the abyss calls out to the abyss.

      

Глава 6 – …к бездне.

      Нож со свистом разрезает воздух, царапая щеку, когда шестилетний мальчик пробирается на кухню через гостиную поздней ночью. Он медленно оборачивается, сглатывает комок страха и смотрит на человека, замершего в дверях. Его хрустально-голубые глаза способны сковать льдом адское пекло, а мускулистые руки ломали кости провинившимся столько раз, что никто не мог сосчитать. Мальчишка оседает на пол, не в состоянии унять дрожь в ногах. Горничка, занимающаяся глажкой, испуганно дергается, но застывает на месте, не желая вызывать гнев своего хозяина. Натаниэль ее понимает, он видит, как дрожат ее руки, когда она отставляет раскаленный утюг в сторону и принимается складывать белье. Отец даже не обращает на нее внимания, уверенный в том, что она все равно не помешает. «Они никогда не вмешиваются» — напоминает себе мальчик и сжимает крохотные ладошки в кулачки.       — Что ты здесь делаешь, Натаниэль? — голос отца подобен грому в ясный день; он грубый и резкий, такой, что против воли сжимаешься в комок и медленно плавишься. Натаниэль не отвечает, потому что горло сковали едва сдерживаемые слезы ужаса, но он знает, что молчание воспринимается как серьезная ошибка. — Отвечай.       Отец подходит ближе и его рыжие волосы в свете лампы похожи на пожар — будто перед ним стоит сам дьявол. Натаниэль чувствует, как мозолистые пальцы царапают его череп и для него каждое прикосновение подобно ожогу четвертой степени, когда полностью уничтожаются все слои тканей вместе с нервными окончаниями. Мгновение — и его ноги отрываются от земли, а за волосы тянут так сильно, что сводит челюсть. Отцу не нравится молчание.       — Мне хотелось есть… — всхлипывает Натаниэль и получает удар по лицу. Он совершил уже две ошибки и впереди его ждет наказание. Отцу не нравится, когда он плачет.       — Разве ты заслужил? — спрашивает отец и замирает, потому что слышит шаги на улице. Сейчас около четырех часов утра и ему не нравится, что кто-то шастает по его территории.       Может, он чувствует что-то, поэтому отпускает волосы Натаниэля и мальчик валится на пол, инстинктивно отползая под стол; может, он хочет сделать что-то, но не успевает, потому что дверь выбивают и в дом вваливаются с ног до головы вооруженные люди. Они светят фонариком и тычут в лицо отца огнестрелом. Натаниэлю кажется, что он попал в цирк, потому что пугать Мясника оружием — величайшее клоунское представление.       — Натан Веснински, — говорит кто-то и отец медленно оборачивается; его широкое тело практически полностью закрывает дверной проем, пряча ребенка от любопытных глаз. — нам поступило анонимное сообщение об…       И Натаниэль перестал слушать, потому что наличие федералов в доме означало, что ему нужно спрятаться и сидеть так тихо, чтобы никто даже не подумал о том, что в доме есть ребенок. Боясь лишний раз двигаться, он на четвереньках уползает в самый темный уголок комнаты и дожидается, пока отец избавится от непрошенных гостей. Он слышит, как кто-то из агентов объясняет цель их визита, как отец громко и с чувством ругается, а потом все затихает. На секунду ему кажется, что дом снова опустел и Натаниэль предпринимает попытку встать на ноги, но шестилетнему ребенку так страшно, что тело непроизвольно сжимает судорога. Он задушено вздыхает, хватаясь за ногу, и холодный пот катится у него по спине. Он снова совершил ошибку.       