студентов, а Дауру — застать их там, парень тут же в страстной манере заявлял свои права на мужчину — что, безусловно, Маркина напрягало своей неосторожностью в стенах университета. Особенно раздражал Даура Роман Томашевский. Безусловно, Антон не мог отрицать, что парень имеет приметную внешность, умен, возмутительно заметен, а кроме того, о его ориентации ходят разные слухи, но сам Маркин не смотрел на него иначе, как на крайне отталкивающего мальчишку. Для Антона всё в Томашевском было вызывающе вульгарным: выжженные краской волосы, слащавая внешность, дерзкий характер и до краёв скверный нрав, от которого, казалось, в радиусе нескольких километров дохли крысы в канализации. Но больше всего его выводила из себя отвратительная способность язвить в ответ на замечания преподавателя — и порой настолько умно, что Антон чувствовал себя маленьким беспомощным пацаном, а не уверенным в себе педагогом. Именно это качество раздражало его до такой степени, что он делал всё от себя зависящее, чтобы доказать студенту важность своего предмета. Тот же, в свою очередь, отчаянно не соглашался. В итоге Антон раз за разом давал Томашевскому задания, которые тот упорно проваливал, снова оказываясь в кабинете профессора — то на отработках, то за получением дополнительных материалов для самостоятельной работы. И, к невероятной досаде Антона, каждый раз, как по заказу, в этот самый кабинет под различными предлогами врывался Даур, заставая их в ядовитой схватке сарказмов. В таких перепалках оба порой не соблюдали физической дистанции — не из-за взаимных воздыханий, а из-за искренней неприязни, которая стирала границы. Даур же, после ухода Томашевского, устраивал преподавателю сцены ревности — с жаркими поцелуями, грубоватыми объятиями и обиженными упрёками, в которых то просил рассекретить их связь, то напоминал о кольце, а то грозил выкрасть и увезти в горы. Антон, пусть и относился к угрозам лирически, всё же был живым человеком, а после особенно сложных лекций подобные концерты утомляли его ещё сильнее, отчего Даур распалялся пуще прежнего. В один из дней сцена ревности не состоялась в кабинете — там были первокурсники. Несмотря на пылкий нрав, Даур безоговорочно уважал решение Антона не афишировать их отношения, но он нагнал Маркина у самого метро, наверняка пропустив лекцию, что вывело преподавателя из себя ещё сильнее. — Насколько мне известно, у вас ещё общая психология, — заметил он сурово, доставая проездной и проходя через турникет. — Если я с ним окажусь в одном помещении, Антон Григорьевич, могу не сдержаться, — искренне повинился Даур, предупредительно поддерживая мужчину под локоть на лестнице. Делал он это всегда — и чтобы заявить права, и чтобы, словно заземляясь, напомнить себе, что они всё ещё пара. — Прогулы — это то, каким ты хочешь выглядеть в университете? — Антон недовольно одёрнул руку. — Ты хороший студент, Даур, не заставляй вашего методиста думать иначе, — он надул губы, глядя в зияющую черноту тоннеля. — Вы же знаете, Антон Григорьевич, я слишком ревнив, чтобы не обращать внимания. А в этом случае мне плевать на прогулы и образ, — ответил Даур с досадой. Антон посмотрел на него внимательно и грустно. — Ты так мне не доверяешь? — спросил он тоскливо, а потом отвернулся, краем глаза заметив поджатые губы и боль в чёрных глазах. Они не проронили ни слова. Даур привычно проводил Антона до дома, после чего молча ушёл. На следующей лекции был нетипично молчалив, пряча глаза — то ли винясь, то ли обижаясь на сказанное. Сначала Антон дал ему время и пространство: лишний раз не спрашивал, поводов для расстройств избегал и в целом не лез в разговор, полагая, что Даур сам решит, когда обсудить случившееся. Но время шло: за днём тянулся день, пролетела неделя, Томашевский всё так же оказывался в кабинете с видом человека, съевшего фаршированную червями лягушку, а Даур — нет. Он старательно избегал преподавателя. К концу недели Антон, проанализировав ситуацию, решил, что горного красавца оскорбил, и предпринял несколько попыток пойти на контакт и извиниться — но тот изощрённо их проигнорировал. Попытки «поиграть в философию», как Антон называл их перепалки во время лекций, с треском провалились. На оклики в коридорах Даур отвечал односложно: «занят», «мне пора» или вовсе «извините». Кроме лекций у Антона не оставалось больше легальных и уместных поводов поговорить со своим любимым студентом, а потому он несколько раз задал Дауру вопросы, на которые тот не смог найти ответа, так у Маркина появилась исключительная возможность воспользоваться ситуацией. — Хециа, будьте любезны, зайдите на кафедру после лекции, заберите материалы для самостоятельной подготовки, потому что ваши ответы оставляют желать лучшего, — заметил