Тайна храма Мэйдзи.

Поместье Сенджу заволокла тяжелая, пыльная тьма. Лунный свет вкрадчиво блуждал по деревянному полу, бесстыдно проникая через неплотно закрытые бумажные ставни. Прелесть традиционного японского интерьера – в его минимализме. Каждая комната со вкусом была обставлена минимумом мебели. В огромной гостиной – низкий квадратный столик из темного дерева, под ним – четыре дзабутона* бежевого цвета. У дальней стены – невысокий простой комод, на котором величественно выставлена старинная катана, над ней – два огромных расписных веера с журавлями.*  В спальнях семьи Сенджу царила такая же простая гармония: в углах комнат – футоны*, в центре – невысокие столики, на которых идеально ровно выставлены письменные принадлежности. В каждой спальне – седзи*, ведущие на широкую веранду. На стенах комнат каждого из братьев висели какэмоно* с определенным стихотворением, заботливо подобранном ими друг для друга.  В комнате Хаширамы стену украшало хайку поэта Ёса Бусона:  «Огоньки светлячков В рукав собираю – Домой иду…»  Хаширама ассоциировался у Тобирамы с летним вечером, безмятежным счастьем и красотой в обычных, будничных мелочах, потому младший выбрал для брата именно это произведение.  В комнате Тобирамы же на стене висело какэмоно с хайку великого Мацуо Басё:  «Зимнее затворничество – Тишина в сердце, Как очищение от копоти…» Неслучайно старший брат выбрал это стихотворение, так как оно, на его взгляд, полностью подходило Тобираме. Он видел его, как уравновешенного, по-зимнему колючего, но такого тихого и спокойного человека, находящегося в полной гармонии с собой, такой, что внутреннюю тишину его ничто не сможет нарушить.  Теперь, когда Хаширама исчез, оставив невольно за собой лишь кровавые следы, стихи эти вызывали только печальную тоску и выжигающее беспокойство о человеке, чье сердце светилось сотней солнц. Тобирама, осматривая дом на наличие посторонних или следов их пребывания, пытался отгонять эти мысли, но каждый раз сердце болезненно сжималось, когда он проходил мимо его пустой, словно неживой спальни. Всего несколько дней назад здесь кипела жизнь: старший брат всё время суетился, сновал из одной части дома в другую, переносил документы и книги, постоянно что-то напевал себе под нос и замолкал изредка лишь для того, чтобы сделать глоток чая. Теперь этот дом в полной темноте и оглушающей тишине был похож на спящего монаха, который больше никогда не проснется.  Мадара, подойдя к младшему Сенджу сзади, аккуратно уложил руку на его плечо. Тот вот уже несколько минут пусто смотрел на свиток со стихотворением в комнате брата.  Ему хотелось разрыдаться. Искренне, честно, второй раз в жизни просто заплакать от боли и тоски, от непонимания и сожаления. Но такой роскоши он позволить себе не мог. Не рядом с Учихой, не в комнате Хаширамы. Не сейчас и не здесь. Когда рука Мадары осторожно легла на плечо, Тобирама вздрогнул, но убирать ее не спешил. В этом жесте было столько понимания и немой поддержки. А слова им, в целом и не были нужны. Тонкая нить, связывающая их столько лет, была способна передать каждую малейшую эмоцию, импульс и желание, и их это вполне устраивало. Бесконечное понимание. Столько лет наблюдая друг за другом издалека, они научились ловить каждую перемену, каждое секундное колебание, радость, сомнение, печаль.  Тобираме хотелось схватить Учиху за руку, сжать ее до хруста, показать, что ему тоже не всё равно. Что он знает о том, как тяжело самому Мадаре и о том, как тот боится за своего младшего брата. Но этот предательский, беспощадный страх перед ним не позволял даже сдвинуться с места. Мужчина был так близко и так невероятно далеко, это раздирало и без того настрадавшуюся душу на части.  Собрав остатки решимости и воли, альбинос выпрямился и, повернувшись к Мадаре, заглянул ему в глаза.  В темных зрачках плескалась нежная печаль и такое всеобъемлющее сожаление, что тут же захотелось отвернуться, но при этом так же сильно хотелось вечно всматриваться в этот омут. Мадара думал о том же. Думал о том, как сейчас мог бы сказать сотню теплых слов, как коснулся бы его волос, как сжал бы до сломанных ребер это тело в объятиях, показывая огонь и ярость, терзавшие его вот уже столько лет и сейчас лишь усилившиеся. Но он мог просто стоять и несильно сжимать плечо Тобирамы, затягивая удавку на своей шее все туже.  – Здесь ничего нет, – мертвую тишину прервал голос альбиноса. – Я возьму нужные документы и уходим.  – Я подожду в гостиной, – развернувшись, Учиха стремительно зашагал прочь.  Спустя десять минут они уже ехали в бараки охраны и бойцов клана Сенджу, расположенные в Эдогаве. Весь путь проехали в тишине. В машине удивительным образом оказался и кот, которого Сенджу принял за врага. Видимо, тот все время следовал за ними и в итоге в последний момент запрыгнул в машину. Попутчики, в целом, против-то и не были. Тобирама пожелал остаться в машине и изучить документы, пока Мадара разбирается с вопросом о смене постов охраны в тот злополучный вечер.  *** Изуна вошел в бар. В глаза ударили тусклые вспышки красных ламп, что некрасиво выделялись на фоне классического барного интерьера. Учиха-младший любил красоту и добивался ее во всём, потому, оглядев такое уродство, не мог не закатить глаза. Усевшись за столик у стены, он подозвал к себе официантку и, обворожительно улыбаясь, сделал заказ. Никакого алкоголя, нежный молочный коктейль. Вскоре подошел и криптограф. Вместо официального приветствия использовали короткий удар ребром ладони в грудь – выдуманное самими Сенджу приветствие, не выдающее их принадлежность к клану на людях, но заставляющее подчиненных соблюдать субординацию.  – Итак, могу я узнать, что заставило вас обратиться ко мне столь поздно? – криптограф изо всех сил старался не зевнуть. – Мне нужно, чтобы ты посмотрел на кое-какие символы и сказал мне, что они могут значить. Хотя бы точечно, – Изуна достал из небольшого конверта лист бумаги с распечатанной на нем фотографией, после чего огляделся. Камер в этой части зала не было.  Криптограф всмотрелся в фотографию и задумался. Медленно потирая подбородок, он хмурился, прикрывал глаза и записывал что-то грифельным карандашом на этом самом листе. Затем спросил: – Не подскажете, чем были оставлены эти… надписи?  – Кровью. Человеческой.  Специалист сглотнул и продолжил дальше что-то писать. Спустя десять минут он закончил и протянул лист обратно Изуне. – Здесь точечный анализ. Если есть еще одна копия, я заберу и попробую выяснить подробнее.  – Нет, спасибо, этого достаточно, деньги заберешь у бармена. Доброй ночи. И побереги язык, может, еще пригодится.  Изуна, так и не прикоснувшись к молочному коктейлю, направился к выходу из бара.  Оказавшись в машине, парень стал разглядывать надписи, оставленные криптографом.  «Врата – символика синтоизма. Могут отсылать к конкретному храму, данные похожи по размеру и изгибу верхних «жердей» на врата храма Мейдзи. Верхние линии – римские цифры, странно, что их стали использовать совместно с геральдикой японской религии. Возможно, чтобы запутать или, наоборот, облегчить Вам расшифровку. Фамилия Вашего клана на мой взгляд, означает месть. С учетом синтоистской символики она может значить месть Вашей семье за грехи или призыв к покаянию. Факт начертания кровью отсылает на жертвоприношение. Возможно, это намек на принесение в жертву кому-то членов Вашего клана и/или Вашему клану».  Изуна глубоко задумался. Причем здесь храм Мэйдзи? И вообще, врата, ведущие к нему, самые известные, может, потому их и изобразили. Какое к этому имеет отношение Данзо? Каким образом он выжил, если тело оказалось погребено под завалами и даже спасатели не смогли его найти? Сбежал? Маловероятно, пожар был такой силы, что выбраться оттуда живым можно было только зная, что он произойдет. Какие еще жертвоприношения? Какому богу? С грехами ясно, наворотили много, не отмыться. Уперевшись лбом в руль, Учиха-младший обреченно вздохнул.  – Зато есть наводка на Мейдзи. Стоит проверить, но для начала лучше выяснить, где Данзо.  Изуна набрал номер младшего Сенджу. Трубку взяли сразу же. – Да, Изуна? Удалось что-то выяснить? – И да, и нет. При встрече. Где ты?  – Скоро будем у вас, там и обсудим. Езжай домой.  – Тогда лучше завтра. Я уже на ногах не стою. – Поддерживаю. Ложись тогда, с утра будем разбираться. Завтра у нас еще презентация новой линейки, не забыл? Раздался обреченный стон. Изуна действительно забыл о презентации новой спортивной линейки автомобилей, созданных совместно с Сенджу. Тобирама тихо посмеялся.  – Я сейчас съеду с моста в реку, – Учиха драматично свел брови.  – С этим придется повременить, иначе Мадара к чертям снесёт все существующие мосты. Подождем, пока состарится окончательно. – Хаха, ну, только если есть гарантия, что он в старости не сможет крушить все подряд.  – Спорно, очень спорно… Ладно, до встречи и доброй ночи, Изуна. Спасибо тебе за помощь. – Не благодари, мы все по уши в этой грязи. Спокойной ночи, приглядывай за полоумным Мадарой. – Есть, капитан.  Тобирама сбросил трубку. Изуна же направился в поместье Учиха.  ***  Мадара вернулся в машину спустя сорок минут. Оглядев себя в зеркало заднего вида, разочарованно выдохнул. Стерев с лица чужую кровь, он подкурил сигарету и прикрыл глаза. Его вдруг посетила мысль, что нужно менять методы работы с подчиненными. Он чувствовал, как возвращается к тому, от чего так отчаянно пытался бежать. К жестокости беспричинной и бесполезной. Снова сорвался, снова не смог мирно решить сложившуюся ситуацию. Спасала сигарета, ласково обдавая лицо пахучим дымом и выжигая легкие горечью.  «Я так не хотел быть похожим на него. А что теперь? Теперь я такой же безнравственный ублюдок, затирающий старые мозоли чужой кровью». «Нет. Мы отличаемся. Я способен чувствовать».  Спасительный взгляд на пассажирское сидение. Сенджу-младший мирно спал, склонив голову вбок и сжимая в руках исписанные бумаги. На заднем сидении так же мирно спал их новоиспеченный союзник – серый злобный кот. «Я чувствую. К нему, к брату, к глупому Хашираме. К себе». Протянув руку к спящему, он легко коснулся окровавленными пальцами его волос. Такие мягкие, послушные, совсем не подходящие их хозяину, но создающие такой ослепительный, притягательный контраст. И почему этот слепошарый Сенджу всегда так далеко? Не дает даже на шаг приблизиться к себе, а потом подпускает так близко и снова оказывается где-то на другом материке. Учиха вздохнул, еще несколько секунд наблюдая за Тобирамой. Затем завел машину и поехал к дому.  Глава Крови вышел из машины и, открыв дверь пассажирского сиденья, осторожно поднял на руки спящего Сенджу. Кое-как ухватив с собой документы, он вошел в дом. Тишина. Изуна уже давно видел десятый сон, а вот Мадара все никак не уймется. Кот так же бесшумно следовал за ним. Поднявшись в свою спальню, Учиха опустил Тобираму на кровать и уже собирался встать, как тот схватил его за рубашку и тихо, в бреду произнес:  – Не уходи.  В горле Мадары встал ком. Эти желанные слова, пусть и произнесенные во сне, прошибли тело зарядом электричества, а затем мягко растеклись в крови спасительным теплом.  – Я не уйду.  Осторожно отстранившись, он погладил спящего по голове и улыбнулся настолько тепло и нежно, что сам ужаснулся. Быстро скинув с себя одежду, он умылся и, переодевшись в широченные пижамные штаны, улегся рядом. Накрыл одеялом Тобираму, посчитав, что раздевать его будет как минимум не очень прилично.  «Была не была, отпинает утром, и поделом мне».  Осторожно прижавшись к нему сзади, он приобнял его правой рукой, совсем легко укладывая ее на талии младшего. Сон настиг его сразу же, в этот раз в нем не было темноты, был только чистый, мягкий и совсем не колючий свет.  *** Утро наступило слишком быстро, чтобы отдохнуть и слишком медленно, чтобы успеть сбежать от своих демонов. Солнце совершенно не хотело выглядывать из-за нагрянувших так внезапно низких грозовых. туч. В поместье Учиха царил гнетущий полумрак, а темный интерьер казался совсем черным без ярких лучей осеннего солнца.  Изуна ворвался в спальню Мадары и остановился рядом со входом, разглядывая удивительную картину. Его старший брат и лучший друг спали мирно в обнимку, тесно прижимаясь друг к другу. Нога Тобирамы была перекинута через бедро Мадары, а тот крепко обнимал его одной рукой за плечи, а второй за талию. Одеяло покоилось сбоку на полу, а шторы в комнате были плотно закрыты.  