Look for the light…

ЗАСТЕНКИ БАЗЫ – КОМНАТА ДЛЯ ДОПРОСОВ.

Гул вентиляции давит на уши. Холодный свет люминесцентных ламп льётся на металлический стол. Хаджи Масар сидит, сковавшись в наручниках, словно жалкая тень того, кем его считали. Лицо — побито, губы пересохли, но глаза всё ещё цепляются за остатки фанатизма. Через зеркало наблюдает Гоуст, стоя в тени. Он не двигается, словно статуя. Его взгляд — колючий, тяжелый. В этот момент балаклава будто не скрывает, а подчёркивает: под ней зреет гнев. Прайс входит первым. Его шаги — чёткие, уверенные. Он швыряет на стол папку. — Мы оба знаем, кто ты такой, Масар. Но вот этого ты не ожидал, — Прайс раскрывает папку. Фотографии. Лаборатории. Операционные столы. Дети. Ужас на их лицах. Масар молчит, но челюсть его дрожит. — Эксперименты над детьми? Ты связан с этим? — Прайс говорит спокойно, но в голосе слышен металл. — Пытки, химия, генная дрянь… Ты шёл дальше, чем просто теракты. Ты торговал жизнями ради своих монстров. — Они — воины Аллаха, — выдавил Масар, не глядя на фото. — Нет, — произнёс Гоуст, входя в комнату. Его голос был низким, глухим. — Они — ваши игрушки. Ваши марионетки. Масар приподнял голову, узнав этот голос. Впервые в его взгляде мелькнула тень сомнения. — Сара, объект номер D-302. — продолжил Гоуст, подходя ближе, — была одной из них, верно? Сделал подопытной крысой. Кололи, ломали, резали. Пальцы Гоуста сжались в кулак. — И ты думал, что это забудется? Сколько у вас таких как она ? Сколько еще по миру таких мест? Масар усмехнулся, но в этой усмешке уже не было силы. — Она выжила. Значит, метод был верен. Все по воле Всевышнего. Прайс молча посмотрел на Гоуста. Тот сделал шаг вперёд, упершись ладонями в стол. — Ты сделал из неё оружие. Но забыл одну вещь. Оружие может выстрелить не туда, куда ты хочешь. Масар отвернулся, но Прайс не дал ему уйти в молчание: — Кто стоял за программой? Мы знаем про твою сеть, про учёных. Кто их финансировал? Кто отдавал приказы? Масар колебался. Видел, как меняется выражение лиц перед ним. Видел в глазах Гоуста не просто солдата — человека, для которого этот разговор стал личным. — Имя, Масар, — тихо, без угрозы, но с убийственной уверенностью сказал Гоуст. Мужчина с усмешкой ответил. — проект «Табут». Хаджи Масар склонил голову, пот струился по вискам. Руки затянуты в металлические кольца наручников, пальцы дрожат. Свет давит сверху, режет глаза. Прайс стоит спокойно, листает папку. — Последний раз, Масар. Кто руководил проектом «Табут»? Где база? — اذهب إلى الجحيم (Иди в ад), — прошипел Масар, улыбаясь в кровавую усмешку. — Вы все умрёте. Ваши города превратятся в пепел. Ваши дети станут нашими. Щелчок. Гоуст подошёл молча, обогнул стол. В руке — армейский тактический нож. Не спеша, он провёл остриём по горлу Масара, оставляя тонкую красную линию. Гоуст ударил. С жестокостью, вставляя нож меж костей колена, выдвигая коленную чашечку, что кровь брызнула на пол и руки мужчины. Масар закричал, но не сломался. — Ты хочешь быть мучеником? — Гоуст придвинул стул и сел перед ним. — Ты умрёшь, но не быстро. Он вынул армейский мультитул, ловко раскрыл шило. Упер его кончик в ноготь Масара. Нож все так же торчал из колена мужчины. — У каждого своя молитва. Твоя начнётся с пальцев. — لا! (Нет!) — завизжал Масар, дёргаясь. — أنتم كلاب الغرب! (Вы — псы Запада!) Шило медленно вошло под ноготь. Гоуст делал это молча, глядя в глаза. Прайс не вмешивался. Он знал, когда отпустить поводья. Ноготь с противным звуком начал отходить от кожи, открывая мягкую плоть. — Стоп, стоп! — заорал Масар. — سأقول! (Я скажу!) — Быстрее, пока я не добрался до следующего, — прошипел Гоуст, продолжая нажимать. — Асхад… генерал Асхад! Он главный! Он построил основные лаборатории под Триполи. Он велит ученым превращать детей в идеальных бойцов. Они разрабатывают сыворотку, делают операции, скрещивали людей и животных! Улучшение генов! Сара — эксперимент. Их удача! — Где конкретно? — спросил Прайс, безжалостно, но холодно. — Координаты на сервере. Защищённом. Я дам доступ. Только уберите это, — он посмотрел на шило, кровь стекала по его пальцам. Гоуст выдернул инструмент, размазывая кровь по столу. Его голос был как выстрел. — Это только начало, сукин сын. Масар начал шептать аяты из Корана, сбиваясь, молясь, срываясь на рыдания. — Вы заплатите! Весь ваш проклятый мир! لعنة