the abyss calls out to the abyss.

      

Глава 4 – Подвалы и семьи.

      В комнате приятно пахло сандалом, а утро Аарона начиналось с растяжки уже несколько лет. Он просыпался на полтора часа раньше, морщил нос, поднимаясь с постели, неторопливо выползал из пижамы, надевал затасканный спортивный костюм и утопал в движениях собственного тела. Закрывая глаза, тянул руки и шею, разминал затекшие за ночь мышцы и особое внимание уделял спине: опускался на колени, выгибал поясницу, разогревая ее перед следующим элементов. Сгибал руки в локтях, прижимая ладони и предплечья к коврику, после чего отрывал ноги от пола, поднимая их так, чтобы все его тело походило на ровную линию, затем кренил корпус в сторону своего лица, прогибаясь, и замирал так на несколько минут, пока на руках не показывались вздутые вены, а в голову не приливала кровь. После этого он возвращался в коленно-локтевую и переводил дыхание: кто бы что ни говорил, растяжка отнимала довольно много сил.       Идеальная утренняя рутина была прервана трелью мобильника, которая заставила Аарона в легком испуге дернуться. На дисплее высветилась фотография близнецов, сделанная Ники на прошлое Рождество. Легкая улыбка Эндрю, увековеченная на этом кадре, всегда отдавалась в сердце Аарона теплом. Их семье понадобились годы и сотни сеансов у психолога, чтобы решить все разногласия и остаться в жизни друг друга на правах братьев, а не разлететься кто куда после выпуска. И семейство Хэммиков-Миньярдов до одури ценило эту связь (Ники лепетал об этом каждый раз, когда они оказывались вместе, Аарон и Эндрю воздерживались от комментариев, но не пытались отрицать, что расценивалось кузеном как согласие).       — Нужна помощь. — раздался из трубки грубый голос брата, и Аарон напрягся: Эндрю не просил помощи. Ни разу за те годы, что они провели вместе (исключая случай с психологическим портретом, потому что, Аарон уверен, это дело Ники). — Достань отпечатки Джостена.       — Отпечатки… — тупо повторил Аарон, будто пытаясь признать реальность этой просьбы. Он невольно расслабился поначалу, потому что Эндрю не в опасности, не ранен и не умирает под каким-нибудь мостом. — Ты не можешь просто попросить их у него или тебе принципиально важно ставить под угрозу мой хлипкий моральный кодекс?       — У меня нет на это оснований. Ты сможешь или нет?       Аарон задумчиво прикусил губу. С одной стороны, это противоречит всему, в чем он пытался уверить своих клиентов («Вы здесь в полной безопасности», «Никто за вами не следит», «Все, что вы здесь скажете, останется в этом кабинете»), но с другой стороны — Эндрю, который никогда в жизни не попросил бы чего-то без собой надобности. Аарон сдался, понимая, что ради брата он готов спалить весь чертов мир, даже если это означает нарушить все клятвы, что он когда-либо давал. Они оба пережили слишком много дерьма, чтобы ставить что-то выше, чем их связь.       — Смогу, но зачем?       — Он что-нибудь говорил тебе о своем прошлом? — Аарон тупо кивнул, запоздало понимая, что брат этого не видит и ждет ответа, так что Миньярд угукнул в трубку, начиная ногой сворачивать коврик для йоги. — О нем ничего не известно до поступления в колледж. Ники перерыл все, что мог — и тишина.       — У тебя есть какая-то теория, так?       — Кевин считает, что он знает больше, чем говорит и мне бы хотелось убедиться, что ты работаешь не с психопатом-убийцей.       — Ой, я теперь работаю на Кевина? У меня сеанс с Нилом сегодня в десять, подъезжай к двенадцати.       Эндрю устало вздохнул в трубку и сбросил вызов, что полагалось расценивать как согласие с планом действий, а Аарон замер перед дверью в ванную комнату. Черт, сегодня один из тех дней. «Теми» днями в их семье обозначались дни, когда призраки прошлого подбирались слишком быстро и стремительно, когда любое действие или воспоминание вызывало тошноту. Сейчас все тело Аарона напряглось, каждый мускул дрожал, в желудке завязался свинцовый клубок страха, настолько тяжелый, что пригвоздил мужчину к месту. Перед глазами замельтешили вспышки прошлого, которое Миньярд старался похоронить настолько глубоко в своей голове, насколько это было возможно.       Аарон задыхается. Он снова маленький и мать грузной тучей возвышается над ним, пока его желудок выворачивает наизнанку: она снова ударила слишком сильно.       Его тошнит, руки трясутся, он медленно оседает на колени. Он снова заперт в темной, затхлой ванной комнате и его ногти впиваются в деревянную дверь, чтобы выцарапать себе путь наружу.       Он пытается проморгаться и вынырнуть из пучины тяжелых воспоминаний, но глаза режет слишком яркий свет. Он снова заперт и его горло кровоточит от того, насколько громко он кричит. Несколько ногтей вырвано с корнем, и они обломками застревают в двери.        Аарон без сил падает на пол и подтягивает колени к груди, силясь сжаться в самый крошечный комок и исчезнуть.       Сегодня семьсот девяносто восьмой день, как он скучает по наркотикам.       

҉

      — Ты такое ничтожество.

— Да пошла ты.

      — Нужно было оставить вас обоих в детском доме. Видит Бог, я была слишком добра, когда решила вернуться за таким неблагодарным ребенком, как ты.       

— Мне не за что тебя благодарить.

      — Мне нужно было сделать аборт, но Бог не позволил мне этого. Ты должен благодарить его за это каждый день.       