Отец появляется в дверях и походит на загнанное животное со своим громким дыханием. Он издает нечеловеческий, как кажется Натаниэлю, рык и перехватывает из рук горнички утюг. За долю секунду мальчишка понимает, что сейчас произойдет, но не успевает среагировать — по комнате разносится запах жженой плоти и Натаниэль не может сдержать вскрика. Его кожа плавится от соприкосновения с раскаленным железом, но отца это только сильнее раззадоривает. Он плотнее прижимает утюг к чужому плечу и улыбается своей дьявольской улыбкой. Натаниэля тошнит, но он сжимает губы в тонкую линию и пытается не зайтись в рыданиях. Отец жжет его еще несколько минут, а потом скрытая дверь в подвалы приоткрывается и мальчику кажется, что его сердце пропускает удар.       — Ненавижу их приколы с предрассветными рейдами... — мычит Лола, поправляя свою неприлично короткую юбку; он поднимает взгляд от пола и ее лицо озаряется сальной улыбкой. — Что за вечеринка без меня?       Натаниэль чувствует, как ее глаза бегают по его телу и ему страшно, страшно, страшно. Он пытается не плакать, потому что тогда пытка не закончится никогда, но ему тяжело сдерживаться, находясь в тесной комнате с двумя чудовищами. Горничка испуганно пискнула, когда у нее забрали утюг, и в ту же секунду выскользнула из комнаты. Натаниэль понимает. Она не хочет оказаться на его месте. Никто не хочет этого.       Натаниэль сидит на полу, подогнув под себя ноги, и наблюдает, как отец берет в руки хлопковую тряпку и смачивает ее маслом. Его огромные руки жирно блестят, когда он вкладывает ее в ладонь мальчика. Он не понимает, что происходит, пока Лола молча не бросает отцу зажигалку. Пара холостых искр освещают его лицо и крохотный огонек оказывается в опасной близости к коже. Секунда — и пламя охватывает руку с зажатой тряпкой. Натаниэль кричит, он отбрасывает горящий предмет и баюкает раненую руку, слышит маниакальный смех над ухом и плачет, и плачет, и плачет.       Отец больно ударяет своим тяжелым ботинком по ребрам и приказывает Лоле увести ребенка в подвалы. Тело Натаниэль сотрясается в беззвучном крике. Он ненавидит подвал, ненавидит отца и Лолу, но все равно плетется за женщиной. Она с силой хватает его за раненое плечо и почти бросает его в комнату, обложенную плиткой. Отец не идет за ними следом.       — Ну-ну, Нати. — голос у нее приторно-сладкий, а улыбка химическая, надломленная, чертовски пугающая. — Что же ты сделал, что твой папочка решил подпортить это тельце?       Натаниэль вскрикивает, когда ее длинные ногти царапают поврежденную кожу. Он мечется, когда она грубо обрабатывает его ожог и накладывает повязку. Нарочито влажно она целует кусочек оголенной кожи около ключиц и Натаниэль тошнит. Он выворачивает собственные внутренности под ее леденящий смех. Она придерживает его голову за волосы и царапает череп ногтями, а потом что-то в ее улыбке трещит, и она опускает руку к ножнам на своих бедрах, обнажая лезвие. Оно металлически блестит и разрезает тлеющую футболку, а мальчик остается в одних лишь пижамных штанах.       Лола проводит лезвием по его коже.       Струится красная кровь, среди теней казавшаяся черной, и Натаниэль переводит дыхание. Ему больно, больно, больно. Он откидывает голову назад, чтобы она не видела его слез, и делает еще несколько глубоких вдохов.       — Ты так похож на него, Натаниэль. — почти благоговейно она смотрит на его раны, прежде чем надавить на лезвие еще раз.       И еще раз.       И еще.       И еще столько раз, что мальчик срывает голос и больше не может кричать.       На следующее утро во время тренировки Натаниэль не может уверенно держать нож и его снова запирают в подвале. Лола, как и всегда, сально улыбается и вертит в руке острое лезвие.       

