Страна его души

Что Антон Григорьевич не просто согласится на сожительство, но ещё и позовёт его жить к себе, Даур и не надеялся. Уязвлённую кавказскую гордость слегка царапало, что не он нашёл и заработал на общее гнёздышко, однако Антон Григорьевич доводами рассудка довольно быстро развеял все сомнения Даура: к своей квартире он привык, характер имел интровертный, к переменам относился с осторожностью и безрассудством считал неоправданную трату денег, когда стены уже были в собственности. Первые несколько недель Даур летал на крыльях любви, слепой ко всему, что его окружало, если это был не его возлюбленный. Но с каждым днём он всё чаще замечал, как Антон Григорьевич старательно избегает возвращаться домой вместе, находя десятки изощрённых способов отправить его одного, не говоря уже о том, каким странным домоседом оказался любимый. — Сходим в магазин, Антон Григорьевич? Я ужин приготовлю! — с улыбкой вопрошал Даур, переминаясь в нетерпении с ноги на ногу на придверном коврике. — Я хотел подготовиться к лекции, могу попросить тебя справиться самостоятельно? — Антон Григорьевич, вечер славный, прогуляемся? — Ох, Даур, голова раскалывается… Может, лучше ляжем отдыхать пораньше? Поначалу это казалось забавным: Даур даже немного играл, стараясь выбить из Антона Григорьевича максимальное количество странных оправданий, но с каждым днём это переставало быть смешным всё сильнее. И пусть дома Антон Григорьевич был невероятно ласков, нежен и внимателен, а порой и удивительно страстен, — за пределами квартиры их отношения втискивались лишь в рамки «студент — преподаватель» и как Даур ни старался, изменить этого он не мог. Впрочем, памятуя о собственной ошибке, когда молчал и строил догадку на догадке вместо того, чтобы быть откровенным, Даур всё же вывел любимого на чистую воду: поцелуями и крепкими объятиями вынудил поведать о причинах такого странного поведения. — Я боюсь, — краснея, как старшеклассница, прошептал Антон Григорьевич, пряча взгляд на широкой груди Даура, — что кто-то нас заметит, пойдут слухи… Тогда пострадаю не только я, но и ты, а у тебя вся жизнь впереди. И как Дауру ни хотелось противиться такой заботе, она всё же грела его сердце. Время шло: за осенью пролетела холодной метелью зима, которую они провели в жарких объятиях друг друга; за слякотным мартом разыгралась цветущая весна, ударившая горячему Дауру в голову романтикой так, что он потерял всякий стыд. Даур всегда был чувствителен и близок к природе: тёплый ветерок, игривыми ладошками треплющий волосы; шёпот скрипучих веток; пересуды внимательных звёзд; бесстыдные прикосновения солнца — всё это было ему близко, дарило ощущение не только единения с чем-то большим и бесконечным, но и напоминало о свободе, которую он испытывал только на волнах свежего воздуха. — Антон Григорьевич, прогуляемся? — Даур наклонился к игриво торчащему уху, кончиком носа касаясь светлых волос. Маркин тут же ласково прижался щекой, потёрся, как кот, спустил очки на кончик носа и коснулся переносицы. — Даур, я к лекции… — Темно уже, вечер, Антон Григорьевич… Просто у дома пройдёмся. Весна… — губы парня жарко мазнули по коже на шее, прижались к затылку. — Вишня цветёт… Антон вздохнул, помедлил, а потом отложил ручку в сторону и закрыл тетрадь перед собой. — Что ж, будь по-твоему... Дауру в то мгновение показалось, что от глупого восторга он не устоит на ногах: голова закружилась, сердце ударило в грудь так, что чуть не столкнуло его с места, он, как верный пёс, ринулся к двери и, будь мохнатым другом, непременно совал бы Антону Григорьевичу поводок, указывая мокрым носом на улицу, поскуливая в нетерпении и колотя хвостом. Вечерний воздух был прохладным и сладким до головокружения — хотелось петь и целоваться. Даур еле дотерпел, пока они, на предусмотрительном расстоянии друг от друга, прошли по освещённому