— Зато Бог позволяет тебе бухать и трахаться за дозу.

      — Никто и никогда не будет любить тебя.       

— А мне и не нужна мне

эта блядская любовь.

             Слова матери эхом отдавался в голове, пока в глотке одна за одной исчезали таблетки. Аарон любил обезболивающие. Не так, как экстази или героин, не так, как алкоголь и не так, как саморазрушение в целом. Но рецептурные препараты, украденные у матери, тоже были потрясающими. До определенного момента. Сначала употребление было чем-то, что позволяло почувствовать себя счастливым. Это была мягкая дымка, обволакивающая все его сознание, как сигаретный дым или облако. Это был кокон, в котором он мог спрятаться и представить, что мать его любит, что не было этих ужасных чердаков и шкафов, в которых его запирали на несколько дней, пока не вспоминали, что ребенку нужно хотя бы пить.       Изначально, красть таблетки Тильды было способом выживания, потому что сил, чтобы дать отпор, попросту не было. Откуда им было взяться? У Аарона никогда не было достаточного количества еды и витаминов, его тело покрывало множество гематом и кровоподтеков, он выглядел так, будто умер несколько дней назад, а фанатично-религиозная мать-наркоманка просто забыла отпеть его в каком-нибудь храме и похоронить без почестей. Это было так называемое «розовое употребление», когда ты принимаешь дозу не из-за того, что умрешь без нее, а потому что это, блять, весело.       Но веселье закончилось, когда Аарон затесался в компанию торчков и ему рассказали о том, как и что употреблять, чтобы испытать эйфорический восторг. С того момента его жизнь превратилась в карусель из насилия со стороны матери и приступов самоуничтожения, когда он пропадал на несколько дней в квартире очередного «друга по употреблению», чтобы с головой удариться в очередной марафон.       Разрушать себя собственными руками не страшно, когда ты уже развалился на множество осколков и каждая клеточка твоего тела болит и кровоточит. Не страшно, когда мать, которую ты, вроде как, любишь, без стеснения скидывает с себя одежду и падает на член очередного мерзкого дилера, чтобы получить дозу. И ей совершенно плевать, что где-то в доме находится ребенок, у которого больше не будет здорового представления о сексе и о матери, потому что в его сознании две эти вещи сплелись воедино и образовали странный, пугающий паразитический союз.       Не страшно, когда ты слышишь, что очередной ухажёр упоминает твое имя, трахая твою мать на диване, где ты делаешь уроки. Не страшно, когда он предлагает подложить ребенка под какого-нибудь богатенького торчка, чтобы срубить побольше денег. Не страшно, когда мать говорит: «Мой сын ничтожество, но хотя бы не педик», потому что ее искаженный наркотиками моральный кодекс ужасающе прост: гомосексуализм — грех, а героин и алкоголь — божья благодать. Частично, но Ааарон согласен с последним.       Причинять себе боль, изнуряя тело марафонами, — не страшно, это скорее иллюзорный контроль. Теперь ты сам можешь решать, когда и почему тебе будет больно, радостно, плохо, грустно. И Аарон велся на эту иллюзию, смешивая позыв к саморазрушению с любой наркотической смесью рядом с собой. Кто-то когда-то сказал, что наркоманы употребляют, потому что им плевать на собственную жизнь. Трезвый Аарон думал, что это так. Наркотически пьяный Аарон смеялся и, вгоняя шприц в вену, думал, что он употребляет, чтобы выжить.       Где-то посреди методичного подбора новых препаратов Тильда умерла. Конечно, этому поспособствовал Эндрю, ведь он «обещал», и Аарон был так зол, так чертовски зол, потому что слова давно потеряли для него какое-то значения. Обещания, клятвы, разговоры — пустой треп, который не значил абсолютно ни-че-го. Тильда разрушила его до основания, вбила в его голову свои собственные заветы и собиралась отправить в свободное плавание корабль с такими пробоинами, что он пошел бы ко дну, если бы только коснулся водной глади. Между днями, где она упарывалась до бессознательного состояния и днями, когда она трахалась, чтобы получить дозу, были редкие моменты трезвости, когда Тильда правда была матерью. Были завтраки перед школой, были вопросы о его самочувствии и учебе, были обещания, что она бросит, перестанет употреблять и они смогут жить, как нормальные люди. А потом все начиналось по новой: очередная доза, истерическое состояние и новые гематомы на теле ребенка, которому только вчера она клялась стать человеком. Самое обидное — всем вокруг было плевать. Самое разрушительное — Аарон каждый раз верил. Прощал. Старался забыть. Он каждый раз шел на поводу у своих несбыточных мечт о семье и разбивался о суровую реальность. А потом вера закончилась. Оставила его в промежутках между употреблением и сеансами физического воспитания Тильды. Слова перестали иметь для него вес, они стали тем, чем им и положено быть — пустым трепом, не достойным внимания.       А потом появился Эндрю, весь из себя такой «держащий слово», даже если его, блять, не просили об этом. Даже если его забота нахуй была никому не нужна, потому что Аарон привык жить так. Привык к наркотикам, к жестокой матери, к постоянным избиениям, к тому, что блядские обещания никто не держит. Так строилась его жизнь и, пьянея от кислот, он понимал, что ему плевать. Кончено, Аарон его ненавидел, потому что он все, черт возьми, сломал. Разрушил то, что осталось от Тильды и бросил на развалинах собственной личности, ожидания если не благодарности, то хотя бы понимания. Проблема в том, что Аарон не понимал. Привычный уклад канул в лету, остались только наркотики и новообретенная семья в лице брата-близнеца и шумного, надоедливого, любвеобильного Ники Хэммика. От них хотелось сбежать, потому что они не вписывались. Они оба казались какими-то нереальными: Эндрю, который давал и сдерживал свои обещания, даже если приходилось плеваться кровью, и Ники, который когда-то был готов убить себя, а потом его собрали по кусочкам и подарили любовь. От них хотелось сбежать. Так Аарон и поступал: пропадал, встречался с «друзьями» и запирался в чьей-нибудь квартире, принимая все, что ему сунут в руки.       