So Ssick

Любовь моя всегда выходила мне боком

Ножом, подставленным к горлу

Еще не больно, но страшно выдохнуть

Это беспомощность новорожденного

Это табличка «нет выхода»

Элли на маковом поле

***

      Видео со смешными котиками. Лайк. Рисунки цветов от какой-то девушки. Лайк. Эдит с прошлогоднего фанмитинга, где Феликс солнечно улыбается в какой-то смешной плюшевой шапке — Г-споди, как же он похудел. — Тихий вздох. Лайк.  Хенджин лежит боком на кровати, жмет к себе подушку и неподвижно втыкает в экран. Окна занавешены, а единственный источник света - яркие переливы дисплея и электронный будильник на прикроватной тумбочке, уныло сообщающий «19:27». Нужно бы пойти поесть, но кусок в горло не полезет.  Хенджин вздыхает и переводит взгляд обратно на телефон.  Не то что ему не было чем заняться… можно было бы сходить в зал, или порисовать, но ничего не хочется. Все не то, без него под боком.  Они не разговаривают с той самой ссоры, вот уже 3 дня. Все их выходные, кои неумолимо подходят к концу, они игнорируют существование друг друга. От мыслей о том, что с Ёнбоком придется встретиться так или иначе, становится тревожно до дрожащих зубов. Как-то это все неправильно. У них никогда такого не было. Он даже не может себе представить - работать с Феликсом - и все. Без шуточек и подколов. Без объятий и тихих перешептываний в перерывах. Просто выполнять свою работу  бездушным роботом, будто нестись сквозь бесконечность мироздания тряпичной куклой. По позвоночнику пробегает стая мурашек, а Хенджин вздыхает, переключая остекленевший взгляд обратно в ленту тик-тока в попытке отвлечься.        Бездумный и беспокойный думскроллинг нарушает скрип открывающейся двери и слегка продавливающаяся под весом тела кровать.  Костлявые пальчики пробираются под футболку, а холодный нос трется о заднюю сторону шеи. — Я соскучился, Джинни-я. Дыхание застревает в горле, а руки сжимают подушку так сильно, что костяшки становятся такими же пухово - белыми, но ответа не следует. Краткий поцелуй между ключиц и обжигающий шепот. — Прости меня. Я дурак. — Маленькие пальчики оплетают талию, теплая грудь жмется ближе, будто Феликс хочет забраться в него целиком, проплыть по венам и раствориться наркотиком в крови. — Я покушал сегодня. Честно - честно.  Зрачки сужаются до размера атома, а легкие, видимо, совсем позабыли, какого это - дышать. Тело - натянутая струна. Позвоночник - железный прут. Он осторожно, чтобы горло не проткнулось арматурой, выворачивается в объятиях и смотрит в медовые глаза напротив. Читает. Пытается. Смотрит на нервно подрагивающий кадык, на карамельные губы, сосчитывает созвездия - веснушки.  Хенджин горько улыбается и верит. Хочет верить, хоть и понимает, что это ложь. Маленькая шалость пятилетнего ребенка, который точно-точно не знает, куда делись конфеты из шкафчика.  —Я не обижаюсь, Ёнбок-и. Я тоже очень соскучился. — Узловатые костяшки гладят каждую веснушку, сплетая их в созвездия. — Ты не представляешь, насколько сильно я скучаю по тебе. — По тому, прежнему тебе. — Не решается произнести вслух.  Карамельные губы на вкус как глоток воздуха после долгой асфиксии. Обжигающе-больно, но остановиться дышать невозможно. Внутренности вспыхивают фениксом и обращаются в пепел, посылая яркие искры разноситься по кровотоку.  Хенджин подтягивает Феликса ближе и отвечает на поцелуй, приоткрывая рот, позволяя юркому языку проникнуть внутрь. Младший мычит и прикусывает губу клычками (мошки молчат), а Хенджин, кажется, продолжает тлеть, потому что стоны - мучительно - тихие, а тело горячее от магмы, что приятно растекается внизу живота.  Он переворачивает блондина на спину, наваливается сверху, и целует - целует - целует - целует - целует - целует. Смотрит сверху - вниз через мутную пелену, словно через водную гладь и лицезреет падшего ангела. Распластанный по постели, нечестивый как молитва, святой как грех, красивый настолько, что хочется кричать. Это похоже на сон, из которого не хочется выбираться: Переплетение прикипевших друг к другу конечностей.  Влажный язык на разгоряченной, фарфоровой коже. Мерное поскрипывание кровати, контрастирующее с бешеным разрывом аорты. Капли пота, мягко скатывающиеся по острой ключице. Тихие вздохи, молитвенно - нежные, умоляюще - проклинающие. Холодная простынь путается в лодыжках морской пеной.  Шум волн в ушах перекрывает мерное тиканье электронных часов.  Острые коготки расцарапывают спину прямо там, где сердце - будто пытаются выпустить его наружу - раскрыть и распять. Отведать. Укус за ушко, сопровождается хрупким, словно гадальные косточки, шепотом. — Fuck… so good…don’t stop, Jinnie… Под крепко зажмуренными веками мозг перемешивается в теплую, липкую кашу взрывом тысячи сверхновых. Тело - высоковольтная башня. Звон в ушах такой острый, что можно вскрыться. Разум - сахарная вата. Арматура, кажется, все же проткнула горло, потому что по внутренностям пульсацией разливается что-то горячее, а собственные конечности подрагивают в предсмертной агонии. И, кажется, он попал в ад, но, Матерь Божья, как же ему хорошо.