҉

      Натаниэлю исполняется девять, когда он впервые оказывается на поле для лякросса. Он сильнее прижимает к своей груди форму и под недоумевающие взгляды товарищей по команде скрывается в душевых, чтобы переодеться. Он прижимается спиной к двери и щелчок замка звучит оглушительно громко в звенящей тишине обитой плиткой комнаты. Натаниэль кладет форму на раковину и торопливо стягивает с себя одежду, стараясь не смотреть в зеркало. Ему это не нужно, потому что он и так знает, как выглядит его тело. Ему это не нужно, потому что он видит свои огненно-рыжие волосы и льдисто-голубые глаза каждый раз, когда смотрит на отца.       За последние три года он ожесточился еще больше. Теперь ему не нравится не только молчание и слабость в виде слез, теперь он, кажется, ненавидит все, что есть в Натаниэле и стремится вырезать все его недостатки тупым ножом. Мальчик проводит кончиком пальцев по треугольном шраму на плече и все еще чувствует фантомный жар. Его тело истерзано пытками и тренировками, шрамы не расползаются только по предплечьям и лицу. Но, судя по тому, как плотоядно на него смотрит Лола, это ненадолго. Натаниэль рано или поздно должен будет умереть от ее ножа, а отец даже не вспомнит, что у него когда-то был сын. Потому что теперь он знает, что Натаниэль — это разочарование.       Может, расстроится Мэри. Натаниэль не уверен. С каждым днем его мать становится все больше похожа на безликого призрака. Она терпелива, и эта ее черта не досталась сыну. Натаниэль ничего не может сказать о ее жизни в качестве жены, потому что большую часть времени проводит прикованный в подвале, но ясно понимает, что она не имеет никакой власти над отцом и в отношении его методов воспитания. Даже Лола, как подручная его отца, имеет вес, но только не Мэри. Она запирается в своей комнате, боится смотреть в глаза и не вмешивается в то, что Натаниэлю причиняют вред. Он не злится. Он понимает. И его уже тошнит от этого понимания.       Натаниэлю всего девять лет, но он уже считает себя грязным и отвратительным. Он бесполезен, хотя учился обращаться с ножами с тех самых пор, как научился ходить. Он не нужен, хотя является единственным сыном своего отца, его точной копией во всем, что касается внешности. Он не принят в семью, потому что не испытывает удовлетворения, когда потрошит человека. При воспоминаниях об этом он сжимает кулаки и ему кажется, что это сжимается его сердце.       Ему едва исполнилось восемь, когда отец за волосы притащил его в подвал и заставил наблюдать за тем, как нож исчезает под чужой кожей. А потом вручил лезвие в руки Натаниэля. От перевозбужденной Лолы он узнал, что пытали они тогда Джонатана Пирса. Он — пустое место, мелкая сошка в иерархической система отца, но решил, что сможет украсть пару-тройку тысяч долларов.       «Мерзость» — думает Натаниэль, когда срезает татуировку с незнакомым именем с его плеча.       «Отвратительно» — думает Натаниэль, когда заживо снимает кожу с его предплечий.       Джонатан визжит и плачет, умоляет, чтобы это все прекратилось. «Конченый идиот» — думает Натаниэль, потому что отец не прощает ошибок и предательства.       Пирс тогда рассказал все, что знал, клялся вернуть все деньги с процентами, с ужасом глядел на восьмилетнего ребенка, сжимающего в руке окровавленный нож, и умер, обмочившись в собственные штаны. Лола тогда мерзко хихикала, запустив руку в волосы Натаниэля, а он сам ненавидел себя за то, что сделал. С того дня он каждый раз стоял по правую руку от Мясника и ассистировал. С того дня Мэри больше не гладила его по волосам и не читала сказок на ночь.       С того дня Натаниэль мечтал о смерти.       Паника не успевает увидеть свет, потому что кто-то крайне нетерпеливо стучит в дверь и требует, чтобы душевые освободили. Натаниэль испуганно дергается, выныривая из пучины воспоминаний, и торопливо натягивает на себя форму. На поле он выходит с гордо поднятой головой и сильно сжимает в руках клюшку. Натаниэль Веснински остается за пределами корта, сейчас матч будет играть обычный парень. Нападающий из младшей лиги. Новичок. На поле он окружен толпой ровесников; они все выглядят ненастоящими — улыбаются, прыгают на месте от нетерпения и машут куда-то в сторону лавочек для болельщиков. Ему ничего не остается, кроме как посмотреть в ту же сторону и глазами найти мать. Когда он замечает ее светлые волосы, мир уходит из-под ног. Мэри Веснински, до замужества Хэтфорд, смотрит прямо на своего сына и улыбается. Не так, как делает это при отце и его людях, не из вежливости и не из страха. Ее улыбка сейчас самая настоящая и искренняя. «Она гордится» — догадывается Натаниэль и выходит на корт. Звучит сигнальный звонок и начинается игра. Он получает пас и прорывается к воротам в мгновение ока. Защита противников рушится на глаза, когда они безуспешно пытаются угнаться за скоростью Натаниэля. Он тормозит перед самыми воротами, заносит клюшку и приносит своей команде очко — первое за матч — и оборачивается, чтобы посмотреть на мать. Она все еще улыбается ему и Натаниэль думает, что любит лякросс.       Со времен своего первого матча он живет от тренировки до тренировки, от матча до матча и жизнь становится чуть терпимее. Он постепенно учится отключаться во время работы с отцом, механически выполняет то, чему его учили и старается не допускать ошибок. Не из-за страха боли, а из-за того, что бегать со сломанными ребрами неудобно. Потому что держать клюшку обожжёнными пальцами тяжело. Потому что он не может позволить отцу оказывать влияние на его игру на его корте.       Потому что он хочет видеть, как Мэри улыбается.       