عليك! اللعنة على أمريكا! (Проклятье вам! Проклятье Америке!) — Хватит. — Прайс положил ладонь на плечо Гоуста, едва коснувшись. — Он всё скажет. А дальше — он наш материал. — Понял, капитан, — Гоуст медленно поднялся, наклоняясь к уху Масара. — Ты запомнишь меня. Даже в аду. Он вышел, захлопнув за собой дверь. Изнутри ещё долго слышались крики Масара — то молитвы, то проклятия, то невнятный бред. Его фанатизм трещал, ломался, сыпался в пыль. Гоуст шёл по коридору, но мысленно был там, в той лаборатории, где когда-то плакала Сара. Вечер. Тренировочная площадка. Гоуст шёл по коридору, услышав глухой стук на улице, сразу направившись туда. Пустая площадка. Холодный ветер разносит пыль и обрывки сухих листьев. Небо затянуто, закат гаснет, будто умирает в облаках. В центре площадки — Сара. Тонкая фигура в чёрном тренировочном костюме. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились, цепляясь за вспотевшую кожу. Но главное — крылья. Они дрожат при каждом движении, ловя свет тусклых фонарей. Сара тяжело дышит. Раз за разом пытается расправить их, управлять, но движения неловкие, резкие. Её лицо — усталое, глаза блестят. — Слишком медленно, — прошептала она себе, сквозь зубы. — Давай же... Она делает выпад, взмахивает крыльями, ветер режет воздух — но теряет баланс, падает на колено, стучит кулаком по бетонному полу. — Чёрт! — Неплохо, — раздался голос из тени. Тихий, но будто выстрел. Хриплый, с едва уловимой британской тягой. Гоуст стоял у края площадки. Вся его фигура — сплошная тень и металл. Чёрный бронежилет, тактическая форма, перчатки. На лице — фирменная балаклава и маска-череп. Лишь глаза живые: карие, тяжёлые, с длинными светлыми ресницами, почти неестественными для такого лица. — Тихий вы, — хмуро сказала Сара, вставая. — Или я слишком отвлеклась. — Возможно и то и другое, — медленно ответил он, подходя ближе. Они стояли на расстоянии пары метров. Сара чуть задрала голову — Гоуст был выше на голову, шире в плечах, массивнее, будто стена. Но её это не пугало. Скорее… успокаивало. — Пришли смотреть, как я валяюсь, как дура? — Нет, — просто сказал он. — Пришёл напомнить: что ты сильнее, чем думаешь. Я это вижу. Сара отвела взгляд, опуская руки вдоль тела. Крылья дрогнули, но послушались, сложились аккуратно — белоснежные, с мягким жемчужным блеском под фонарями. Красивые. Слишком чистые. Несовместимые с пытками которые она прошла. — Легко говорить, когда не резали твою спину. Когда не строили из тебя «оружие». — Она снова посмотрела на него. — Я — их ошибка. И я не знаю, кто я теперь. Пауза. Гоуст подошёл ближе. Теперь между ними — меньше метра. — Для них ты была проектом. Для всех нас - Он указал в сторону базы — бойцом. Для меня… Он замолчал. Лёгкий кивок, как будто он сейчас сражался с тем, что не хотел произносить вслух. — Для меня ты — человек, Сара. Живая. Реальная. Сара смотрела прямо в его глаза. Долгое молчание между ними не тяготило. Оно говорило больше, чем слова. — А вы кто, Гоуст? — спросила она тише. — Маска. Имя фальшивое. Лицо прячете. Кто там под ней? — Тот, кто пришёл тебя вытащить. Тогда. И сейчас. Он хотел протянуть к ней руку — не к крыльям, нет, к плечу. Но остановился. Знал: рано. Сара прищурилась. — Я не просила. — Знаю, — мягко ответил он. — Но я — тот, кто обычно не ждёт приглашений. Лёгкая, почти незаметная улыбка скользнула по её губам. Совсем на мгновение. Его взгляд не изменился. Лишь чуть сильнее сжались челюсти под балаклавой, когда он увидел эту мимолётную, упрямую улыбку на губах Сары. Красивую. Живую. Опасную для него самого. Секунды тянулись, как вечность. Внутри всё кричало остаться — быть рядом, защитить. Лицо скрыто маской-черепом, балаклава закрывала кожу, но глаза… Чёртовы глаза. Карие, насыщенные, под этими неестественно светлыми ресницами. В них скользнуло то самое выражение, о котором никто никогда не спросит. Взгляд, полный того, что он не имеет права чувствовать. “Это не для тебя, Гоуст,” — тихо пронеслось в голове. Всё, к чему он прикасался, рано или поздно рассыпалось в пепел. Он уже видел этот финал. Столько раз, что больше не верил в другие сценарии. Но пытался. Ему нужно было время. Он развернулся без слов. Шаги тяжёлые, гулкие. Тень его фигуры растянулась по бетонному полу. Сара не пыталась его остановить, решив продолжить тренировку — и за это он был ей даже благодарен.