Он нюхал, не обращая внимания на то, как горит его носоглотка, кололся, игнорируя ноющую боль в сгибе локтя и пытался смириться. Он не любил Тильду. Ненавидел. Боялся. Презирал. Но не любил. Она самолично выжала это чувство из него, и Аарон смирился с этим, но Эндрю? Он появился неожиданно, как гром среди ясного неба. Защитил его от Тильды и дал то блядское обещание о защите. Был рядом, и Аарон привык к тому, что может опереться на его плечо. Привык видеть его рядом с собой. Привык к наличию брата.       А потом произошла авария и Эндрю оказался в больнице.       На грани ебаной смерти.       Бледный и забинтованный с ног до головы.       Мир Аарон снова пошатнулся, когда он увидел это. Он начал расползаться по швам и рушиться на глазах, потому что Эндрю не открывал глаза и не реагировал на звуки собственного имени. На какую-то секунду показалось, что он мертв. Конечно, Аарон был чертовски зол. Он мог потерять единственного человека, которого считал семьей. Он мог лишиться Эндрю, как только научился существовать с мыслью о том, что у него есть кто-то близкий. Родной. Драгоценный.       Ровная дорожка белого порошка снова оказывалась перед глазами, когда Аарон думал об этом, и мир вдруг сужался только до жгучей боли в носоглотки.       После таких побегов Аарон просыпался где угодно, но только не в доме, где теперь проживало семейство Хэммиков-Миньярдов. Несмело голова поднимается с тягучим хрустом шеи, и Аарон со стоном падает обратно на подушки, жмурясь от слишком яркого света. Пробуждение никогда не было приятным после марафонов: горло нещадно горело, словно обожжённое кислотой, тело сковывало холодом и дрожью, глаза резала сухость. Каждое утро начиналось разбито, скомкано, панически. Фокусирование на предметах, находящихся в комнате, было сродни подвигу, потому что ореховые глаза все ещё были поддёрнуты пленкой наркотического опьянения и организму требовалось время на то, чтобы переключиться от бессознательного к суровой реальности. Аарон шумно вдохнул, со свистом втягивая в себя воздух, и снова приподнялся на локтях, осматривая помещение, в котором находился. Это была темная захламленная комнатка, похожая на кладовку: то тут, то там валялись какие-то тряпки, книги и посуда, в углу лежал одинокий использованный шприц. При взгляде на него что-то неприятно заныло в правой руке. Аарон не помнил, чтобы кололся вчера, а воспоминание о дерущей боли в носоглотке, когда он нюхал очередной порошок, было слишком свежо, чтобы выжечь его из подкорки. Следовательно, шприц не его. Да и квартирка не принадлежит никому из его знакомых. Взгляд вдруг зацепился за женское тело справа от него. Обнаженное, покрытое маленькими язвочками, дистрофично худое и угловатое. Взглядом он прошелся от костлявых бедер, на которых что-то все еще влажно поблескивало, до плеч, по которым были разбросаны сухие, ломкие блондинистые локоны. Тошнота моментально забилась в горле. Что. Он. Блять. Принял.       Первая мысль — «мать», а потом язвительный голос в голове услужливо напомнил, что Тильда умерла и уже какое-то время гниёт под землёй. Аарон рассмеялся. Злобно, истерически, маниакально. Девушка вдруг дернулась и подскочила с кровати, яростно дёргая себя за волосы и с ужасом вглядываясь в человека перед собой. Она была высокой, выше, чем Аарон, но костлявой, со вздутыми синеющими венами на руках, покрасневшими белками глаз и маской вселенского страдания на лице. Такие истерики он видел у каждое утро после марафонов. Он не помнил, как они оказывались в кровати и как происходил сам процесс, потому что накануне угашивался до состояния, когда было плевать, с кем и где трахаться. Он каждый раз просыпался с очередной безликой шлюхой, напоминавшей мать до крика, до побелевших от сжатия костяшек пальцев, до паники. Изъеденный наркотиками мозг упрямо отказывался восстанавливать события прошлой недели в памяти, но Аарон знал, что потащился за этой девушкой только потому, что она девушка. Потому что слова матери о геях набатом стучали в голове и не желали теряться даже под химической тяжестью препаратов. Как у Аарона вставало и как он терпел эту близость — загадка, потому что женщины никогда не были в представлении Аарона сексуальными. Жестокими? Да. Опасными? Конечно. Пугающими? Абсолютно. Но никогда сексуальными.       — Не хочешь принять душ? Выглядишь хуево…       Аарон не хотелось слушать, что еще ему скажет эта отвратительная блядь, потому что стало мерзко. Душно. Грязно. Неправильно. Чувства отвратительны по своей природе, но когда ты не понимаешь, на кого они направлены, становится еще хуже. Аарон в спешке одевается и выходит из квартиры, двигаясь вниз по улице, мечтая снова оказаться дома. Под душем. Стереть с себя грязь, пот и то, что происходило в эту неделю.       Первое, что увидел Аарон, когда вернулся в квартиру — заплаканные глаза Ники. Может, он бы попытался спросить, что вызвало у кузена слезы, но перегруженный наркотической стимуляцией мозг не позволял сложить буквы в слова, а их — в предложения. Ему нужен был сон, вода и, в скором будущем, доза. Руки в месте сгиба ныли, запястья ломило, а сердце стучало так громко, что Аарону казалось, что все его тело пульсирует. Он уже почти дошел до своей комнаты, предвкушая слишком яркие сны, но кто-то перехватил его за руку, вызывая болезненные вскрик. Перед глазами появилось лицо, так похожее на его собственное, но искаженное маской злости. Эндрю смотрел прямо на него, щурясь и поджимая губы. Возможно, он что-то говорил, но пик концентрации Аарона во время наркотического опьянения — пять секунд смотреть куда-то в потолок, потом ему становилось скучно, и он переключался на что-то другое. Возможно, со стороны он выглядел, как душевнобольной, потому что его глаза метались из стороны в сторону, но имели ли это для него какое-то значение? Абсолютно нет.       