҉

      — Поднимайся, Натаниэль.       Мальчик подскакивает в своей кровати и инстинктивно тянется рукой под подушку, чтобы ухватиться за рукоятку ножа, но кто-то с силой дергает его за волосы и пережимает рот ладонью. В комнате все еще темно и единственный источник света — луна, но даже так Натаниэль может разглядеть исхудавшее лицо матери. Ее кожа бледная, под глазами залегли глубокие почти черные тени. Она отнимает свою костлявую руку от его лица и кивает в сторону шкафа, безмолвно приказывая собирать вещи. Натаниэль не знает, куда они едут и зачем, но торопливо бросает в рюкзак несколько штанов, а затем Мэри недовольно цокает, отталкивает его в сторону и принимается перебирать его шкаф самостоятельно.       — Мам, что… — начинает он, но щеку моментально опаляет болью. Мэри смотрит на него, ее глаза горят гневом, она дышит, как загнанный зверь и прижимает указательный палец к губам, приказывая молчать. Натаниэль больше не пытается спрашивать.       Мэри сама рассказывает ему обо всем, как только они садятся в машину и оставляют семейное поместье Веснински за спиной. Она прикуривает сигарету, сжимает тонкими пальцами руль и смотрит на дорогу. Она говорит, что больше не может оставаться в этом доме, что это небезопасно и они должны были бежать раньше, но Натаниэль был слишком мал, чтобы выполнять необходимые для выживания действия. Она говорит, что они все это время жили в страхе и насилии из-за Натаниэля. А еще она говорит, что Натаниэль теперь мертв и его зовут Крис.       — Повтори. — приказывает она, оглядываясь на него через стекло заднего вида.       — Меня зовут Крис. — повторяет мальчик, избегая смотреть матери в глаза. Ложь катится по его горлу, оставляя после себя неприятный привкус, но он сглатывает и пытается смириться со своим положением.       Так начинается их бегство длинною в жизнь. Все начинается с Криса, а потом продолжается в веренице других — Август, Стефан, Алекс и еще куча имен, которые нельзя было забывать. Мать не позволяла им использовать одно и то же имя дважды. Натаниэль теряется в них, но одно остается неизменным — Абрам. Второе имя, данное ему при рождении и не потерянное до сих пор. В хорошие дни, когда мать не поглощена своей паранойей и манией преследования, она, как раньше, треплет его по ломким крашенным волосам и ласково зовет Абрамом, показывая, что на какое-то время они в безопасности. А потом начинается новый день, и они снова бегут. В другой город, штат, страну — и так по кругу.       Натаниэлю исполняется шестнадцать, когда они возвращаются в США. К этому времени они сменили уже больше девятнадцати личностей, побывали в Австрии, Германии, Швейцарии, Франции, посетили Японию и Италию. К этому времени Натаниэль начал говорить на немецком, французском, японском и итальянском. Для шестнадцатилетнего парня — хороший результат, но все портит тот факт, что он почти перестал говорить, сгибаясь от напора Мэри, как молодое деревце. Они уже шесть лет в бегах и с каждым днем Мэри все глубже и глубже тонет в своей паранойе. Иногда, когда Натаниэль говорит, она видит в нем отца и бросается на него с кулаками. Иногда ей кажется, что люди Мясника где-то рядом и любое неосторожное слово Натаниэля может убить их. Может, она и права, потому что в Сиэтле отец все же нападает на их след.       Они просыпаются от шагов за окном. Натаниэль чувствует, как мать, прижимающаяся к его спине, дергается, и автоматически просовывает руку под подушку, хватаясь за дуло пистолета. Мэри хватает со стола кобуру и в этот момент в дом вваливаются Лола с Ромео на прицепе. Секунду они все стоят неподвижно, а потом начинается перестрелка. Натаниэлю попадают в плечо, но он лишь коротко вскрикивает, в отместку отстреливая Ромео колено. Он верещит, привлекая внимание Лолы, которая зажала Мэри в углу. Мать не теряется и, ударив противницу по лицу прикладом, ныряет в ближайшую комнату, утягивая за собой Натаниэля. Они закрывают за собой дверь, подпирая ее стулом, и прыгают в окно, царапая открытую кожу о выбитое стекло.       Оказавшись в машине, Мэри сдавленно ругается и прижимает руку к боку. Только сейчас Натаниэль замечает уродливое пятно крови, которое ползет по ее одежде, и холодный пот прошибает его затылок. Мэри задирает рубашку и, бегло осмотрев рану, смотрит на сына. Они оба понимают, что это не простая рана. Пуля прошла на вылет и зацепила внутренние органы. В лучшем случае у них есть несколько минут, может — час, после чего наступит шок и смерть. Натаниэль задыхается, когда меняется с матерью местами и прыгает за руль, когда слышит чавканье крови под своими ногами и когда мать пытается прижечь рану, чтобы дать себе хоть немного больше времени. Они оба знают, что это бесполезно, но не оставляют попыток. В салоне отвратительно воняет жженой плотью.       Через какое-то время Мэри начинает бредить; она истощена и почти не может двигаться, потеет и не может сдержать трясущиеся руки. Она смотрит куда-то сквозь и говорит, что ей холодно, но место входа и выхода пули кажется раскаленным. Натаниэль сжимает в руках руль и не знает, что ему делать. Он мечется между желанием помочь и осознанием того факта, что остановка может привести к смерти их обоих. Кажется, сквозь дымку агонии Мэри тоже это понимает, поэтому собирается с силами и тихо хрипит:       — В бардачке новые документы. Теперь тебя зовут Нил Джостен. — она заходится кашлем и Натаниэль видит, как из уголка ее рта течет кровь. — Повтори.       — Меня зовут Нил Джостен. — шипит он, после чего повторяет чуть громче. — Меня зовут Нил Джостен.       Мэри напоминает ему правила, которые, кажется, выцарапаны на подкорке его мозга:       — Не останавливайся.       И:       — Не привязывайся.       И:       — Будь кем угодно, но не собой. И не будь кем-то слишком долго.       А потом шепчет на грани слышимости:       — Увези нас отсюда.       