КАБИНЕТ КАПИТАНА ПРАЙСА — ПОЗЖЕ

Дверь открылась с тихим скрипом. В кабинете было полутемно. Тусклый свет лампы, запах табака и коньяка. Капитан Джон Прайс сидел за столом. Рука на стакане, в зубах сигара. Его взгляд был усталым, рука отложила стакан, проведя пальцами по усам и бороде. — Призрак пожаловал, — хмыкнул Прайс, не поднимая бровей. — Лицо вытянутое. Опять эта девчонка, да? Гоуст промолчал, сел напротив. Стянул маску, положил на стол. Открывая лицо своему Капитану. Руки сцепил в замок, локти на столе. Его глаза теперь были… пустыми. — Налей, Джон, — тихо попросил он. — Но не это твое французское говно. Бурбон давай. — А, значит, совсем хреново, — с ухмылкой сказал Прайс, вытягивая из шкафа бутылку. Плеснул янтарную жидкость в толстое стекло, протянул Гоусту. Сам себе тоже налил. — За что выпьем? — спросил Прайс. — За то, чего нет. — Гоуст чуть качнул головой. — Чтобы не было. Никогда. — Ох, сынок, ты сам себе тюрьма. — Прайс отпил, криво усмехнулся. — Сколько себя помню, ты всё бежишь от людей. — Потому что они мрут, Джон, — резко сказал Гоуст. — Все. Ты, может, еще не сдох, но это дело времени. Капитан затянулся сигарой, выдохнул дым в сторону вентиляции. — И что? Лучше сдохнуть рядом с теми, кто тебя помнит, чем гнить в одиночку. — Легко тебе говорить. У тебя семья — этот отряд. Ты умеешь… оставаться живым. — Хочешь правду, Саймон? — Прайс посмотрел прямо на него. — Ты боишься не за неё. Ты боишься, что она посмотрит на тебя так же, как ты на неё. А тогда тебе придётся остаться. Тишина. Только тихий скрип стекла о дерево стола. Гоуст не ответил. Он просто опустил голову, закрыл глаза, сделал медленный глоток бурбона. Горечь спирта сожгла горло — но не мысли. Прайс не давил. Просто сидел рядом. Пил молча. Как это делают старые псы, которые видели слишком много. — Ещё по одной? — спустя минуту спросил он. — Ещё по одной. Шаги босых ног почти не слышны. Сара шла медленно, будто забыв, зачем сюда вышла. Тёмный коридор встречал её привычным холодом. Серые стены, мерцающие лампы. Спина ныла, крылья тянули ее как два якоря к полу. Внутри всё чесалось — не физически. Скорее, как будто кто-то под кожей шептал гадости о ней самой. Зачем она сюда пришла? Сама не знала. Просто шла. Возле двери кабинета она замерла. Голоса. Приглушённые, ровные. — Потому что они мрут, Джон. — …лучше сдохнуть рядом с теми, кто тебя помнит, чем гнить в одиночку, — ответил Прайс. Сара стояла тихо. Она не хотела подслушивать. Но… Не ушла. Почему-то. Прильнула к двери, прислушиваясь к голосам, слегка заглядывая в приоткрытую щель двери, замечая светлые волосы мужчины, что грузно сидел перед Прайсом… он блондин… волосы неряшливо растрепались, она не видела его лица, но теперь увидела чуть больше, чем многие. Гоуст говорил о смерти так спокойно. Так же, как о погоде. Но между его словами была та тяжесть, которую она не понимала. — Ты боишься не за неё. Ты боишься, что она посмотрит на тебя так же, как ты на неё. — Прайс. Сара не шевельнулась. Так же, как он на неё? Что это значит? Она не знала. Не понимала. Она не понимала, как люди вообще умеют говорить о каких либо чувствах. Как например любовь. Как они ее различают от других чувств? В её мире этого не существовало. В лаборатории были только цифры, графики, команды. Потом — боль. Потом — приказы. Любовь всегда была чем-то далёким. Фантазией. Словом для других. Но почему тогда… когда он рядом… ей словно легче дышать? Почему, когда он просто стоял на той площадке, она чувствовала себя не оружием, а кем-то… другим? Она не знала, как это назвать. Может, это не любовь. Может, это — привычка. Или благодарность. Или просто… тепло? Нет, не тепло. Там, где Гоуст — всегда холодно. Но этот холод — живой. Тихий. Настоящий. Тонкие пальцы держались за деревянный наличник двери, тонкие ноготки слегка царапали тонкое лаковое покрытие под рукой. Сара сжала пальцы в кулак. Белые, словно жемчужные, перья на её крыльях тихо дрогнули, едва слышно зашуршали. — За что выпьем? — За то, чего нет. Чтобы не было. Никогда. Шаг назад. Оттолкнувшись от стены.Она ушла так же тихо, как пришла. Не замеченная.