Удивленно поморгав, Учиха-младший заговорщически ухмыльнулся своим мыслям. Он подошел ближе, затем наклонился и во все горло закричал на ухо брату:  – Рота, подъем!  Мадара резко раскрыл глаза и чуть не подпрыгнул на месте, вслед за ним подорвался и Тобирама. Изуна задорно расхохотался.  – Вы не очень вовремя, голубки. Подъем.  Учиха-старший и единственный Сенджу удивленно переглянулись. Они все еще прижимались друг к другу. Губы Мадары растянулись в фирменной издевательской улыбочке, а щеки Тобирамы в несвойственной ему манере вспыхнули. Изуна уже направлялся к выходу.  – Жду вас внизу, есть разговор.  И вышел. Тобирама попытался отстраниться от Мадары, но тот прижал его еще ближе и, посмеиваясь, негромко спросил: – Удобно было?  – Очень. Жалею только, что не раздавил тебя, пока ты спал. Как это вообще вышло? – Сенджу уперся руками в грудь мужчины, пытаясь оттолкнуть его.  – Ну, ты умолял меня поспать с тобой, потому что когда же еще выдастся такая возможность разделить с моей невероятно горячей персоной кровать?  – Да пошел ты, старикашка. Еще есть силы дрочить на собственное отражение на старости лет?  – Один-один, но седой из нас двоих – ты.  – Меня благословил сам Кураоками*, между прочим.  – Не знал, что его благословение – седина в двадцать два года.  – Заткнись, ты вообще чумазый, как будто всю жизнь работал в шахте, – закатывает глаза. – Что сказал, малец? Закрыл бы ты свой очаровательный рот, или я дам тебе такую оплеуху, что забудешь, как звать тебя, – отшучивается Мадара и наконец выпускает из рук Тобираму, который сразу же отлетает на другой край кровати.  – Потом объясню. Пошли вниз, дело не ждет.  Спустя десять минут все трое сидели на кухне: Изуна с чашкой ароматного кофе, Мадара с пиалой зеленого чая, а Тобирама со стаканом минеральной воды. Все невыспавшиеся, помятые, но двое, проспавшие всю ночь в обнимку, выглядели какими-то несвойственно им довольными.  – Итак, — начал Изуна, — мне удалось выяснить примерно, что обозначают данные символы. Врата предположительно – вход в храм Мэйдзи, ваша фамилия – месть. Цифры, как мы решили раньше, обозначение жертв. Кровь – жертвоприношение, вероятно. Неясно только, почему за пятым номером они не приходят. Выжидают? Значит, за нами слежка, причем тщательная.  – Думаю, нет. Если бы хотели забрать и меня, то пришли бы за мной в Нагано, туда я прибыл один и из оружия у меня были только нож и ЮСП. Но, с учетом того, что они вытворяют, может и ждут какого-то особенного момента, если ты говоришь о жертвоприношении… – на последнем слове Тобирама поежился. Ему совершенно не хотелось думать, что его семью могли принести в жертву. – А что с Мэйдзи? Почему именно он? Это же нейтральная территория, там не может находиться убежище вражеских банд.  – Вот и мне интересно, что происходит в этом храме. Но нельзя исключать, что нам дали ложную наводку. Может в этом и есть их план: ты приходишь туда, и именно там тебе и проломят чем-нибудь череп, – Мадара задумчиво поглаживал пальцами пиалу. – Нужно проверить, однако… Я все еще не понимаю, что это значит. Что с Данзо? Мадара тяжело вздохнул. Похоже, пришло время рассказать об этом «несчастном случае» всю жестокую правду. Он, вообще-то готовился к этому, но почему-то именно сейчас слова застряли в горле. Мысли на миг перемешались, стройная башенка рухнула и теперь ее нужно собирать заново. «Ну что я? Малец, что-ли, какой?» Еще один выдох, финальный.  – Перед тем, как Тобирама расскажет о своих находках, я хотел бы рассказать тебе кое-что о.. том пожаре, – слова давались тяжело, их словно выдергивали огромными клещами прямо из цепких объятий души.  Изуна напрягся. Сердце пропустило несколько ударов. Мадара редко говорил о чем-то так серьезно, и с такой неуверенностью.  – Да?  – Его устроили мы с Хаширамой, – Учиха-старший поднял взгляд на брата, изучая его реакцию. На лице Изуны отразилась неясная смесь эмоций: что-то между полнейшим непониманием и оправдавшимися ожиданиями. Сжав рукой пиалу, Мадара продолжил: – Мы спланировали его вместе и храм подожгли тоже. Это было целенаправленное убийство нашего отца, Буцумы Сенджу и Данзо Шимуры. Не пострадали только служители храма и мы сами. Но об этом ты и сам знаешь. Это если коротко, – Мадара опустил взгляд. Он ненавидел непредсказуемость людей, а боялся непредсказуемость реакции брата.  