***

      Разморенный от удовольствия Феликс вяло соскребает себя с кровати и натягивает футболку. Хенджин носится по комнате как подстреленный, одевая его как можно быстрее.  Он согласился поесть. Сам. Без уговоров и ругани. Прямо и просто. — Хорошо, Джинни, я проголодался. — С полуулыбкой, сквозным выстрелом.  Мемберы за общим столом пытаются не показывать удивления, хотя у некоторых получается откровенно плохо. Видеть, как Феликс за обе щеки уплетает жареную (в масле!) курицу - радостно и пугающе одновременно. Тревожно стуча палочками о тарелку, Хенджин дожевывает ужин и наблюдает за Ёнбоком. Младший вытирает уголки губ и с веселой улыбкой подскакивает с места. Перед его глазами только и есть, что мигающие красные циферки:  «процесс самоочищения начнется через 4:00…3:59…3:58» — Я спать. Очень устал. — Он целует Хенджина в макушку и спешно удаляется в свою комнату, закрывая дверь на щеколду.  Два пальца во рту выбивают мысли из головы и ужин из пищевода. Некрасиво, больновато, но выносимо.  Немного перетерпеть жжение в горле и ещё раз почистить зубы-не такая уж и большая плата за спокойствие любимого человека, правда ведь?  И волки сыты, как говорится. Он умывается и встает на весы. Цифра «55,3» растягивает мышцы лица неестественно широко. Он молодец. Он справится. Нужно только еще немного поднажать и он обязательно остановится.  Он обязательно остановится. 

***

      Хенджин огромным усилием воли (и 2 таблеток снотворного) проваливается в беспокойный сон.  Буквально проваливается. Падает. Летит грузным мешком. Мимо немым кинофильмом проносятся параллельные вселенные, но все это выглядит как свежевырезанная память. Пролетая по осколкам несуществующих воспоминаний, он видит Феликса. Бледный, усыпанный родинками - созвездиями, укутанный в солнечный свитер, он почему-то пахнет подгнившим яблоком и вишневыми кассетами. Солнечным увяданием. Хенджин хочет протянуть руку, из которой щекотно выплывают рыбы, к прозрачной щеке, но мальчик перед ним превращается в светлячка. Старший выворачивает голову, пытаясь уследить за мерцающим огоньком, но видит ещё одного Ёнбока.  Точнее, могилу, над которой стоит переломанное нечто, что раньше было девочкой, но теперь больше походит на паучиху.  Веснушчатое личико над эпитафией - чёрные волосы, бледные щëки, тень улыбки, школьная рубашка - вскрывает внутренности бензопилой, а смятая детская записка в руке выжигает разум. Роговица отрывается от глаза, заливая все вокруг красным. По залитому алым - будто кто-то вскрыл вены и густо полил ими все помещение - тускло освещенному коридору, Ликс убегает от первородного, неестественно - железного себя. Ищет Хенджина, откусывает от себя куски, зрит, прозревает, сжимает руку, отделенную от тела, в своей ладошке и никак не может отключиться. И поет. Вновь и вновь, раз за разом, ведь все они поют перед смертью. Песню перебивает звук чего то бьющегося о землю. Как яблоко уронили. Из шкафчика вываливается тело - будто смятая хризантема. Рядом на скотч прилеплен цветной рисунок на жёлтой бумаге. «Правосудие не восторжествует». Клубничное молоко - разведенная с молоком кровь - стекает по досчатому полу. Кап. Кап. Кап. Феликс потуже закрывает капающий кран и крадет зубную щетку, пряча ее в носок. Пробирается в комнату с мягкими стенами и присоединяется к соседу, что молитвенно бьётся в угол. Плавит щётку и нещадно водит пластмассу по стене. Остро и без лезвий. Прикладывает к своей шее. В землянке, с тихим хрипом и бульканьем, засыпает белый - белый, совсем седой ягнёнок. Хрип становится громче, пронзительнее. Ли Ёнбок - костлявый змей - голодный, голодающий, ненасытный - нависает  над своей беспомощной жертвой, беспощадно - медленно убивая мертвенно - спокойного Феликса. Засовывает ему пальцы в рот и мучает, терзает отточенными, привычными движениями маньяка - односерийника. Противный писк дополняется ещё более противным звуком отчищающегося желудка. Злобная улыбка на идеально - светлом, без единой веснушки, лице, до того остра, что может резать мироздание как тыквенный пирог. Бирки на ногах синхронно покачиваются, клацающие пасти до того провонялись трупами, что, кажется, вот вот распадутся на нитки - покрывала. Гниль и кровь пробираются в ноздри, удушая и топя, убивая обоих медленно и безнадежно. И вместе. И так холодно. Этой ночью Хенджин так и не смог проснуться.