Второе, что он увидел — закрытая прямо перед его носом деревянная дверь ванной. Не будь в его организме наркотиков, он бы, наверное, даже испугался, потому что когда-то Тильда, приложившись к бутылке, тоже запирала его, чтобы он не мешался под ногами. Тогда, правда, была не ванная комната, а чердак, находившийся под самой крышей. Там было очень холодно зимой, поэтому маленький ребенок сжимался в комочек, прижимая колени к груди, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Он трясся, его губы были синими от холода, тело болело из-за долгого нахождения в неудобной позе, а ноги подгибались, когда, трезвея, мать открывала дверь чердака, чтобы Аарон вывалился оттуда. Летом там было очень жарко, Миньярд задыхался, его тело горело изнутри, он потел и чувствовал, как немеют конечности. Нестерпимо хотелось пить, в глазах темнело, а язык прилипал к небу. Он падал на пол, когда дверь открывалась, и лежал прямо перед ней, пытаясь найти в себе силы, чтобы встать и сделать хотя бы глоток.       Аарон мог бы испугаться, но вместо этого он встал перед дверью, как вкопанный и смеялся, как умалишенный. Химическая улыбка, такая привычная, когда он под дозой, но не касающаяся глаз, разрезала его лицо, когда он задушено спросил, какого черта его тут заперли. Аарон слышал, как хлопнула входная дверь в их квартиру, слышал, как через несколько часов кто-то снова вошел в дом и привалился к двери в ванную. Миньярд снова попытался выяснить причину его вынужденного затворничества, но столкнулся с глухой тишиной. Тогда Аарон тоже привалился к двери, прижался к ней спиной и услышал хриплый голос брата: «Ты слезешь с этого дерьма». Вот тогда все встало на свои места и Миньярд вздрогнул всем телом: он начал употреблять, когда жил с Тильдой, и плотно сидел на наркоте, когда впервые встретился с Эндрю, сейчас он уже не представлял ни дня без очередной дозы. И он знал, что будет с его телом, когда наркотики выйдут из его организма. Он уже чувствовал, как начинают ныть мышцы и понимал, что сломается под тяжестью ломки, но он снова засмеялся. Это был истерический смех, граничащий с плачем, он смеялся, смеялся и смеялся, а потом кричал. Он вопил и стонал, скулил, как побитое животное, и бился затылком о дверь, но никто не собирался его выпускать. Аарон думал, что мог бы вскрыть себе горло, но кто-то предусмотрительно вынес все, что могло бы послужить оружием. Он заперт и в этот раз Тильда не выпустит его, когда протрезвеет. «Твоя мать мертва, Аарон, ей похуй» — подумал он, фыркая, а потом добавил: «Ей и при жизни было похуй».       Первая ночь прошла как в тумане: он вспоминал, как познакомился с компанией таких же детей из неблагополучных семей, как хорошо влился в их коллектив и как его жизнь пошла по наклонной. У одного из друзей, Теодора, был старший брат, который употреблял. Как-то Тео украл у него траву, и они с Аароном раскурили свой первый косяк. Тогда было плохо: Миньярд лежал на столе в лесу и не понимал, что с ним происходит. Больше пробовать не хотелось, но на следующий день Тильда снова покрыла его тело синяками и ссадинами, выгнала из дома и принялась за сосание членов. Аарон, весь в крови и с рассеченной бровью, завалился домой к Тео, который предложил покурить снова, сказав, что в первый раз всегда плохо. После этого они полгода стабильно курили и делили между собой рецептурные препараты, которые Аарон воровал у матери. Как сигареты: утром, в обед, вечером и перед сном, забравшись на крышу местного заброшенного магазина. А потом травки перестало хватать и Тео предложил перейти на что-то покрепче, всучив в руки Аарона пакетик с каким-то белым порошком.       На второй день тело горело изнутри, он метался от стены к стене, бессвязно умолял о чем-то, воспоминания проносились яркой вспышкой. Когда Эндрю загремел в колонию, Аарон уже год сидел на героине, его вены были исколоты дрожащими руками, под тонкой кожей чернели кровеносные сосуды, а тело при любом неудачном движении пробивала ноющая боль. Он сильно похудел, но продолжал встречаться с Тео и колоться; в наркотическом опьянении они целовались, занимались разбоем, и Аарон чувствовал себя живым, когда вставлял иголку в вену под одобрительное улюлюканье друга. А потом умерла Тильда и что-то в Миньярде сломалось окончательно: он был привязан к ней так же сильно, как ненавидел. Он помнил, как винил в ее смерти Эндрю, когда навещал его в больнице, помнил, как срывал голос, крича на брата, помнил, как заглядывал в его опустевшие глаза и помнил, как пришло осознание: Эндрю не планировал выжить в той аварии. Помнил, как это разбило его вдребезги.       Помнил, помнил, помнил, помнил — он все помнил, но ничего не мог с собой поделать. Выскочив за дверь в одной легкой майке, Аарон пришел к Тео. Там было уже несколько его друзей, и Аарон пропал почти на неделю, этот марафон был худшим в его жизни, потому что наркотики только обостряли режущую боль и ярость. Доза не успевала выветриться из его организма, как он снова принимал что-то, любезно всунутое в его дрожащие руки. Они почти не ели, только пили и употребляли, валялись полумертвые на диванах и уже даже не смеялись — иногда становилось так плохо, что они не могли даже говорить. Это перестало быть «розовым употреблением», они больше не употребляли для того, чтобы почувствовать удовольствие, они делали это, чтобы не умереть, но Аарону было плевать.       Плевать на то, что это когда-нибудь все равно убьет его, плевать на то, что Тео передознулся, плевать на то, что они тогда все выскочили из его квартиры, даже не вызвав скорую, плевать, как на него смотрели Эндрю и Ники, когда он вернулся домой — он выглядел отвратительно и вонял, как разлагающее тело, но на это тоже плевать. Аарону было плевать, когда старший брат Тео, которого он случайно встретил на улице через несколько дней, сообщил, что Теодор умер. Ему было плевать ровно до того момента, пока он не понял, через что его заставлял пройти Эндрю — сейчас он был в искреннем ужасе.       К вечеру второго дня начался самый настоящий ад: Аарон чувствовал, как все кости в его теле ломаются, почти слышал их хруст и ощущал горячую кровь на своих руках. Он метался из угла в угол, сбивая руки и ноги в кровь, прислонялся к ледяным кафельным стенам, чтобы унять жжение. Ему казалось, что он горит изнутри, что мертвая мать и Тео стоят рядом, хватают его за волосы, тянут на себя и шипят проклятья, винят его в своей смерти. Галлюцинации были такими реальными, что Аарон забивался в угол, пытаясь уйти от их прикосновений и умолял, чтобы это все закончилось.       