Она говорит «нас», но затихает, когда они подъезжают к побережью тихого океана в Калифорнии. Натаниэль глушит двигатель и глубоко вдыхает прежде, чем находит в себе силы, чтобы оглянуться на мать. Мэри, которая еще несколько миль назад бормотала что-то себе под нос, мертва и это осознание бьет по Натаниэ– бьет по Нилу так сильно, что он вываливается из машины и оседает на колени. Его тошнит, и он впервые за всю свою жизнь позволяет себе кричать в волю. Ему плевать, что его могут найти. Плевать, что он может умереть вслед за матерью. Плевать, что все годы бегства могут оказаться пустышкой. Не прошло и часа со смерти Мэри, а он уже нарушил запрет на крик. Может, он и правда был паршивым сыном.       Нил не может сказать, сколько он сидит, зарывшись ногами в песок, пока в машине рядом остывает труп его матери, но на заброшенный пляж плавно опускается ночь и ему нужно отсюда убираться. Он поднимается на ноги, покачиваясь из стороны в сторону, и открывает пассажирскую дверь. Его снова тошнит, когда он прикрывает глаза Мэри ладонью, но он поглатывает это и переносит ее тело на водительское сиденье, игнорируя то, с каким трудом кожа отходит от кожи. Осматривает машину и забирает все, что может ему пригодиться. Его взгляд цепляется за пачку сигарет, которые так часто в последнее время курила мать. Он забирает и их тоже. Нил обливает машину бензином и, подняв глаза к небу, бросает горящую спичку в салон. В темноте ночи машина кажется разбушевавшимся огнедышащим драконом, но Нил отмахивается от этой мысли. Эта машина — поминальный костёр для его матери. Он почти открывает свой рот, что сказать что-то на прощание, но одергивает себя: его матери не нужна панихида. Она не поможет ей очиститься от грехов, освободиться от страданий и обрести покой и благодать в загробной жизни, потому что загробной жизни нет. Бога нет. Свободы нет. Восход солнца, смерть, Абрам — вот что действительно существует.       Нил отходит чуть дальше, опасаясь взрыва, и прикуривает сигарету. Отчаяние проглатывает его с головой. Может быть, дело в пулевом ранении в его плече, или во всей этой ситуации, но он вдруг очень испугался, что заплачет. Он не помнит, когда плакал в последний раз, и уж точно не собирался делать это на заброшенном пляже Калифорнии, наблюдая за тем, как огонь пожирает труп его матери. Ему нужно было убираться отсюда нахуй. С этого пляжа, из этого штата, из этой страны, из этой вселенной, чтобы быть в безопасности.       Что-то в машине с глухим звуком взрывается и по пляжу расползается запах жженой плоти и волос. Нила тошнит, и он выворачивает свои внутренности, хотя он не уверен, что ему есть, чем блевать. Он вспоминает улыбку матери и… О, ну прекрасно. Ну просто ахуенно, потому что теперь Нил на самом деле плакал. Прежде, чем он смог остановить себя, его глаза предательски защипало, и он хотел свернуться калачиком и оградить себя от всего этого. Но боль в многострадальном плече делала это невозможным, и все, что ему удалось, это уткнуться измазанным лицом в колени и полностью потерять над собой контроль.       Он даже не знал, почему именно плачет, и был так чертовски зол на себя из-за этого: его отец наступает ему на пятки, мать только что умерла, а он рассыпается на кусочки, ногами зарывшись в песок. Осознание этого факта заставило его плакать еще сильнее. Он ненавидел это. Это было похоже на то, как он чувствовал себя, пытаясь отмыть с себя следы своего падения. Как он пытался оттереть кровь после своего первого убийства. Как Лола касалась его израненной кожи и похабно облизывалась. Как мир уходил у него из-под ног и Нил больше не мог этому сопротивляться. Это было похоже на смерть.       Он разбит вдребезги и слезы были почти дикими. Он больше не мог придушить их, как бы ни старался. Не мог больше сдерживаться. Но теперь он хотя бы знал, почему он плачет. Он плакал, потому что был сломлен и хотел умереть. Потому что ему приходится в одиночку избавлять от трупа человека, который был для него всем миром. Он плакал о себе, хотя никогда ни по кому не плакал. Он плакал из-за маленького мальчика, который был растерян, обижен и ничего не понимал. Он плакал по ребенку, которого истязали и разрушали изо дня в день. Он плакал по подростку, который зашивал свои раны и перезаряжал огнестрел в своих руках. Он плакал об утраченной семье, которой у него, по сути, никогда и не было. Он плакал о матери, которая пыталась его спасти, но так и не смогла, потому что Нил растерзан, и каждая клеточка его тела болит и кровоточит. Ничто не может справить это. Никто.       Он оплакивал то, что всю сознательную жизнь избегал человечества. Он оплакивал то, что к своим шестнадцати все его навыки сводятся к банальному выживанию и он понятия не имеет, что делать дальше. Раньше за ним стоял отец, который указывал на то, что ему делать, после побега там была мать, которая не выпускала его из своего поля зрения ни на секунду и маячила на периферии. Даже ночью, во время сна, они тесно прижимались друг к другу спиной, чтобы создать хотя бы иллюзию безопасности.       Нил плакал, потому что он потерян и разбит, он одинок и не знает, как ему жить дальше.       И есть ли вообще смысл пытаться.       Он сидит на медленно остывающем песке, плачет и выкуривает сигарету за сигаретой так долго, что на месте машины остается только пепелище и металлический каркас. Нил поднимается, разминает затекшие ноги и вытаскивает обгорелые кости матери. Смотрит на них непозволительно долго, после чего закапывает так глубоко, как только может. Вместе с ней он хоронит Натаниэля, Криса, Стефана, Алекса и еще шестнадцать других имен. Он хоронит с ней часть себя, не решаясь загадывать: хорошая или плохая его часть навсегда похоронены на пляже в Калифорнии. На том самом пляже, где рождается шестнадцатилетний Нил Джостен.       