фонарями тротуару до арки и свернули в благостную, тихую темноту. Пальцы сами нашли преподавательскую руку, притянули мужчину ближе, сердце пропустило удар, когда Антон Григорьевич трогательно прижался плечом и втянул носом воздух. — И правда, пахнет вишнями… — прошептал он заворожённо, когда они медленно брели вдоль дома в тишине двора. Слева шелестели свежими листочками каштаны у детского сада, справа горели разноцветные окна — тысяча человеческих вечеров. С одного балкона кто-то усердно курил в темноту, а с другого, такого же панельного близнеца, играла на старом телефоне хриплая мелодия группы Hi-Fi: «Почему-то этот день запомнится, Зачеркнёт тетрадный клеток плен. Все вопросы станут несерьёзными, И на всё готов один ответ». Остановившись напротив их балкона, Даур решительно притянул Маркина в объятия, заворожённый отблеском множества окон в его очках. — Даур, может, не стоит… — только и успел просипеть мужчина, когда Хециа нажал ему на поясницу, другой рукой подхватил за подбородок и нетерпеливо впился в сладкие губы. — Хмпф… Голова кружилась, прохлада вечера словно испарялась с горящих от любви щёк, Даур теснее прижал Антона к себе, бесстыдно подхватывая его под ягодицы, а тот тут же обвил его шею руками и с жадностью изголодавшегося отвечал на поцелуй, словно созданный именно для этого момента. Они разомкнулись лишь на мгновение. Даур, по привычке заглянув в любимое лицо, уже готовился отпустить комплимент, полный горного остроумия и оригинальности, когда вечерний вишнёвый дурман, словно ядовитая стрела, пронзил знакомый до боли голос: — Да ладно, блять! Даур не думал — инстинктивно задвинул Антона за себя, будто это могло хоть что-то исправить, поймав себя лишь на мысли, что если тот вздумает упасть в обморок или сбежать задом наперёд, парень вряд ли сможет с этим что-то сделать. Несмотря на сумерки, разглядеть обладателя столь искромётного комментария труда не составило: высокий, с выжженными краской волосами — чёрт бы его побрал! — Роман Томашевский стоял на расстоянии вытянутой руки с зажатой в зубах сигаретой, с пренебрежительным прищуром и поднятой в скепсисе бровью. — Боже правый… — просипел за спиной Маркин, и Даур тут же обернулся к нему, подхватил под локоть, заглянул в глаза. — Антон Григорьевич… — он нахмурился, когда оказалось, что даже в темноте различил бледность любимого лица. — Серьёзно, Хециа? — раздражённо бросил Томашевский, и только тогда Даур заметил рядом ещё одного студента — Максима Ковнера. — М-да, вечер обещает быть томным, а, Макс? — Только попробуй, — ощетинился Даур, чувствуя, как внутри мгновенно вскипает ярость. — Уволь, Хециа, не мой типаж, — театрально отмахнулся Том, дерзко выдыхая дым. — А вот ты, я смотрю, попробовал. — Ром, — подал голос Ковнер, осторожно потянув друга за рукав, но Даур уже рванул вперёд, схватив обидчика за грудки. — Что вякнул? — прорычал он, а Томашевский лишь опасно сверкнул голубыми глазами. — Руки, блять, убрал, Казанова, — процедил он сквозь зубы. — А то что? — Даур приблизил лицо вплотную. — Рома… — А то оторву и в задницу засуну — нечем будет нашего милого препода лапать, — ухмыльнулся Томашевский. Даур уже почувствовал, как напряглись мышцы, расправились плечи: он ослабил хватку на чужой толстовке лишь для того, чтобы ударить. — Рома, давай не будем… — снова вмешался Ковнер, сверкая глазами на одногруппника. Но тут за их спинами раздался строгий, напряжённый голос: — Даур. В этих нотах он услышал едва заметную дрожь, застывшую в горле солёными каплями отчаяния. И как бы ему ни хотелось хорошенько отметелить обидчика — с подростковым наслаждением получив в ответ, — он всё же нашёл в себе силы отпустить и повернулся к преподавателю, с волнением вглядываясь в его лицо. — Антон Григорьевич, — он хотел было коснуться плеча мужчины, но тот лишь опасливо отступил, едва качнув