So Ssick

Мы то и дело выпадаем из игры, нервный тик и срыв, выреветь навзрыд

Если повезёт, то первый подавить порыв, если нет, то постараться миру выдать рёв за рык

Выдать плач за смех. Крики за победный клич

За недвижной статью спрятать нервный паралич

Выучить и вычитать, мир не любит слабых, одиноких и улыбчивых 

Asper X

***

      Хенджин бежит, чувствуя как отваливаются шарнирные игрушечные лапки. Он - зайчик, угодивший в засаду стаи волков. Спешно перебирает ватными конечностями, пытается спрятаться, петляет лесными тропинками, но все равно оказывается в ловушке из десятка голодных, исходящих кровавой слюной, пастей. Клацанье стальных зубов почему-то слышится как звук падения хрупкого худого тела о закулисный пол. На месте хищных глаз - больничные бирки, а лощеная шерсть окрашена в блевотно-зеленый, окропленый красным. Повсюду запах гнили, что забивается в ноздри отвратительным смрадным облаком. Он пытается закричать, но выходит только слабый писк, что заглушается нежным голосом матери: «Я рядом, мой мальчик. Мой милый Хенджин. Не бойся…ты все равно не сможешь его спасти. Ты никого не сможешь спасти. Смирись. Смирись. Смирись» Родной, знакомый голос превращается в липкое клацанье металлических клыков хищной пасти болезни. Гиений хохот в перемешку с оглушительным писком разрывает барабанные перепонки:  Смирись, Хенджин. Он наш.  Ты не сможешь его спасти. Смирись. Собственный вскрик оглушает, вырывая из беспокойного сна. Клацанье металлических зубов оказывается тиканьем настенных часов, а кровь, стекающая по лицу - слезами. Нужно успокоиться. Поднимаясь с кровати, Хенджин натягивает на себя спортивный костюм и уходит из общежития, выставляя лицо под поток холодного ветра, позволяя первым  рассветным лучам высушить соленые дорожки на щеках.