҉

      Сигарета дотлела до фильтра — Нил Джостен не сделал ни одной затяжки. Он нуждался не в никотине, а в едком дыме, который напоминал о матери. Если вдыхать медленно, почти ощущаешь призрачный запах бензина и гари. Смесь вызывала отвращение и облегчение одновременно; по позвоночнику пробежала колкая дрожь. Болезненная волна прокатилась по кончикам пальцев и столкнула вниз кусочек пепла. Он упал под ноги Нилу, на трибуны, и тут же исчез, подхваченный ветром.       Нил посмотрел на небо, однако в мощном свете прожекторов звезды поблекли. Он, не в первые, задался вопросом: смотрит на него сверху мать? Хоть бы нет. Она бы на нем живого места не оставила, если бы увидела, как он тут киснет и мается. В бегах нет места чувствам, все, что от него требовалось — приложить все усилия для того, чтобы прожить как можно дольше и он уже сильно проебался. Снова. Милпортская школа стала его пристанищем на добрые два года, и никто здесь не задавал вопросов, почему семейства Джостенов не видно на играх и почему Нил все чаще ночует в школьной раздевалке.       Не то, чтобы ему негде было жить; дело, скорее, в его нелегальном положении. Милпорт постепенно вымирает, а это значит, что на продажу выставлены десятки домов, которые никто никогда не купит. Прошлым летом Нил как раз облюбовал один из таких домишек в тихом районе, заселенном в основном пенсионерами. Соседи редко отрывались от своих уютных диванов и ежедневных мыльных опер, но, приходя и уходы, Нил все равно рисковал попасться. Как только до людей дойдет, что он занял жилье незаконно, сразу начнутся неудобные вопросы, ответы на которые давать слишком рискованно, так что проще пробраться в раздевалку и переночевать там. Почему тренер смотрит на это сквозь пальцы и не стучит администрации школы, Нил не знал и предпочитал не спрашивать.       Тренер Эрнандес — безобидный тип, который не ругал Нила за пристрастие к сигаретам и старался не лезть в его личную жизнь, за что Нил был благодарен. Однако после сегодняшнего матча он вдруг позвал Нила в свой кабинет, крохотную каморку в самом темном углу, и указал своими жирными мозолистыми пальцами на спортивный контракт. Нил тогда по-собачьи склонил голову к плечу в недоумении, и Эрнандес объяснил, тяжело вздохнул. Его раскатистый голос эхом отражался от стен кабинета, когда он рассказывал, что такое спортивный контракт и почему Нилом заинтересовался университет. «Чушь собачья, — фыркнул он в ответ. — Никто не набирает игроков в Милпорте. Люди вообще не знают, где это». Эрнандес настоял и вручил контракт ему в руки, выставляя из кабинета. Именно поэтому Нил сейчас сидел на стадионе и прожигал кипу бумаг взглядом.       Поражение в домашнем матче выбило Милпорт из чемпионата штата всего за две игры до финала. Подойти так близко и откатиться так далеко. Бам! — и сезон окончен. Рабочие уже начинали снимать прозрачные щитки из оргстекла и расстилать искусственное травяное покрытие. Когда они закончат, глазам вновь предстанет обычное футбольное поле и ничто не будет напоминать о лякроссе до самой осени. Смотреть на это было больно, но Нил не отводил взгляда.       Он затушил сигарету о ступеньку и щелчком отбросил мятый окурок в сторону. На папке черным маркером были выведены его имя и фамилия. Он уже хотел открыть ее, но потом подумал: а какой в этом смысл? Человека, которого пригласили в команду, вообще не существует. Через пять недель Нил окончит школу, а через шесть будет очень далеко отсюда, сменит и место жительства, и имя. Неважно, что ему понравилось быть Нилом Джостеном. Он и так здесь слишком задержался. Это становится слишком опасным.       По большому счету, к такому образу жизни Нилу не привыкать. Последние восемь лет он провел в бегах, нанизывая одну ложь на другую, путая следы. От его настоящего имени его отделяло двадцать фальшивых, и он знал, что случится, если кто-нибудь все же отследит между ними связь. Стать членом университетской команды — значит не просто застрять на одном месте, а оказаться в центре внимания. Тюрьма не сдержит его отца надолго, и в матче-реванше Нилу просто не выжить. Арифметика проста, но она не делает выбор легче. Контракт — верный билет в будущее, которое ему не светит и о котором он мечтает до боли в сердце. На краткий миг Нил возненавидел себя за решение играть в сборной Милпорта. Ему нельзя было возвращаться на поле. Говорила же мать, что он должен завязать с лякроссом. Предупреждала, чтобы он не высовывал носа, чтобы «болел» издалека, а он не послушал и оказался на перепутье. Но что ему еще оставалось делать? После смерти матери он приткнулся в Милпорте, потому что не знал, как жить дальше, вот и все. У него не осталось ничего, кроме лякросса, и теперь, заново почувствовав вкус игры, он уже не представлял, как от нее отказаться. Подпись появилась на последней странице быстрее, чем Нил взвесил все «за» и «против».       Мать из раза в раз называла его идиотом, жаждущим смерти. Раньше Нил отрицал это, но как только его самолет сел в аэропорту на северо-востоке Южной Каролины, он понял, что все это время Мэри была права.       