головой, и этот жест вдребезги разбил всю браваду, которую Даур взрастил за время конфликта. — Довольно, — твёрдо сказал Маркин, глядя мимо Хециа на парней. — Уже поздно. Пора по домам. Том хмыкнул, но промолчал, Ковнер потянул его за плечо и увёл в сторону. — Антон Григорьевич… — жалобно протянул Даур, стараясь заглянуть любимому в лицо, но тот лишь отвернулся и молча направился к арке. Антон больше не произнёс ни слова. Даур догадывался, что он чувствует, и в отчаянии шагал за ним, словно вслепую, пытаясь угадать, как правильно поддержать. Но наутро всё стало только хуже: Антон ещё сильнее замкнулся, был немногословен, старательно делая вид, что всё в порядке. На лекции любимый философ заметно нервничал, путался в словах, тер лоб, то и дело поправлял очки, его руки — обычно уверенные, как у дирижёра, — никак не могли найти себе места. В итоге, вконец разнервничавшись, он и вовсе отпустил их с пары пораньше. Впервые. Так, как тянуло в груди в тот день, Даур не забыл бы никогда. Даже в Абхазии, получив отказ, он не испытывал такого — ведь тогда страдало его собственное сердце, а теперь — сердце любимого. Он пытался найти привычный контакт, но Антон игнорировал его. Запертая дверь кабинета лишь усилила тревогу: Маркин никогда прежде так его не избегал. Даур был порывист, как ветер: смелый, свободный, любящий, он редко сомневался в правильности своих поступков, принимая с поднятой головой и победы, и поражения. Поэтому и теперь, хотя ситуация казалась отчаянной, решение пришло легко: он дождался, пока Антон сбежит после лекций, и направился в столовую, где обычно сидел Том. При виде насмешки в голубых глазах первой мыслью было — ударить, но он сдержался, понимая, что драка обернётся против Антона. — Поговорить надо, — процедил он. — Ну говори. Я тебе что, запрещаю? — усмехнулся Том. — С глазу на глаз, — отозвался Даур ещё мрачнее. Томашевский скривил губы, цыкнул, после чего одним плавным движением поднялся со скамейки, на которой развалился вместе с товарищами, проходя мимо и задевая Даура плечом. — Идём, — буркнул он тихо, а позади послышались заинтересованные вопросы одногруппников, которые, впрочем, оба парня демонстративно проигнорировали. Выйдя на улицу за спортивным залом, они свернули за угол, где Том сразу закурил, облокотившись на стену. — Ну и чего ты хочешь? — спросил он лениво, но взгляд остался колючим и внимательным. Даур провёл рукой по волосам. — Дай мне слово, — ответил он на выдохе. Том хмыкнул, затянувшись. — Ты Барбару Картленд перечитал, Хециа? — он поднял бровь. — Какое ещё, блять, слово я тебе давать должен, м? — Что не станешь распространяться о том, что видел, — Даур внимательно посмотрел ему в глаза. — Пожалуйста. Том закатил глаза. — Серьёзно? Ты правда думаешь, что мне есть дело до того, с кем трахается наш препод? — он покачал головой. — Велика честь, — и отбросил окурок в сторону. Даур упрямо сжал губы. — Дай слово, — повторил он напряжённо. — Я прекрасно понимаю, как он достаёт тебя вечными пересдачами, знаю, каким он может быть дотошным, и знаю то, как ты его не выносишь. А потому дай слово, что в момент этой ненависти ты не скажешь того, что может сломать его карьеру. Философия — его жизнь. Том сузил глаза, сделав шаг навстречу. — Это охуеть как благородно, добрый рыцарь, но может быть, тогда ему стоит меня об этом попросить? — он чуть наклонил голову. — Или ты за своего папочку по каждому косяку впрягаться будешь? Даур втянул носом воздух, сдерживаясь, чтобы не раскрошить светлую голову капитана баскетбольной команды о стену. — Буду, — ответил он спустя мгновение, глядя прямо в глаза. — И впрягаться буду, и просить за него буду, и, если нужно, много чего буду. А от тебя прошу лишь слова. Том выдохнул и отстранился, потирая лоб. — Бля, да что ты заладил? Тебе пять лет, что ли? — бросил он недовольно. — С чего ты