— Пожалуйста, убей меня, Эндрю, пожалуйстапожалуйстапожалуйста

      Аарон не знал, слышал ли его брат, но на долю секунды ему показалось, что он услышал, как кто-то ударил по двери, как кто-то, кажется, Ники, завет его по имени, а потом в глазах потемнело и Миньярд провалился в беспамятство. Он больше не различал образы, которые возникали перед ним, рыдания разрывали горло,       

— Я больше не могу...

      он царапал собственное тело ногтями, пытаясь вырвать то, что, блять, кровоточит и горит огнем внутри него,       

— …умоляю, убей

      не мог думать, его тошнило, одежда липла к телу,       

— пожалуйстапожалуйстапожалуйста

      он кричал, срывая голос, со всей силы бился затылком о стену, пытаясь ударить так сильно, чтобы потерять сознание и просто не чувствовать. Ему казалось, что его тело раздавили стены ванной, что собственное сердце бьется где-то в горле, пытаясь выскочить из него. Аарон думал, что умирает, когда почувствовал прикосновение к его голому плечу. Он дернулся и тело снова пронзила яркая вспышка боли, закричал, когда прикосновение повторилось и почти потерял сознание, когда что-то прохладное опустили на его тело. Легче стало лишь на мгновение, а потом ему стало казаться, что ему семь и мать заперла его на чердаке холодной январской ночью. Он пытался заставить себя открыть глаза, чтобы убедиться, что это не так, но все, что он видел — блядская темнота, все, что он чувствовал — холод несмотря на то, что все его тело горит. И это просто разрывало его изнутри, он снова кричал и пытался избавиться от фантомных образов подвала, от горячих рук, обжигающих его предплечья, от того, что кто-то звал его. Он никогда так не вопил, не плакал и не хотел умереть, как в эти… дни? Недели? Месяцы? Годы? Тысячелетия? Он, блять, понятия не имел, сколько он провел в этом аду.       Три недели Аарон бился в агонии, срывал ногти, цепляясь за дверь и собственное тело, кричал и умолял о смерти, и три недели его братья оставались глухи ко всем его молитвам. Три недели он метался из стороны в сторону, слушая голоса матери и Тео, обвиняющие и полные желчи. Три недели он считал себя мертвым, а потом ломка отступила и его, наконец, выпустили из блядски тесной ванной. Аарон слышал, как вскрикнул Ники, когда смог войти в помещение, ставшее для Миньярда пыточной, и только через две недели, когда он набрался достаточно сил для того, чтобы просто говорить, Хэммик признался, что кафельные стены были заляпаны кровью, где-то засохла рвота и валялись сорванные ногти. Аарону было не жаль, потому что теперь он физически не способен находиться в замкнутых помещениях. Нестерпимо хотелось уколоться снова, но он понимал, что стоит ему употребить, как братья снова запрут его в ванной и ему придется проходить через ломку заново. Он бы не пережил этого, его сердце бы остановилось, он бы захлебнулся собственной рвотой или вскрыл бы вены чертовыми ногтями, но не пережил бы эту агонию снова.       Почти две недели он лежал на кровати не в силах пошевелиться, почти не разговаривал и старался не смотреть в сторону братьев. С Ники было сложно — он почти не отходил от его постели, кормил с ложечки и постоянно извинялся. Аарону было смешно, потому что не Ники виноват в том, что он подсел на наркотики, не он виноват в том, что три недели его пытали призрак матери и Теодора, не он виноват в том, что на его руках отсутствует несколько ногтей. Не он виноват во всем этом, но он извинялся, и Аарон честно пытался простить его, но глухая обида не позволяла этого сделать.       С Эндрю было просто: он ни разу не пришел, чтобы навестить брата. Последний раз они виделись, когда он запер Аарона в ванной и в следующий раз он увидел брата только тогда, когда самостоятельно смог встать с кровати. Он поплелся на кухню, придерживаясь за стены, и там уже сидел Эндрю. Они даже не взглянули друг на друга: Аарон — потому что был чертовски зол, а Эндрю, казалось, его попросту игнорировал. Так что в тишине они просидели на кухне до самого прихода Ники, после которого Эндрю ушел и не возвращался домой несколько дней. После его возвращения ничего не изменилось: они игнорировали существование друг друга, не разговаривали и не пересекались взглядами. Они будто стали чужими и это было почти смешно. Их разлучили в детстве, они не знали о существовании друг друга больше десяти лет, но пытались наладить отношения после того, как оказались под крышей дома Тильды, а теперь между ними снова огромная кирпичная стена, пересечь которую не решались они оба.       