҉

      Первый курс Нила в университете Пальметто подходит к концу, но он все еще держит своих товарищей по команде на расстоянии вытянутой руки, плохо спит и шарахается от резких движений рядом со собой. Их тренеру совершенно плевать на команду, потому что они никогда не поднимались выше шестнадцатой строчки в рейтинге, а его капитан, старшекурсник-торчок, волновался только о том, где бы ему раздобыть дозу. Еще был Мэтт Бойд — чрезвычайно громкий защитник и сосед Нила по комнате. Он похож на плюшевого медведя и, кажется, был единственным, кто заставлял Нила почувствовать, что кто-то действительно считал его личностью. Он спрашивал, кем бы Нил хотел работать после выпуска, о его любимой еде или о том, чем ему нравилось заниматься. По началу Нил был в ужасе, но чем дольше он жил в одной комнате с этим парнем, тем больше ему это нравилось. Нравилось быть самым обычным студентом и заводить друзей.       В комплекте с Бойдом шла Дэн Уайалдс, капитан женской сборной университета по лякроссу. Она была хорошей и тоже довольно быстро выгрызла себе место подле Джостена, но Нилу хотелось, чтобы она перестала на него давить. Она пугала своей почти материнской опекой во всем, что касалось Нила. Он несколько десятков раз говорил ей, проглатывая паническую атаку, что он в порядке, но она оставалась непреклонной. Может, сказалось то, что она вытащила Мэтта из наркотической зависимости и продолжала быть для него якорем, пока в соседней комнате буквально сидели наркоманы. Может, она просто видела в Ниле фигуру своего младшего брата, но точка кипения была пройдена в тот момент, когда она попыталась оттащить Нила от Люка, их нынешнего капитана. Тогда Нил на самом деле взорвался, потому что он мог постоять за себя.       — Знаешь, Дэн, — прошипел он, вгоняя кухонный нож в руку Люка. — с каким звуком отрезают ногу от тела? С тем же самым, какой можно услышать, когда мясник в лавке разделывает говядину. Это мясо, Дэн. Ничего, кроме мяса, блестящего от жира и крови, с прожилками мышц и связок. — Люк в его руках дернулся, чуть глубже насаживаясь на нож и закричал.       Дэн, стоящая в трех шагах от них, прижала руки к груди, готовясь к чему-то.       — По началу каждый кричит так, как обычно кричат люди, но в конце концов они начинают верещать, как животные — долго, громко и отчаянно. Каждый человек делает это. Даже те, кто храбрятся, даже те, кто плюют в глаза смерти. Они все кричат. Каждый из них. — нож с противным чавканьем вышел из руки Люка и Нил, небрежно обтерев его от толстовку все еще скулящего на полу старшекурсника, двинулся в сторону своей комнаты, задевая Дэн плечом. — Я не твой ребенок и не нуждаюсь в защите, Дэн. Я могу справиться со всем самостоятельно.       Скрываясь в тот раз в ванной комнате, он было решил, что избавился от этих двоих, оттолкнул так далеко, как только смог, и это казалось чем-то привычным, безопасным — отталкивать от себя людей. Ему стало легче, гнев приутих, оставляя после себя пепелище, а потом Нил взглянул в зеркало. Его волосы все еще были окрашены в цвет вороньего крыла, а льдистые глаза перекрывали цветные линзы, но на долю секунду ему показалось, что он увидел отражение своего отца. Желчь подкатила к горлу, и Нил пережал рот ладонью, чтобы не закричать.       Он ударил по зеркалу свободной рукой и мир, покачнувшись, исчез.       