взял, что я своё слово как дам, так и не заберу? Даур ответил серьёзно: — Потому что, как бы ты меня ни бесил, ты настоящий мужчина. А это заслуживает уважения. А значит и доверия. Том цокнул языком, сплюнул в сторону и махнул рукой. — Пиздец ты странный... Не буду я ничего говорить, — вдруг сказал он усталым голосом. — Он у тебя и правда та ещё заноза в заднице, но, справедливости ради, философию на нашем курсе знают лучше, чем любую другую науку. Значит, его методы работают. — Том усмехнулся, протянув Дауру руку. — Даю слово. Даур задержал дыхание, пожимая длинные пальцы в ответ. Они прошили друг друга полными недоверия, но и скрытого уважения взглядами, после чего Том с ухмылкой вновь достал пачку из кармана. — Ты реально к нему переехал? Фига вы шустрые. Даур вздрогнул, посмотрев на парня напряжённо. — С чего ты взял? Том закатил глаза. — Мы с твоим философом в одном доме живём, — хмыкнул он, закуривая. — А ещё мы с тобой одногруппники, лекции у нас в одно время, смекаешь? — Я тебя ни разу там не встречал… — протянул Даур с сомнением. — Да ты дальше своего хахаля не видишь ничего, — засмеялся Том, выпуская дым через нос, и покачал головой, всё ещё улыбаясь, но на этот раз с едва заметной печалью. — Я сам такой, думаешь, не вижу? Даур поджал губы. — Честно, мне плевать, какой ты, до тех пор, пока это Антона Григорьевича не касается, — сказал он твёрдо. — Поверь, если я его хоть как коснусь, мне Ковнер яйца открутит, — усмехнулся Том, вдруг похлопав Даура по плечу. — Пались поменьше, Хециа, если так паришься по поводу его благополучия. Потому что твою любовь с последней парты видно. Он кивнул, словно поставил в разговоре точку, с которой Даур, к собственной досаде, не рискнул спорить, после чего скрылся за дверью, оставляя благородного рыцаря в одиночестве обдумывать их разговор. Даур понимал, что поступил наивно, пойдя на этот диалог, но кроме любви, жизнелюбия и других положительных качеств, он обладал развитой интуицией, которая подсказывала: не шантажом и угрозами, а честностью и откровенностью можно добиться от Томашевского понимания. И содействия. Возвращаясь к любимому, он всё же взял себя в руки, хотя и был в сомнениях и волнении. Дверь открыл драгоценным собственным ключом. — Даур! — Антон Григорьевич, словно чёртик из табакерки, выскочил на него из темноты коридора и кинулся на шею. Даур тут же прижал его к себе, мягко поглаживая по напряжённой, едва вздрагивающей спине. — Антон Григорьевич, ну будет… — он уткнулся носом в шею, прижимаясь к коже губами. — Это моя вина… — жалобно просипел Маркин. — Если Томашевский затаил злобу, то вскоре секрет будет раскрыт, и тогда ты… Даур отстранился, заглядывая мужчине в лицо и хмуря брови. — При чём тут я? — спросил он спокойно. Антон отскочил, нервно потирая лоб. — Вспомни прошлогодний скандал, — сказал он. — Студенту пришлось брать академический отпуск, хотя он оказался лишь жертвой насилия и шантажа. Подающий надежду юноша пострадал… — Антон Григорьевич, о каком насилии речь? — нахмурился Даур. Маркин заметался по коридору. — Я — преподаватель, ты — студент. Это растление… — Так, стоп, — Даур поймал его за руку, притянул к себе и зажал в объятиях. — Во-первых, я совершеннолетний и сам вправе решать, кого любить. Во-вторых, в наших отношениях нет никакого принуждения. Или я чего-то не знаю? — он поднял бровь. Как Антон ни извивался, вырваться не смог, бессильно обмяк, с горечью заглянув в глаза. — Я не хочу, чтобы из-за наших отношений рушилось твоё будущее, Даур. Рано или поздно правда всплывёт, будь тут замешан Томашевский или нет. — И что вы предлагаете? — спросил Даур, поджав губы. Тот вздохнул, покачал головой и отвёл взгляд. — Я оставил кольцо на кухонном столе. Безусловно, я не стану тебя торопить, но полагаю, самым верным решением будет расстаться, — безжизненным голосом произнёс Маркин.