Антон, не поднимая на парня глаза. Сердце колотилось, как чумовое, и Антон поймал себя на полной изумления мысли, что взволнован, как ребёнок перед Новым годом. За рабочим столом у себя он ерзал в нетерпении, поглядывая на дверь, и вскочил, когда она наконец-то открылась. — Даур! — вырвалось само. Антон покраснел, глядя украдкой на любимое лицо, казавшееся печальным. — Даур… — Маркин подошёл вплотную, погладил по плечам и заглянул парню в глаза. — В чём дело? Давай поговорим… Минуту не происходило ничего: Даур отводил взгляд, хмурясь, пока наконец Антон не выдержал, схватил его за подбородок и развернул к себе. — Говори, — сказал он властно. Даур поджал губы. — Я виноват. Вы правы, Антон Григорьевич, моя ревность рождена недоверием, а значит, все мои чувства, получается, гроша ломаного не стоят, — он огорчённо попытался отвернуться, но Антон продолжал крепко держать его лицо, внимательно глядя в глаза. — Я так был уверен в своей любви к вам, что совершенно не заметил, какой жалкой она получилась из-за ревности. Маркин отпустил парня, потер переносицу и снял очки. — И ты решил, что избегание — это выход? — спросил он снисходительно. Даур вздохнул. — Я впервые в таких отношениях, Антон Григорьевич, — признался он. — Я от вас как с рельсов съехал, иногда совсем ничего не соображаю… какой уж там решать что-то… — он наконец поднял полный раскаяния взгляд. — Я не хочу быть вас недостойным, но чувствую, что именно так и есть. Антон глубоко втянул носом воздух. — Меня не огорчает твоя ревность, Даур, — начал он мягко. — Меня выматывают подозрения. Я честен перед тобой так же, как и ты передо мной, я уверен. И всё, где ты ищешь повод — это лишь то, где ты хочешь его найти, а не то, где он есть в действительности. — Но этот… касается вас, — развёл руками Даур. Антон поднял бровь. — Мы можем соприкоснуться, если это случается в рамках бытового взаимодействия, — пожал он плечами. — Я даю бумаги в руки, логично, что эти руки их берут. — Он постоянно торчит у вас в кабинете, — капризно надул губы Даур. — Потому что я его сюда вызываю, — кивнул Антон. — Я предпочитаю не бегать за студентами, чтобы всучить им лекции или нужные материалы. Полагаю, я достиг того статуса, когда могу себе это позволить, не так ли? — он внимательно посмотрел на парня. — Даур, можно я озвучу вывод, к которому пришёл за дни разлуки, а ты попытаешься воспринять и проанализировать его без предвзятости? Даур молча кивнул, хмуря брови. — Твоя ревность — это попытка доказать мне силу твоих чувств. Словно если ты не будешь мучиться, злиться, наказывать меня и себя самого, то твоя любовь станет бледной и скучной, недостаточной… — Антон надел очки обратно и посмотрел на Даура открыто. — Но это вовсе не так. Вспомни, как хорошо нам было в Абхазии, когда ты просто был собой: заботливым, предусмотрительным, внимательным, чутким, держащим меня в своих руках, а не уделяющим больше внимания окружающим, чем нам. Ревность — это театр твоей любви. А я бы всё же хотел, чтобы ты был со мной настоящим. Даур разочарованно закрыл глаза, качая головой. — Но ведь я такой, — сказал он огорчённо. — Ты разный, — примирительно заметил Антон. — Но сейчас ты зациклился, забыв о том, что в театре есть не только роль, но и артист, её исполняющий. Твоя ревность сейчас — роль. Так закончи представление, чтобы снова быть собой. Сыграть её ещё раз, я уверен, ты найдёшь и повод, и возможность, — он мягко провёл рукой по плечу парня, притянул к себе и уложил его кудрявую голову на своё плечо. — Значит, вы не сердитесь? — пробурчал Даур, обнимая Антона за талию. — Нет, почему я должен сердиться? — удивился он. — Потому что я вас разочаровал, — Даур прижался сильнее. Антон покачал головой, похлопав его по спине. — Мне печально лишь от того, что ты из-за собственных сомнений отгородился от меня на целую неделю, хотя мог бы просто поговорить, — сказал он сдержанно. — После ваших слов, Антон Григорьевич, я был уверен, что вы не захотите со мной разговаривать, — просипел Даур, чуть приподнимая учителя над полом в крепких объятиях. — Даур, пожалуйста, не забывай, что я твой преподаватель, а не одногруппник. Да, возможно, у меня нет богатого опыта в отношениях, но всё же я взрослый человек, который найдёт повод посерьёзнее, чтобы затаить обиду. Даур отстранился, всё ещё обнимая мужчину за талию. — Значит, помирились? — спросил он с нерешительной улыбкой. — Мы не ссорились, — ответил Маркин. — Знаете, Антон Григорьевич, я тут думал, как можно решить этот вопрос, и есть у меня одна идея, — Даур лучезарно улыбнулся, сверкая хитрыми чёрными глазами, и Антон невольно залюбовался его озорным лицом. — Какая же, позволь узнать? — спросил мужчина чуть насмешливо. — Давайте жить вместе?