— Ты так похож на него,

Натаниэль.

      — Нил, чувак! О, блять! Дэн!       

— Твое тельце такое

уродливое, но вот твои глаза…

      — О боже, Нил!       

— Перекрась свои

волосы сейчас же, Крис.

Я не могу смотреть на тебя без тошноты.

      — Нил, где бы ты ни был сейчас, возвращайся. Ты с нами, дорогой. Ты здесь.       

— Ты станешь моим приемником,

Младший.

      Он чувствует, как кто-то зарывается пальцами в его волосы, но не царапает череп, как это делала Лола, а просто путает пряди на затылке, невесомо касаясь кожи. Нил ощутил чьи-то сильные руки на своей груди и невольно откинулся назад, прислоняясь спиной к груди человека позади себя. Его собственные руки повреждены и кровоточат, а шея горит от того, как сильно он вонзал ногти в собственную плоть. Он все еще сидел на полу в своей ванной, Мэтт обнимал его со спины, а Дэн, сидевшая перед ним на коленях, гладила его волосы.       

— Рано или поздно

тебе понравится это.

      — Привет, Нил. — мягко улыбнулась она. — ты с нами?       

— Тебе не удастся бегать

от меня всю жизнь.

      — Не отпускай. — просит Нил. Его голос дрожит и ему кажется, что он стоит на краю бездны, а руки Дэн и Мэтта — единственное, что удерживает его от падения. — Не отпускайте меня.       

— Я скучаю, младший.

      — Мы держим тебя, приятель. — говорит Мэтт из-за его спины и Нил чувствует, как руки обнимают его крепче. — Мы с тобой.       

— Они умрут из-за тебя.

      Он не знал, как долго они просидели вот так — прижавшись друг к другу, но дрожь начала отступать, мир перед глазами становился четче, а голоса, звенящие в голове, наконец, утихли. Он медленно вздохнул, но вздрогнул, когда Мэтт ослабил хватку. Он упадет. Он упадет и потянет их за собой. Он–       — Мы с тобой, дорогой. Дыши, мы тебя не оставим.       Он позволил им уложить себя на диван, и Дэн игралась с его волосами, пока, наконец, он не уснул. А на следующий день они все делали вид, что этого не произошло, но старались держаться рядом на случай, если понадобится помощь. Дэн пару раз спрашивает о его самочувствии, но Нил смотрит на нее так внимательно, что она понимает: ответа не получит. Больше эта тема не поднимается. Хотя бы потому, что иногда во сне Нил кричит так громко, что почти не верится, что он действительно может спать. Но ни Мэтт, ни Дэн не рассказывают ему про это. Как не рассказывают про то, как отчаянно он прижимает их к себе, вжимаясь так сильно, будто правда верит, что это может помочь. Так происходит периодически. Их дружба крепнет и Мэт чувствует, будто пытается спасти нечто драгоценное каждый раз, когда на кровати рядом с ним Нил попеременно задыхается от крика, а потом медленно успокаивается в его руках. И каждое утро после проходит так, будто ночи никогда не существовало. Так они находят семью друг в друге, не обращая внимания на прошлое. Так они понимают, что протащат друг друга через всю жизнь.       Так, когда они все трое выпускаются из университета, а Мэтт и Дэн принимают решение перебраться в Вашингтон, Нил, почему-то оказывается с ними. Его пугает большой город и количество людей в нем, но Дэн находит ему неплохую квартиру, а Мэтт, усевшись за руль своей машины, колесит по всему городу, чтобы доставить Нила на очередное собеседование. Так Нил становится бариста в кафе «Лис», так знакомится с Мелиссой и так его новообретенный мир начинает рушиться у него на глазах. Так он оказывается в офисе ФБР в окружении профайлеров (тяжелый вздох) и так начинает вынашивать план по убийству одного конкретного агента (очень тяжелый вздох).       Ему нельзя было возвращаться на блядский корт. У этого действия слишком много последствий, чтобы он мог справиться со всем самостоятельно.