҉

      Аарон не помнил, как переоделся, вылетел из квартиры и поймал такси, не помнил, как назвал адрес больницы и забежал в офис. Все его действия были автоматическими, выверенными и правильными. Этот механизм в него тоже когда-то вбила мать: что бы ни случилось, никто не должен был догадаться, что что-то не так. Изначально он приучил себя двигаться без дрожи, когда мать особенно сильно расходилась и избивала его тем, что по руку попадется, а годы спустя Аарон научился переживать паническую атаку глубоко внутри себя, так, чтобы никто не догадался.       Тяжело упав в свое кресло, Миньярд сжал пальцами переносицу, выравнивая дыхание. Ты в Вашингтоне. В своем кабинете. Ты один. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. Аарон повторял эту мантру вплоть до того момента, пока в кабинет яростной волной не ввалился Нил Джостен. Он торопливо извинялся за опоздание (у него была еще целая минута, отметил Аарон, когда мельком взглянул на часы, но тактично промолчал об этом), ругался и плевался ядом в адрес таксистов, которые не могут пять блядских минут не устаивать аварии на пустом месте. Что ж, в этом Аарон был с ним согласен, но ни один мускул на его лице не дрогнул, тело наконец-то снова подчинилось ему. Как только Нил упал на свой диван и скрестил руки на груди, сдувая упавшую на глаза челку, Миньярд тоже занял свое место напротив. Они вежливо кивнули друг дугу и сеанс официально начался, но с самого начала Нил был слишком напряжен: он то и дело обрывался и стопорил себя, когда говорил слишком много и долго, односложно отвечал на простые вопросы и нервно выворачивал пальцы. Аарон цеплялся за эту нервозность, позволяя себе уделить больше внимания языку тела Джостена и паническим ноткам в его голосе, а не тому, что он говорит. Когда Нил в очередной раз оборвался и со свистом втянул в себя воздух, Миньярд молча поставил перед ним бутылку воды, получая в ответ благодарный взгляд.       — Почему ты чувствуешь потребность обрывать себя, когда говоришь? — стоило вопросу сорваться с губ Аарона, как Нил с силой сжал в руках все еще закрытую бутылку. Напряжение почти искрилось в помещении, но иногда оно было нужно, чтобы разговор шел в правильном русле, и терапия работала.       — Моя мама… У нее была мания преследования или что-то такое, она все время думала, что мой отец следит за нами после того, как она забрала меня и ушла от него. — дрожащими пальцами Нил все же открыл бутылку и припал к горлышку губами, давая себе передышку. — Она говорила, что мне нужно быть тихим, чтобы он нас не нашел, и очень злилась, когда я говорил не по делу и слишком много. В конце концов, я почти перестал говорить.       — Ты боишься, что кто-то будет злиться на тебя из-за того, что, как тебе кажется, ты много говоришь?       — Думаю, да?       О, это было слишком. Весь Нил и его многочисленные барьеры, которые он возводил годами, то, как он дергался от резких движений и постоянно бегал взглядом по помещению, словно продумывая пути бегства, — все это было слишком для одного человека и сердце Аарона непроизвольно сжалось. Он вдруг отчетливо увидел, как маленький Нил воодушевленно рассказывает матери о своем дне, а вместо теплой улыбки получает хлесткий удар и приказание молчать, как это происходит снова и снова, и снова, и снова, пока ребенок совсем не перестает говорить.       — Нил, если кто-то имеет проблемы с тем, что и как ты говоришь, — это только их проблемы. Уверен, в твоей жизни есть люди, которые не раз говорили тебе нечто подобное. — по тому, как опустились плечи Нила, Аарон понял, что попал в точку. Он был более, чем уверен, что Джостен и сам осознавал это, но установка «говоришь — страдаешь» слишком плотно засела в травмированной голове. — Никто не будет бить или злиться на тебя, если ты начнешь говорить. Я не требую от тебя моментального изменения и не жду, что ты начнешь трещать без умолку, выйдя за двери моего кабинета, я бы хотел, чтобы ты начинал с чего-то не такого глобального. Например, расскажи о своей матери. Какая она?       Нил прикусил губу, задумчиво уставился в потолок и замолчал, словно прикидывая варианты того, что он бы ответить на этот вопрос. Аарон не давил и не пытался задавать наводящие вопросы. Сейчас они находились на той ступени, через которую он не мог протащить Нила насильно. Если он не захочет говорить сам, то ничто не заставит его это сделать. И Джостен молчал. Так долго, что Аарон уже почти сдался и готовился перевести тему на что-то более безопасное, оставить зажим в общении на потом. И как только он открыл рот, чтобы сделать это, Нил вдруг заговорил и улыбнулся уголками губ. Он рассказывает, опуская многие детали. Аарон понимает, что рано или поздно ему придется столкнуться с ними, но сейчас это кажется правильным. Он не хочет выуживать из него слова, которые рождаются долго и тяжело, потому что Нил, скорее всего, впервые говорит об этом так открыто.       — Когда она была рядом, мне хотелось исчезнуть. — говорит Нил и улыбка на его губах по-прежнему треснувшая.       — Тебе хотелось, чтобы тебя нашли. — Аарон произносит это быстрее, чем возвращает лицу прежнюю безразличность и Нил это замечает. Он понимает. Они оба понимают.       — Дядя как-то говорил, что до брака она была красивой, но я этого не помню. Для меня она всегда была строгой, тревожной и угловатой. Она была замученной и уставшей большую часть времени и со временем ее состояние начало ухудшаться. Она все чаще запиралась в своей комнате и иногда монотонно шептала себе что-то под нос. — Нил снова замолчал, но на этот раз не для того, чтоб подобрать слова, а чтоб перевести дух и подготовиться к тому, что скажет дальше. Он не говорил о матери уже давно, еще дольше он не вспоминал о том, как проходило его детство, и вываливать это вот так на малознакомого человека было тяжело. Возможно тяжелее, чем все, через что он прошел. — А потом я начал заниматься лякроссом. Она возила меня на тренировки и изначально я был счастлив просто выбраться из дома и провести время с ровесниками, но потом я посмотрел на нее, когда заработал первое очко и весь мир перевернулся. Она искренне улыбалась и смотрела на меня с гордостью. Я знаю, что ей было тяжело дома, потому что отец — жестокий человек, но она всегда приходила на мои матчи и болела за меня громче всех. Поле для лякросса стало единственным местом, где она так ярко и искренне улыбалась. Наверное, именно тогда я понял, что люблю этот спорт. Она сыграла в этом решающую роль. — Нил говорил об этом, как о самом ценном моменте своей жизни, как о сокровище, которое он готов защищать ценой собственной жизни, но его глаза остекленели, он будто находился не здесь. Он выглядел, как потерянный ребенок, которого так и не нашли. — А потом что-то произошло, и она разбудила меня ночью. Собрала вещи первой необходимости и выволокла меня из дома, сказав, что мы больше никогда сюда не вернемся. Она перестала улыбаться, и я перестал ее узнавать: она постоянно критиковала меня, поднимала руку и отгораживала от всех, кто пытался со мной сблизиться. Со временем я начал ее ненавидеть, но я так сильно любил ее… Все это разрывало меня изнутри, и я до сих пор не могу понять, что чувствую к ней.       — Ты никогда не думал, что не можешь разовраться в своих чувствах к ней, потому что винишь в произошедшем своего отца? Он ассоциировался у тебя с жестокостью? — Нил по-птичьи склонил голову набок, словно не понимал ни слова из того, что говорит Аарон, но кивнул, соглашаясь. — Возможно ли, что его образ так плотно сплелся в твоей голове с насилием, что ты переложил все это на мать, когда она срывалась на тебя?       — Звучит логично, но разве это не выглядит неестественным?       — Выглядит неестественным для кого?       — Я понял, вопрос отозван.       — Хорошо, но я понимаю, о чем ты. Тогда вопрос к тебе: что неестественного в том, что ты ненавидишь человека, который проявлял к тебе жестокость? Ты можешь любить свою мать, которая искренне болела за тебя на играх, но ненавидеть ту, что маниакально контролировала каждый твой шаг. Люди меняются и меняются наши к ним чувства. Ты можешь скучать по воспоминаниям и образу, который остался в твоей голове, но это не значит, что не можешь возненавидеть человека, когда изменится его отношение к тебе. Подумай над этим сейчас и скажи, что ты чувствуешь по отношению к своей матери.       И Нил снова молчал, уставившись куда-то за спину Аарона. На его лице мелькали тысячи самых разнообразных эмоций и Миньярд невольно видел собственное отражение в мужчине напротив. Их сеанс подходил к концу, но следующий клиент был только через полтора часа, так что Аарон собрался сидеть здесь и не дышать, пока Нил анализирует свои собственные чувства. Миньярд сможет прожить без обеденного перерыва, а вот сможет ли Джостен заговорить на эту тему еще раз — большой вопрос.       — Я благодарен ей за все, что она сделала для меня, и я правда думаю, что любил ее когда-то, но эти чувства исчезли в день, когда мы бежали из дома. Я цеплялся за прошлое, не мог понять, когда из матери она превратилась в мучителя и пытался оправдать все ее действия. Я боюсь и ненавижу ее. Не так, как отца, но это нечто близкое. Она предела мое доверие и нанесла слишком много психологического вреда, который я не могу отрицать.       — Ты молодец, Нил. Ты проделал большую работу.       — И мы закончим на этом сегодня? Даже без нового открытия обо мне на прощание и домашнего задания?       — Я все еще жду твой дневник снов, но да, на сегодня это все. Дай себе расслабиться немного, а для тяжелых познавательных фактов мы еще обязательно найдем время.       Нил довольно хмыкает и покидает кабинет, оставляя на столе полупустую бутылку, а Аарон тяжело валится в кресло. Отвратительный день, но победа Джостена сделала его немного лучше. Миньярд проводит слишком много параллелей между ним и их семьей, так что любое его достижение отдается в груди теплотой. Он знать не знал этого парня еще месяц назад, а сейчас искренне гордился тем, какие шаги он делает. Аарон становится слишком мягким, как сказал недавно Ники. Стареет.       