***

      —Феликс опять пропустил завтрак. — Чан произносит это спокойно, но видно как белеют костяшки на руках. — Поговори с ним, Хенджин. Ты ему ближе всех. Мошки поскуливают и ревут, воют и стенаются, запевая свою арию зайчика, теряющего все любимое с каждым взмахом ушка. Отвернулся, ослабил бдительность - и вот все родное и ценное умирает, захлебываясь в лужах крови и желчи. Чья это кровь? И почему так пахнет гниением? Как из этого выбраться? Как спастись? Как бы быстро ты не бежал-хищные когтистые лапы быстрее. Вытряхнуть поганых надоедливых насекомых из головы не получается. Видимо, все-таки живы.  Тогда откуда так пахнет гнилью…? Скидывая с себя куртку, Хенджин направляется в комнату Феликса. Судорожный вдох. Ладонь парит над дверной ручкой. «Он наверное спит. Еще рано…» Он…отжимается? Какого хрена?  Младший расположился на ковре перед кроватью и выполняет упражнения. В 7, мать его, утра, выходного дня.  Феликс всего лишь тренируется, а Хенджину видится, будто младший самостоятельно заряжает себе стечкин, приставляя его к виску. Хван делает еще один вдох и закрывает за собой дверь. —Ликси, я… доброе утро. — руки сами по себе тянутся ближе к своему солнцу в попытках согреться, но тело бьет отвратительная дрожь от того, насколько холодно. — Почему ты опять тренируешься? Я думал мы говорили об этом. Ты истощен. И ты не завтракал, и… Взгляд Феликса как пощечина. — Уйди, Хенджин, я занят. Кровь начинает закипать от недосыпа, что отдается легким головокружением и фантомной тошнотой. Хван, конечно в курсе что голодные люди частенько бывают злыми, но чтобы голодающие по своей воле? Что за хрень? Мазохизм в чистом виде.  Внутренности скручивает неврозом и голодом. Сраный фантомный голод. Он ест, но все равно чувствует голод. Уже привычная и оттого надоедливая сладостная гниль забивает нос, действуя на нервы, заламывая узловатые пальцы. Голова начинает болеть от того, как сильно Хенджин сжимает зубы. Или это мошки пытаются разорвать коробОчек изнутри?  —Ббоки, милый, послушай меня. Ты успеешь устать сегодня. — Слова выходят рваными и сжеванными, оттого что пропущены через зубодробилку. Стараться быть мягче получается с огромным усилием воли и чистейшей любви, которая хуй пойми что забыла в этой пропавшей гнилью и желудочным соком комнате. — Тебе нужно поесть, детка. Ты истощен. Ты упал в обморок на прошлой неделе, помнишь? —Хван Хенджин, я в порядке, я уже говорил. — Феликс улыбается, но не ласково, как обычно, а как-то…агрессивно. Безумно. Скалится, показывая железные звериные челюсти, заменившие его зубки. — Прекрати лезть не в свое дело. Ты мне не мамочка. Оу… оу. Мошки затихают в страхе. Хенджин трет щеку ладонью как от пощечины. Отплевывает раскрошенные зубы.  Зубодробилка отключается. На ее место приходит мясорубка.  Желваки ходят как внутренности роборыбы с хребтом-бензопилой. Жернова горечи беспощадно перематывают уставшее сознание в пюреобразное агрессивное нечто, выташнивающееся через рот обидными, горькими словами. Слова вылетают из гортани сами по себе, выплевываются кровавой пеной. — Ты сдохнешь, понимаешь?! Ты, блять, подохнешь как голодная собака! Прямо на сцене, от перенагрузки! Ты этого хочешь? Хочешь лишить мир себя? Хочешь лишить меня себя?! — От обиды и боли глаза слезятся, а внутренности скручиваются горьким комом.  Феликс истерично улыбается в ответ, скалится волком из сновидения, отчего у Хенджина в который раз что-то обрывается внутри с противным лязгом металлических тросов. Хван устало трет пальцами переносицу, пытаясь подавить фантомные рвотные позывы. Мама всегда говорила ему, что он слишком эмпатичен. Сердце замирает умирает, но он не может сдерживаться. — Пошел к черту, Ликс. Делай что хочешь. Скрип открывающейся двери. Грохот ее же захлопнутой. Помятая пачка шоколадного молока, выпавшая из кармана Хенджина, сиротливо валяется на полу.  «Мило» - думает Феликс, когда вертит в руках закрашенную арбузным зеленым маркером пачку. Бабочки. И цветочки на штрих-коде. Учится на своих ошибках. Пачка улетает в мусорку первым рейсом. Милый трупик, даже лучше чем прошлый. Жаль, оплакать некому.  Кружка кофе стоит на столике для макияжа. Горечь кофе тает на языке и скручивает пустой желудок холодом и смердящей раздраженностью. Смердящей до поджатых в безумной ухмылке губ и капелек-льдинок в уголках ореховых глаз. «Какая же ты мразь» — Отражение скалится клычками в ответ. До омерзения отвратительное отражение.    Больно смотреть. Больно так что аж тошно и тошно так, что аж больно. Спонж в руке. Плотный слой тональника поверх омерзительных комков грязи на лице. Один. Второй. Корректор, чтобы придать лицу «вид» худого, убрать эти ужасные щеки. Снова тональник, но уже на шею. Футболка падает на пол, плотный слой штукатурки переползает на плечи.  Не помогает Отвратительно Не помогает Отвратительное, мерзкое тело.  Тебе ничего не поможет - ты отвратителен. — Кривое зеркало стреляет омерзением из глазниц Из гортани вырывается вой, что больше похож на жалобный писк. Красные полосы арендовывают кожу. Под ногтями плотный слой тональника с шеи и плеч, и ни одной чертовой веснушки, как бы он ни пытался их содрать.  Мерзкое, грязное, отвратительное тело.  Мерзкий.  Пощечины разносятся по комнате, от чего кожа зудит, а ладони окрашиваются тональным кремом.  Смотря на себя , Феликс видит паренька-подростка, семнадцати лет, которому в спину осколочными гранатами летят оскорбления, царапая душу, вгрызаясь в нежное юношеское сердце осколками пренебрежения. Вспахивают благодатную почву, сея в нее ростки саморазрушения и ненависти к себе. Он видит, как осыпаются лепестки уверенности в себе, оставляя лишь голый гнилой стебель. Гниль. Чертова гниль, что преследует его по пятам.  Уроборос вьется за спиной, оплетая шею, откусывая кусочек за кусочком от бьющегося в истерике тела. Шипит на парсалтанге, опутывая холодным склизким хвостом конечности, переламывая запястья и лодыжки. Вой перерастает в хриплый слабый скулеж от недостатка воздуха. Налитое золотом сердце отбивает похоронный марш тяжелым маятником Холодный пот стекает по позвоночнику, первородный ужас пробирается в легкие, вытесняя собой кислород. Ногти вцепляются в горло, пытаясь процарапать дыру, впустить спасительный воздух.  Взгляд цепляется за ярко-зеленую кружку на столе. Зеленые занавески. Зеленые рисунки на сиротливом шоколадно-молочном трупике в мусорке.  Глоток воздуха сквозь судорожно сжатую гортань растекается обжигающей магмой по легким. Обессиленное тело оседает на пол, сотрясаясь беззвучными рыданиями.        Шарнирные лапки безвольно ложатся на ковровое покрытие, когда смердящие гнилью,  исходящиеся кровавой слюной пасти, с металлическим лязгом, наконец, схлопываются.