Взгляд Изуны словно заволокло туманом. Что-то внутри треснуло, тряхнуло с такой силой, что снова найти равновесие было, казалось, невозможно. Брат отцеубийца. Как к этому можно отнестись? Как впустить в свое сердце этот яд? Нет ли шанса, что следующим может стать он сам? – Ты знал? – обращается к Тобираме.  – Знал, – рубиновые глаза смотрели твердо, неотрывно, без какого-либо оттенка эмоций.  – Почему не рассказали раньше? Вы оба. Мы же не чужие люди. А если.. если бы всего этого не случилось, вы бы так и продолжили скрывать от меня убийство моего отца моим же братом?  – Прости, Изуна, я должен был рассказать раньше. Я просто.. не знал, как ты отнесешься к этому, не отвернешься ли от меня? Не начнешь ли думать о том, как я на него похож, сотворив такое, – на последнем предложении голос предательски дрогнул, Мадара резко встал и подошел к раковине, тщательно пытаясь отмыть чистую пиалу. Не мог найти в себе силы снова посмотреть на лицо брата. – Я тоже должен извиниться. Было неправильно скрывать от тебя такие важные подробности твоей же жизни. Прости, – в голосе Сенджу все так же слышался металл, но и чувствовался жар, плавящий его с каждым словом.  Повисло молчание. Взгляды троих блуждали по просторному помещению, но ни в коем разе не могли встретиться. Изуна сейчас проигрывал в бою самому себе. Он не злился на брата за этот поступок, он злился на недоверие, на их слабость.  Спустя несколько удушающих минут, когда воздуха всем стало катастрофически не хватать от звенящего в нем свинцового напряжения, голос Изуны раздался приглушенно:  – Спасибо, Мадара.  Их взгляды всё-таки встретились. Взгляд убийцы и взгляд заложника вечных жестоких тайн.  – За что.. ты благодаришь меня? – искреннее непонимание.  – За то, что ты избавил мир от этой кровавой заразы. Но рассказать все же надо было пораньше, а не когда припёрло.  Учиха-младший подошел к брату и, похлопав его по плечу, крепко обнял. Тобирама неловко отвернулся, делая глоток минералки.  – А ты чего встал там? – Изуна притянул Сенджу к себе и крепко обнял. Тот неловко уложил руки на спины Учих и искренне улыбнулся, наклонив голову.  Внутри младшего Крови горело пламя. Любви, благодарности и ненависти. Ненависти к отцу, любви к своим самым близким людям, благодарности к брату. Но еще совсем немного колола внутри обида, но она была столь незначительна сейчас, что он твердо решил разобраться с ней потом, когда все наконец наладится. Почему он так легко отнесся к этой новости? Потому что он давно догадывался, что в этой истории что-то явно нечисто, но вечно отгонял эти мысли, занимая себя более важными, на его взгляд, делами.  – Ладно, разберемся позже со всей этой вашей великой тайной. Что с Данзо? – подал голос Изуна, усевшись на высокий барный стул, стоящий у черного мраморного стола.  – Так вот.. Я прошерстил документы о том дне. Тела моего отца и Данзо найдены не были даже после полного разбора завалов, однако этот факт был напечатан на одной единственной бумаге, которая затерялась в общих отчетах. До нее в суматохе никто так и не добрался, а Хаширама с Мадарой тогда были заняты приемкой дел глав кланов. Две из трех урн с прахом на погребальной церемонии и на кладбище были пусты. Вероятно, они смогли выбраться из-под завалов в момент тушения пожара и затаились где-то на такой долгий срок. Видимо, в храме Мэйдзи. Мы не были там как раз семь лет, в последний раз ходили туда в составе четырех главных кланов в начале января, соблюдая хацумодэ*. Видимо, все это время за нами пристально наблюдали и ноги растут как раз из этого храма.  Никто не говорил ни слова, погруженные в свои мысли. Зло невозможно искоренить полностью. Оно всегда найдет лазейку, самую маленькую щель, чтобы выжить и продолжать сеять хаос.  Тишину прервал Мадара: – Разнесем это место ко всем чертям. В этот раз этих живучих стариков будем жечь собственноручно, медленно и мучительно.