҉

      Сигарета дотлела до фильтра, когда Эндрю, наконец, заметил длинное тело Жана, выпадающее из бесконечного потока одинаковых костюмов-троек, вытекающих из здания Эдгара Гувера. Он собирался взять этого криминалиста с собой, чтобы он провел экспертизу на месте и необходимость сообщать о чем-то Ваймака отпала, но Миньярд почти жалел об этом решении. Не то, чтобы он ненавидел Жана, вовсе нет — он казался неплохим парнем, хотя бы потому что не тушевался под тяжелым, убийственным, взглядом Эндрю. Просто Жан — комок язвительности, отвратительного мурчащего акцента и перманентной ненавистью ко всему, что, кажется, передавалось генетически, судя по тому, что Кевин говорил о сестре Моро.       Но сегодня Жан заинтересованно пялился в свой телефон и не удосужился даже поздороваться, когда забрался на заднее сиденье Мазератти Эндрю, заталкивая свой рюкзачок криминалиста под ноги. Если бы Миньярд был хотя бы немного похож на Кевина в его эмоциональности, — он бы повесился, но сейчас не об этом — то обязательно бы прокомментировал это, но он, слава богу, не похож на Кевина, поэтому так же молча забрался на водительское сиденье и рванул по дорогам Вашингтона, чтобы через двадцать минут ворваться в кабинет брата.       Аарон, казалось, совсем забыл, что они договаривали о встрече, потому что вместо язвительных комментариев Эндрю встретил усталый брат. На обеспокоенный взгляд тот лишь пожал плечами, будто сбрасывая напряжение и снова собрался, заметив, что Эндрю не один. Аарон и Жан никогда не встречались раньше, так что пришлось скучно и односложно представить их друг другу прежде, чем приступить к выполнению цели сегодняшнего визита ФБР в эту кантору. Пока Жан, вооружившись какими-то своими приблудами, обратил все свое внимание к бутылке, на которую указал Аарон, Эндрю оттащил брата в дальний угол кабинета и заговорил на немецком.       — Что расскажешь?       — Ну, мы немного поговорили о его прошлом, но я не могу рассказать подробностей.       — Я спрашивал не о нем. — это прозвучало грубее, чем Эндрю хотел, но брат, кажется, даже не заметил этого, неуверенно пожав плечами. — Когда мы вошли, ты выглядел так, будто сейчас свалишься без сил. Что произошло, Аарон?       Губы Миньярда, который психотерапевт, приоткрылись, чтобы ответить на вопрос, но Жан, возившийся где-то на фоне, пораженно выругался, со звонким стуком бросая инструменты на стол. Эндрю хотелось спросить: «Какого хуя?», хотелось сказать: «Свали нахуй, не мешай», хотелось вернуть время вспять и оставить Жана в офисе ФБР или хотя бы за дверьми кабинета брата, но он лишь устало потер переносицу и вернулся к английскому.       — Что случилось, Моро? Не можешь справиться даже с тем, чтобы снять отпечатки? Мой брат проделал бόльшую часть нашей работы.       — Либо твой брат проебался, либо этого вашего Нила Джостена не существует.       — О чем ты, мать твою, говоришь? — Аарон напряженно сжал челюсти, готовясь к выпаду и Эндрю не мог понять, что задело брата сильнее: то, что кто-то может думать, что он способен проебаться, или то, что его обвинили в работе с несуществующим пациентом. В любом случае это было интересно, и он так же уставился на Жана, вопросительно выгнув бровь, как бы показывая, что ждет объяснений.       Моро поджал губы, неуверенно оглядываясь на бутылку, испачканную тушью для снятия отпечатков и кисточку, валявшуюся рядом. Казалось, он перебирал в голове возможные варианты ответа, но терпением Миньярды никогда не отличались, так что Эндрю, раздраженно фыркнув, подхватил бутылку и поднес к своему лицу. Сначала он ничего не заметил, потом присмотрелся получше и снова ничего не заметил, вот только на этот раз это заставило его губы изломиться в кривой усмешке. Интуиция, подобно изголодавшемуся зверю, утробно рычала внутри него, вызывая глухое удовлетворение и неподдельный интерес к Нилу Джостену. Эндрю был чертовски прав, когда решил вцепиться в этого мужчину и выяснить, что он скрывает.       — Господи, да что там такое? — Аарон вскинул руки, переводя взгляд с ухмыляющегося брата на задумчивого Жана и обратно, явно недовольный тем, что он до сих пор остается единственным человеком в этой комнате, который не знает, чем Нил вызвал такую полярную реакцию у агентов ФБР. А он, на минуточку, его лечащий врач.       — У твоего пациента нет отпечатков пальцев. — язвительно промурчал Моро. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но его оборвала трель собственного телефона. Недовольно цокнув, Жан ответил на звонок и его лицо вмиг преобразилось из язвительного в безразличное. Он кивнул кому-то, кто находился по ту сторону, и сбросил вызов, поворачиваясь к Миньярду, который не психотерапевт. — Еще одно тело. Прекрати глазеть на бутылку и поехали.       — Резкая эскалация, мне не нравится. — Эндрю задумчиво прикусил губу, отмечая, что раньше балтиморцы убивали раз в месяц или того реже, но сейчас это уже второй труп за три недели. Либо они преследуют какую-то цель, либо впали в психопатическое неистовство. Оба варианта не устраивали Эндрю, так что он, кивнув брату на прощание, ухватил Жана за рукав пиджака и потащил за собой в сторону выхода.